Процедуры

Вторжение регулярной армии РФ и массированные ракетно-авиационные удары по украинским городам: «24 февраля 2022 года президент Российской Федерации Владимир Путин объявил о своём решении провести в Украине „специальную военную операцию" ради её „демилитаризации и денацификации". В тот же день российские войска пересекли границу Украины в различных пунктах, в том числе через Беларусь, и начали атаки с суши, с воздуха и с моря»^[1]. Комиссия ООН расследовала события февраля-марта 2022 года в Киевской, Черниговской, Харьковской и Сумской областях^[1].

Целенаправленные массовые убийства людей без разбора их этнического происхождения исключительно по факту их принадлежности к украинскому гражданству и государству^[2].

Тотальный информационный контроль и запрет называть вторжение войной - официально оно объявлено «специальной военной операцией», целью которой названы «демилитаризация и денацификация»^[1]. Информационное прикрытие энергетического террора строилось на версии «ответа»: «Сейчас много шума по поводу наших ударов по энергетической инфраструктуре соседней страны. Да, мы делаем это. Но кто начал?»^[3].

Масштабные операции спецслужб РФ по кибершпионажу, перехвату данных (в том числе через взлом публичных сетей Wi-Fi) и скрытому развертыванию деструктивного ПО против украинских организаций и граждан^[4][5].

Целенаправленное возвращение захваченным городам и улицам старых советских или имперских названий (в частности, переименование Бахмута в Артемовск) для стирания украинской национальной памяти и визуальной интеграции в пространство РФ.

Принуждение жителей оккупированных территорий к получению российских паспортов: «политика массового предоставления российского гражданства жителям оккупированных районов Херсонской, Запорожской, Донецкой и Луганской областей усугубила там обстановку принуждения», причем «тем, кто отказывался от российских паспортов, отказывали в доступе к публичным услугам, прежде всего к социальному обеспечению, здравоохранению и образованию, и они рисковали остаться без работы» и «сталкивались с повышенным риском произвольного задержания при пересечении блокпостов»^[6].

Искусственное изменение демографического состава населения на оккупированных территориях (например, в разрушенном Мариуполе) путем стимулирования переезда граждан РФ и массовой скупки ими жилья на фоне выдавливания коренных жителей.

Российские оккупационные администрации с апреля 2022 года метили захваченные территории имперскими знаками - в камне и в бумаге. В Херсонской области до вторжения было демонтировано более 110 памятников Ленину и практически ни одного не осталось; после оккупации захватчики поставили десять новых: первый в Геническе в апреле 2022 года - первый памятник Ленину на территории Украины после 2014 года, - а в конце того же месяца монумент вернули на постамент у горсовета в Новой Каховке^[7]. В Мариуполе 5 мая 2022 года открыли памятник женщине с красным флагом, а церемонию опубликовал в своём телеграм-канале секретарь генсовета «Единой России» Андрей Турчак; площади Воинов-Освободителей, названной в честь освобождавших город от нацистов, оккупанты вернули советское имя «площадь Ленинского комсомола»^[8]. Параллельно оккупационная администрация обклеивала территорию баннерами: в Херсоне и Новой Каховке висели русскоязычные щиты «Россия здесь навсегда!», «Херсон - навеки с Россией», «Херсон - русский город», и для них купили за двадцать центов на фотостоке снимок украинского фотографа Анны Пасичник - её сын Ярослав с подругой в вышиванках на рапсовом поле Киевщины, - дорисовав за спинами детей российский флаг^[9]. В Балаклее на Харьковщине оккупанты заклеили городской баннер: сначала повесили поверх «Україна і Росія "едины"», затем плакат с триколором и надписью «Мы с Россией один народ!». 10 сентября 2022 года украинские военные сорвали триколор - а под ним открылись строки Шевченко, простоявшие под оккупацией всё это время: «Борітеся - поборете! Вам Бог помагає! За вас правда, за вас слава, і воля святая!»^[10]. Знаки продержались до деоккупации: 11 ноября 2022 года плакат «Россия здесь навсегда» в освобождённой Белозерке Херсонской области сорвали местные жители - видео опубликовал телеграм-канал «Николаевский Ванек»^[11].

