Агрессоры могут использовать пропагандистские инструменты для инверсии ролей, выставляя собственные наступательные действия как вынужденную меру самообороны. Заявляя о фиктивных угрозах со стороны местного населения или внешних сил, агрессор конструирует ложный нарратив, в котором он выступает исключительно защитником собственных интересов или безопасности. Это позволяет морально оправдать вторжение и переложить вину за эскалацию насилия на колонизируемое общество.
Оккупационная администрация Российской империи лишала коренное население статуса легитимного противника, применяя инверсию смыслов: историк Я. З. Ахмадов констатирует, что законная оборона маркировалась криминальными терминами, и «Антиколониальные и антифеодальные выступления населения Чечни, именуемые в официальных документах 'шалостями', 'грабежами' и 'убийствами', воспринимались российским самодержавием как вызов и оскорбление»[1], что служило формальным поводом для карательных действий.
Российская империя перекладывала вину за учинённое ею разорение на сам пострадавший народ. В прокламации обитателям Чеченской земли главнокомандующий на Кавказе генерал Тормасов представил погром 1807 года как следствие действий самих жителей: «набеги и хищничества, кои вы производили в пределах России, навлекли на вас праведный гнев… сами вы были причиною постигшего вас в третьем году несчастия», — и пригрозил новым вторжением, «чтобы внести к виновным меч и пламя», предлагая «милость» в обмен на подчинение[2].
Эксплуатация трагедии в Одессе для создания государственного пропагандистского мифа и инверсии ролей: реальная картина по данным ООН - столкновения «между сторонниками единства и сторонникам федерализации Украины, в результате которых погибли 48 человек», при этом расследование не завершено и «к ответственности до сих пор никто не привлечен»[3]. Эта трагедия использовалась как моральное оправдание дальнейшей агрессии - тем же приемом, что и фейк о «распятом мальчике», по которому «нет никаких доказательств, подтверждающих утверждение Пышняк»[4].