Публикация манифеста «Об историческом единстве русских и украинцев» (июль 2021), конструирующего псевдоисторический миф: «русские и украинцы – один народ, единое целое», а современные границы объявляются результатом того, что «действия большевиков по отторжению от России её исторических территорий преступным актом не считаются»^[12]. В той же статье описывается, как Ленин лично «убеждал» руководителей Донецко-Криворожской республики «действовать в составе Советской Украины», а ЦК РКП(б) постановил «создать на съезде „одно правительство для всей Украины"»^[12]. Накануне вторжения тезис доведён до предела: в обращении 21 февраля 2022 года Путин объявил, что «современная Украина целиком и полностью была создана Россией, точнее, большевистской, коммунистической Россией», а страну назвал «Украина имени Владимира Ильича Ленина» - «Он её автор и архитектор»^[13].

Официальный отказ украинской нации в праве на самостоятельную государственность: статья главы РФ прямо декларирует, что «подлинная суверенность Украины возможна именно в партнёрстве с Россией», а «стена, возникшая в последние годы между Россией и Украиной», объявляется расколом «между частями, по сути, одного исторического и духовного пространства»^[12].

Статья Д. Медведева, зампреда Совбеза РФ, в «Коммерсанте» (11 октября 2021), маргинализирующей украинское руководство: «нам с вассалами дело иметь бессмысленно. Дела нужно вести с сюзереном», «во главе Украины стоят слабые люди, которые стремятся только к тому, чтобы набить свои карманы», а переговоры с ними «абсолютно бессмысленны»^[14]. Украинского президента там же сравнили с гипотетическим евреем на службе в СС^[14].

Тотальная индоктринация российского общества идеями философа И. Ильина (так называемый «белый фашизм») и превращение концепта «Русского мира» в государственную идеологию (рашизм), обосновывающую культурное превосходство и экзистенциальное право метрополии на насилие над соседями^[2].

Ведение войны чужими руками: переход границы вооружённой группой, захват Славянска и формирование «ДНР»/«ЛНР» с присланным из Москвы руководством. Командир отряда признал: «практически маховик войны, которая до сих пор идет, запустил наш отряд», и «спусковой крючок войны все-таки нажал я»^[15]. Управление ООН по правам человека фиксировало, что «группы вооруженных людей незаконно произвели хорошо организованный и скоординированный захват общественных зданий и отделений милиции и служб безопасности»^[16]. Руководство «республики» с самого начала было московским: «Александр Бородай - первый премьер-министр ДНР, в 2014 году передавший полномочия Александру Захарченко», москвич, выросший «в интеллигентной московской семье»^[17]. Теми же формированиями весной-летом 2014 года пытались взять Мариуполь: «в основном на Мариуполь наступали «отпускники»», то есть российские военные, а об итоге он же говорит: после их ухода «зыбкая осталась и линия фронта, и возможности»^[15]; 13 июня город был отбит украинскими войсками.

Массированная кампания по конструированию фейков для расчеловечивания украинцев: в эфире государственного телеканала утверждалось, что «украинские вооружённые силы согнали жителей города на центральную площадь и публично казнили маленького мальчика и его мать», однако «нет никаких доказательств, подтверждающих утверждение Пышняк», а опрошенные жители Славянска рассказ не подтвердили^[18]. Тем же методом сфабрикована «гибель 10-летней девочки» в Петровском районе Донецка (март 2015): корреспонденты BBC на месте установили, что такой девочки никогда не существовало^[19]. Параллельно шла операция по сокрытию ответственности за уничтожение рейса MH17: Минобороны РФ «выступило с серией противоречащих друг другу заявлений, возлагающих вину за уничтожение Boeing 777 на Украину, а не на Россию или руководимых Россией сепаратистов», а замминистра обороны публично повторил «сфабрикованное утверждение, возникшее в Twitter, о том, как испанский авиадиспетчер по имени Карлос видел два украинских истребителя рядом с MH17»^[20].

Использование связанной со спецслужбами хакерской группировки для взлома программного обеспечения украинских артиллеристов: «файл 'Попр-Д30.apk' был связан с легитимным приложением, изначально разработанным внутри Украины офицером 55-й артиллерийской бригады Ярославом Шерстюком», а «углублённый реверс-инжиниринг показал, что APK содержал Android-вариант X-Agent» - импланта, эксклюзивным оператором которого является FANCY BEAR^[21]. Тем же инструментарием велись кибератаки на украинскую энергосеть зимой 2015 и 2016 годов^[22][23].

Открытый переход государственной границы регулярными войсками РФ летом-осенью 2014 года для спасения сепаратистов от разгрома: командир «ДНР» признал, что решающую роль сыграли российские военные, приезжавшие «в отпуске» - «в основном на Мариуполь наступали «отпускники». Когда они ушли, зыбкая осталась и линия фронта, и возможности»^[15]. Наступление обернулось тяжелыми потерями украинской армии под Иловайском и Дебальцевом. Присутствие регулярных войск продолжалось и в 2015 году: взятые в плен под Счастьем ГРУшники были «бойцы 3-й отдельной гвардейской бригады специального назначения Главного управления Генштаба ВС РФ, которые 26 марта прибыли на территорию Украины и были расквартированы в Луганске»^[24].

Массовые незаконные задержания и похищения мирных граждан на оккупированных территориях: «вооруженные группы продолжали совершать похищения, подвергать людей физическим и психологическим пыткам, жестокому обращению», причем «людей похищали с целью получения выкупа, для принудительного труда и для обмена на бойцов, захваченных украинскими властями»^[16].

Систематическое применение пыток и физического насилия к гражданским лицам за проукраинскую позицию: ООН фиксировала, что «вооруженные группы продолжали совершать похищения, подвергать людей физическим и психологическим пыткам, жестокому обращению, а также совершать другие серьезные нарушения прав человека»^[16]. Похищенных активисток Автомайдана держали в подвале, где их «предположительно, несколько раз избивали со связанными руками», а волосы отрезали в наказание^[25].

Физическое устранение легитимных представителей местной власти, оказывавших сопротивление оккупации: «изуродованное тело Владимира Рыбака, члена партии „Батькивщина" и депутата городского совета Горловки (Донецкая область), было найдено близ села Райгородок», причем «Рыбак был похищен 17 апреля пророссийскими силами после проукраинского собрания в Горловке. Затем его пытали и убили»^[25].

Привлечение к боевым действиям российских неонацистских группировок (таких как ДРГ «Русич» под командованием А. Мильчакова), главари которых открыто призывали к немотивированному садистскому насилию над гражданскими («Режь бомжей, щенков и детей!»)^[2].

Целенаправленные кибератаки российских спецслужб на распределительные подстанции украинской энергосети зимой 2015 и 2016 годов с целью массового отключения электроэнергии для гражданского населения^[22][23].

Попытка вооруженного захвата власти весной 2014 года путем штурма областных администраций: ООН зафиксировала, что уже «в середине апреля 2014 года» «группы вооруженных людей незаконно произвели хорошо организованный и скоординированный захват общественных зданий и отделений милиции и служб безопасности в городах и поселках в Донецкой и Луганской областях», а «в целях сохранения контроля над захваченными районами эти группы возвели баррикады и блокпосты»^[16]. В Харькове переворот был быстро подавлен.

Разжигание вооруженных столкновений в Одессе 2 мая 2014 года: ООН фиксирует насилие, совершенное «в Одессе 2 мая 2014 года в ходе столкновений между сторонниками единства и сторонникам федерализации Украины, в результате которых погибли 48 человек, в основном сторонники федерализации страны», и отмечает, что «к ответственности до сих пор никто не привлечен»^[16]. Кульминацией стал пожар в Доме профсоюзов, где укрылись активисты: мониторинговая миссия ООН среди главных нерасследованных вопросов называла, «чем был вызван пожар в Доме профсоюзов» и «кто виновен в убийствах»^[26].

Эксплуатация трагедии в Одессе для создания государственного пропагандистского мифа и инверсии ролей: реальная картина по данным ООН - столкновения «между сторонниками единства и сторонникам федерализации Украины, в результате которых погибли 48 человек», при этом расследование не завершено и «к ответственности до сих пор никто не привлечен»^[16]. Эта трагедия использовалась как моральное оправдание дальнейшей агрессии - тем же приемом, что и фейк о «распятом мальчике», по которому «нет никаких доказательств, подтверждающих утверждение Пышняк»^[18].

Использование регулярных войск без знаков различия для установления контроля над полуостровом. Год спустя это признал В. Путин на «прямой линии» 17 апреля 2014 года: «за спиной сил самообороны Крыма, конечно, встали наши военнослужащие. Они действовали очень корректно, но… решительно и профессионально»^[27]. Украинские гарнизоны на полуострове были блокированы и разоружены, что Путин признал сам: «и то, как были разоружены украинские части - это всё было сделано настолько стремительно, что создавалось ощущение, что это невероятно долго готовилось»^[27].

Официальное отрицание участия российских войск во время операции – и позднейшее признание Путина («прямая линия» 17 апреля 2014), что отрицание было ложью: «за спиной сил самообороны Крыма, конечно, встали наши военнослужащие»^[27]. В том же эфире собеседница поздравляла с тем, что он «честно сказал, что «зелёные человечки» – это мирные наши военные»^[27].

Приведение к власти подконтрольной администрации под прикрытием военных: решения крымского парламента принимались в условиях, когда «за спиной сил самообороны Крыма, конечно, встали наши военнослужащие»^[27]. ГА ООН признала последовавший референдум не имеющим силы и подтвердила, что он «не был санкционирован Украиной»^[28]. УВКПЧ зафиксировало и саму сцену «избрания»: в ночь на 27 февраля «вооружённые группы без опознавательных знаков захватили здания местного правительства и парламента», а «27 февраля члены парламента Крыма, в присутствии вооружённых людей, отправили в отставку местное правительство и избрали Сергея Аксёнова главой Крыма»^[29].

Имитация народной воли под военной оккупацией: сперва массовка «сил самообороны», затем фиктивный референдум. Генеральная Ассамблея ООН постановила, что референдум 16 марта 2014 года «не был санкционирован Украиной» и, «не имея законной силы, не может быть основой для какого-либо изменения статуса Автономной Республики Крым или города Севастополя»^[28]. Картинку народного порыва обеспечивала митинговая и «добровольческая» массовка, за которой стояли российские военные, - это Путин признал 17 апреля 2014 года: «за спиной сил самообороны Крыма, конечно, встали наши военнослужащие»^[27].

Юридическое оформление отторжения территории: договор о «принятии» подписан 18 марта 2014 года, а закон о его ратификации «Принят Государственной Думой 20 марта 2014 года Одобрен Советом Федерации 21 марта 2014 года»^[30].

Использование экономического шантажа и обещаний кредита вкупе со скидкой на газ для принуждения В. Януковича к срыву подписания Соглашения об ассоциации с ЕС: 17 декабря 2013 года было объявлено о снижении цены газа «до 268,5 долларов за тысячу кубометров» (вместо 410) и о том, что «Украина, согласно двусторонним договоренностям, получит 15 миллиардов долларов из российского Фонда национального благосостояния, продав Москве на эту сумму свои государственные ценные бумаги». При этом Путин подчеркнул: «Мы считаем, что это временное решение, имея в виду, что долгосрочные, долговременные договоренности должны и будут достигнуты»^[31].

Попытка легализовать маргинализацию государственного языка в регионах: закон «Об основах государственной языковой политики» (закон Кивалова-Колесниченко) допускал перевод делопроизводства на «региональные языки», фактически закрепляя доминирование русского в русифицированных регионах^[32].

Попытка договориться с лидером США в обход Киева, чтобы заблокировать евроатлантическую интеграцию Украины под угрозой ее расчленения: вступление Украины в НАТО создаст «поле конфликта для вас и нас, долгосрочную конфронтацию», а Москва, опираясь на антинатовские силы, «будет работать над тем, чтобы лишить НАТО возможности расширяться. Россия будет постоянно создавать там проблемы»^[33]. По пересказу источника «Коммерсанта» с самого саммита: «Ты же понимаешь, Джордж, что Украина — это даже не государство! Что такое Украина? Часть ее территорий — это Восточная Европа, а часть, и значительная, подарена нами!» - с прозрачным намёком, «что Россия может начать отторжение Крыма и Восточной Украины»^[34].

Целенаправленный вброс ложных исторических нарративов на международной арене: Украина, по версии российского лидера, «не является нацией, сложившейся естественным образом», а представляет собой «искусственную страну, созданную ещё в советские времена», а ее территории якобы подарены - «в 1920-е и 1930-е годы Украина получила территорию от России - это восточная часть страны. В 1956 году Крымский полуостров был передан Украине»^[33]. Отсюда выводился тезис о ее возможном распаде: «страна может просто развалиться»^[33].

Прямой энергетический шантаж и отключение поставок газа в разгар зимы: 1 января 2006 года - «в 10:00 по московскому времени 1 января 2006 года „Газпром" прекратил поставки газа в Украину»^[35]; 1 января 2009 года - «российский экспорт в Украину был прекращён 1 января», после чего экспорт в ЕС был «резко сокращён 6 января и полностью прекращён с 7 января», а в наиболее пострадавших балканских странах наступила гуманитарная чрезвычайная ситуация: «часть населения не могла отапливать свои дома»^[36].

Навязывание коррупционных схем поставок газа через компанию-посредника: Москва «использовала череду компаний-посредников (Itera с 1998 года, Eural Trans Gas с 2003-го, Rosukrenergo (RUE) с 2005-го) для транспортировки, а иногда и поставки газа в Украину», причем такая практика «давно критиковалась в европейских правительственных кругах и органами корпоративного управления (где вызывала озабоченность их непрозрачность)»^[36]. Совладелец RUE Дмитрий Фирташ в декабре 2008 года, по записи посла США, «признал связи с деятелем российской оргпреступности Семёном Могилевичем, заявив, что ему требовалось одобрение Могилевича, чтобы вообще войти в бизнес»^[37].

Попытка физического устранения лидера демократической оппозиции В. Ющенко в разгар предвыборной кампании путем отравления диоксином: в конце декабря 2004 года «пациент поступил с отравлением ТХДД; уровни в сыворотке его крови (108000 пг/г липидной массы) более чем в 50 000 раз превышали показатели обычного населения»^[38]. Отравление привело к тяжелому обезображиванию лица кандидата.

Ведение агрессивной информационной кампании в пользу «своего» кандидата с прямым участием первого лица РФ: в прямом эфире трех украинских телеканалов за две недели до голосования звучали похвалы правительству кандидата - «правительству В.Януковича удалось больше: они смогли наполнить этот рост хорошим качеством. То есть экономика Украины развивается диверсифицированно»^[39]. Параллельно оппонентов демонизировали, обвиняя в национализме и профашистских взглядах.

Инспирирование угрозы раскола страны в ответ на протесты: на съезде в Северодонецке 28 ноября 2004 года глава фракции «Регионов» Р. Богатырева дала прямое обещание сепаратистского референдума - «мы на него с вами не пойдем, мы будем проводить референдум о создании Юго-Восточного государства (овации, аплодисменты)»^[40]. Присутствие официальных лиц РФ придавало этому санкцию Москвы: мэр Москвы Ю. Лужков с трибуны напомнил, что «наш Президент России Владимир Владимирович Путин первым поздравил Виктора Федоровича Януковича с победой»^[40].

Вооруженный захват власти: заявление ГКЧП от 18 августа 1991 года объявило о переходе полномочий президента СССР: «В связи с невозможностью по состоянию здоровья исполнения Горбачевым Михаилом Сергеевичем обязанностей Президента СССР и переходом… полномочий Президента Союза ССР к вице-президенту СССР Янаеву Геннадию Ивановичу… образовать Государственный комитет по чрезвычайному положению в СССР (ГКЧП СССР)»^[41]. Путч был приурочен к срыву договорного переучреждения Союза: «Образованию ГКЧП предшествовал так называемый новоогарёвский процесс - начатые 23 апреля 1991 года переговоры президента СССР Горбачёва в его загородной резиденции Ново-Огарёво с руководителями союзных республик о подписании нового Союзного договора»^[42] - переворот оборвал этот процесс.

Немедленная ликвидация независимой прессы: постановление ГКЧП № 2 от 19 августа 1991 года предписало «Временно ограничить перечень выпускаемых центральных, московских городских и областных общественно-политических изданий следующими газетами: «Труд», «Рабочая трибуна», «Известия», «Правда», «Красная звезда», «Советская Россия», «Московская правда», «Ленинское знамя», «Сельская жизнь»»^[43] – всё, что не вошло в список, выходить не могло.

Союзный центр задействовал международную трибуну против украинского суверенитета: Буш публично заклеймил стремление к независимости как «самоубийственный национализм на почве этнической ненависти»^[44] – речь вошла в историю как «Chicken Kiev speech».

Референдум с неопределенной формулировкой для легитимизации союзного контроля: бюллетень референдума 17 марта 1991 года предлагал голосовать за «сохранение Союза Советских Социалистических Республик как обновленной федерации равноправных суверенных республик»^[45] – при том, что содержание «обновленной федерации» нигде не определялось, а результат затем использовался как мандат на новый союзный договор.

Применение грубой силы партийным активом против активистов Руха: при попытке рухивцев установить крест на могиле расстрелянных под Базаром «активистов в село не впустили» «с помощью кагэбистов и провокаций о „бандеровских" намерениях руховцев», одних участников «вытащили из машины, избили, а флаги изорвали в клочья», а роль «протестующих селян» играли переодетые: «на самом деле это были компартактивисты из ближних районов»^[46]. Политзаключенный Василь Овсиенко попал в больницу: «отколотили меня коммунисты под Базаром 17 ноября»^[47].

Силовая нейтрализация активистов движения руками силовых структур и партийного актива: разгоны памятных акций с избиениями («вытащили из машины, избили») при участии КГБ и милиции^[46], госпитализация избитого политзаключенного Василя Овсиенко^[47], смерть руховца Евгения Меленивского - после «беседы» в областном управлении МВД он «умер по дороге домой»^[48], а позднее - «демонстративная незаинтересованность» правоохранителей в раскрытии преступлений против функционеров Руха: они «демонстративно проявляли незаинтересованность в раскрытии преступления»^[49].

Насильственное исчезновение ключевого функционера движения: «в ночь с 15 на 16 января 1994 двое вооружённых неизвестных ворвались в секретариат НРУ в Киеве, забрали некоторые документы, искали Бойчишина» - главу секретариата Руха Михайла Бойчишина больше никто не видел. Расследование было саботировано: правоохранители «сначала не спешили принимать заявление об исчезновении политика, а затем демонстративно проявляли незаинтересованность в раскрытии преступления», причем «следователей не столько интересовали обстоятельства нападения на Секретариат и исчезновение Бойчишина, сколько финансирование партии»^[49].

Сознательное сокрытие союзным руководством в Москве масштабов аварии на ЧАЭС от собственного населения и международных организаций, лишение украинцев информации об уровне радиационной угрозы^[50].

Создание искусственной картины радиационного благополучия и преступный, принудительный вывод людей на первомайские демонстрации в Киеве под радиоактивные осадки для маскировки катастрофы^[50].

Административное давление на школы: во исполнение постановления Совета Министров СССР от 13 октября 1978 года № 835 Совет Министров УССР постановлением от 2 ноября 1978 года № 518 обязал министерство образования УССР ввести с 1980/81 учебного года изучение русского языка в первых классах общеобразовательных школ с украинским языком обучения^[51].

Идеологическое возвышение языка метрополии: всесоюзная научно-теоретическая конференция «Русский язык — язык дружбы и сотрудничества народов СССР» (Ташкент, 22–24 мая 1979 года) приняла развёрнутые рекомендации по русификации - от организации «изучения русского языка в старших группах дошкольных учреждений» до «использования русского языка на уроках по другим учебным предметам» в старших классах национальных школ^[52].

Финансовые привилегии за преподавание на языке метрополии: во исполнение постановления ЦК КПСС и Совета Министров СССР от 26 мая 1983 года № 473 «О дополнительных мерах по улучшению изучения русского языка в общеобразовательных школах и других учебных заведениях союзных республик» ЦК Компартии Украины и Совет Министров УССР постановлением от 10 июня 1983 года - за подписями Щербицкого и Ляшко, с грифом «Не для печати» - увеличили с 1984 года на 15 процентов ставки зарплаты учителей русского языка и литературы и разрешили делить классы численностью более 25 учеников на подгруппы на занятиях русским^[52][53].

Массовые аресты членов Украинской Хельсинкской группы и фабрикация уголовных дел: Василь Стус «12 января 1972 арестован вместе с другими украинскими литераторами-правозащитниками: И.Светличным, Е.Сверстюком, Игорем и Ириной Калинцами», а после вступления в Хельсинкскую группу в октябре 1979 года был «14 мая 1980 арестован вторично» и осужден на 10 лет заключения и 5 лет ссылки^[54]. Он «умер в карцере лагеря особого режима ВС-389/36» и был похоронен «в безымянной могиле под № 9 на лагерном кладбище»^[54].

Использование институтов государственного здравоохранения для политически мотивированного диагностирования инакомыслящих (диагноз «вялотекущая шизофрения») и их бессрочной изоляции в психиатрических больницах^[55].

Применение разрушительных медикаментозных препаратов (нейролептиков) в качестве средства физического и психологического давления на здоровых правозащитников в закрытых стационарах^[55].

Целенаправленные аресты новой украинской интеллигенции, диссидентов и участников протестов (в т.ч. после премьеры «Теней забытых предков») для подавления зарождающегося сопротивления^[56].

Использование политических судебных процессов, допросов и административного давления КГБ на подписантов «Письма 139» для создания атмосферы страха в культурной среде: «Начались административные репрессии против „подписантов", кагэбистское давление. По Киеву и Украине пошли слухи о существовании подпольной террористической бандеровской организации, управляемой западными спецслужбами»^[57].

Законодательный перевод школ через «свободу выбора»: союзный Закон от 24 декабря 1958 года отдал язык обучения республикам^[58], а Закон УРСР от 17 апреля 1959 года записал в статье 9: «Обучение в школах Украинской ССР ведётся на родном языке учащихся. В школу с каким языком обучения отдавать своих детей, решают родители» - изучение языка, на котором школа не преподаёт, стало необязательным^[59].

Идеологическая установка на стирание наций: Третья программа КПСС, принятая XXII съездом в октябре 1961 года, объявила «новый этап в развитии национальных отношений в СССР, характеризующийся дальнейшим сближением наций и достижением их полного единства», а «стирание национальных различий, в особенности языковых различий» назвала лишь «значительно более длительным процессом, чем стирание классовых граней»^[60].

Материальный знак «слияния наций» поставлен в Переяславе на Киевщине, городе Переяславской рады: «8 октября 1961 года на площади Б. Хмельницкого открыт величественный монумент в честь 300-летия воссоединения Украины с Россией»^[61]. Открывала знак сама власть: по киножурналу «Радянська Україна» № 49, на митинге открытия выступали первый секретарь Киевского обкома КПУ Пётр Шелест и секретарь Московского обкома партии Панкратов - метрополия говорила на открытии собственным голосом^[62]. Композицию составляли две женские фигуры, изображавшие Украину и Россию, и три барельефа с медальонами «факел 1654; серп и молот в лучах солнца 1917, орден Победы 1945 г.»^[63]. Назначение знака записано в его же охранном паспорте: «Монумент является символом вечной, нерушимой дружбы и несокрушимого монолитного единства братских народов - украинского и русского…»^[64]. Через четыре года после открытия знак взяли под государственную охрану постановлением Совета Министров УССР от 21 июля 1965 года № 711 «Об утверждении списка памятников искусства, истории и археологии Украинской ССР»^[65][66]. На постаменте стояла надпись «Навеки вместе - навеки с русским народом»; в начале декабря 2021 года её сняли неизвестные^[67], а монумент демонтировали 7 июля 2022-го - по приказу Министерства культуры, исключившему памятник, охранный № 5894-Ко, из реестра «в связи с утратой предмета охраны»^[68].

Государственная кампания по конструированию исторического мифа: «Тезисы о 300-летии воссоединения Украины с Россией», одобренные ЦК КПСС, объявляли, что «Этим историческим актом была завершена длительная борьба свободолюбивого украинского народа против иноземных поработителей за воссоединение с русским народом в едином Российском государстве»^[69] – аннексия 1654 года задним числом переписывалась как цель и итог национальной борьбы.

Навязывание концепта неразрывного единства вместо признания отдельной нации: по Тезисам, «Актом воссоединения украинский народ закрепил свою тесную и неразрывную историческую связь с русским народом, в лице которого он нашёл великого союзника, верного друга и защитника»^[69]. Празднования и передача Крыма «Учитывая общность экономики, территориальную близость и тесные хозяйственные и культурные связи»^[70] работали на ту же рамку.

Перекраивание внутренних границ постановлением Президиума ВС СССР от 19 февраля 1954 года: «Утвердить совместное представление Президиума Верховного Совета РСФСР и Президиума Верховного Совета УССР о передаче Крымской области из состава Российской Советской Федеративной Социалистической Республики в состав Украинской Советской Социалистической Республики»^[70] – решение принималось в Москве, без всякого волеизъявления жителей полуострова. За «общностью экономики» стояло желание сбросить разорённый депортацией и войной полуостров на баланс УССР: «В Москве всё откровеннее признают: Крымская область является проблемной территорией, которую союзный центр не знает, как содержать»^[71].

Юбилей закрепили материальным знаком в Переяславе на Киевщине, на той самой площади, где в 1654 году проходила рада. Знак встал в ходе юбилейной перестройки города, которую заказала республиканская власть: «в связи с подготовкой к празднованию 300-летия воссоединения Украины с Россией» Совет Министров УССР выделил 20 миллионов рублей на реконструкцию Переяслав-Хмельницкого, план перестройки разработали под руководством архитектора Владимира Заболотного, и в мае 1954 года «на площади, где проходила историческая Переяславская рада (ныне площадь Воссоединения), установлен обелиск с мемориальной доской»^[61]. На доске под рельефом Богдана Хмельницкого отлит текст: «На этой площади 8 (18) января 1654 года состоялась Переяславская рада, которая, выражая волю украинского народа, единогласно приняла историческое решение о воссоединении Украины с Россией»^[72]. Знак не просто отмечал место: он объявлял решение единогласным и выражающим волю народа, закрепляя эту версию в бронзе на самой площади, где всё происходило.

Применение регулярных войск и танков для подавления восстаний украинских политзаключенных в системе концлагерей. В Кенгире танки давили безоружных: «Около 200 украинских женщин взялись за руки и двинулись против танков. Но танки не остановились и один за другим переехали живую фалангу. А эмвэдэшники бросились к баракам, расстреливая каждого встречного…»^[73].

Массовые убийства заключенных при силовом подавлении восстаний. В Норильске «было убито около 100 человек и ранено более 200»^[74]; в Кенгире «Во время подавления восстания погибло и было ранено около 700 заключённых»^[73].

Тотальный идеологический контроль над искусством и прессой, запрет произведений и шельмование писателей за мнимый «буржуазный национализм». Кампания завершилась приговором по делу Еврейского антифашистского комитета: «18 июля 1952 Военная коллегия Верховного Суда СССР вынесла смертный приговор 13 лицам, в т. ч. 5 выходцам из Украины, известным еврейским писателям и поэтам»^[75].

Организация публичной политической травли (нападки на Рыльского, Сосюру, Яновского, кампания по «борьбе с космополитами»), насаждавшая атмосферу страха. Её итогом стала казнь фигурантов дела ЕАК: «12 августа 1952 все они были казнены»^[75].

Сфабрикованные репрессии против деятелей украинской и еврейской интеллигенции: по делу Еврейского антифашистского комитета «18 июля 1952 Военная коллегия Верховного Суда СССР вынесла смертный приговор 13 лицам, в т. ч. 5 выходцам из Украины, известным еврейским писателям и поэтам Д.Бергельсону, Д.Гофштейну, Л.Квитко, П.Маркишу, И.Феферу. 12 августа 1952 все они были казнены»^[75].

Регулярные чекистско-войсковые операции НКВД и МГБ по зачистке западноукраинских сел: нарком внутренних дел УССР Т. Строкач лично «руководил и координировал оперативно-чекистские операции по ликвидации подполья Организации украинских националистов, подразделений Украинской повстанческой армии, массовые депортации населения в Западной Украине»^[54]. Уже «5 апреля 1944 на основании распоряжения Народного комиссариата внутренних дел СССР разработана схема арестов и депортации членов ОУН–УПА»^[76].

Внесудебные убийства гражданских в ходе подавления повстанческого движения: Президиум ЦК КПСС в постановлении «О политическом и хозяйственном состоянии западных областей Украинской ССР» от 26 мая 1953 года сам признал: «С 1944 по 1952 гг. в западных областях Украины подверглось разным видам репрессии до 500 тысяч человек, в том числе арестовано более 134 тыс. человек, убито более 153 тыс. человек, выслано навечно из пределов УССР более 203 тыс. человек»^[77][78] – убитых власть не делила на повстанцев и гражданских, а уже 2 июля 1953 года, после ареста Берии, само постановление отменили как способствующее «активизации буржуазно-националистических элементов»^[77]. Террор вели и переодетые «спецгруппы» МГБ, действовавшие под видом УПА: военный прокурор войск МВД Украинского округа Кошарский в докладной Хрущёву (15 февраля 1949) приводил «примеры избиений, изнасилований, грабежей населения» агентами-боевиками и констатировал: «действия т. н. спецгрупп МГБ носят ярко выраженный бандитский антисоветский характер и, разумеется, не могут быть оправданы никакими оперативными соображениями»^[79].

Создание атмосферы тотального страха через кровавые провокации спецгрупп НКВД, действовавших под видом УПА: нарком Строкач «инициировал формирование специальных групп НКВД УССР из бывших партизан для борьбы с УПА» и «собственноручно допрашивал захваченных руководителей проводов ОУН Западной Украины»^[54]. Террор был и демонстративным: «одной из форм борьбы была политика запугивания членов ОУН и УПА и местного населения: открытые судебные процессы и казни, выставление тел погибших на всеобщее обозрение, разрушение повстанческих могил»^[80].

Координация действий с просоветским правительством Польши по уничтожению украинского подполья: акция «Висла» «как депортационная, детально разрабатывалась и осуществлялась польскими властями», но ее выполнение «координировалось с парт.-сов. властными органами СССР» - советское командование перебросило «из Львовской обл. одну танковую дивизию, специальные подразделения НКВД и заблокировало пограничными войсками украинско-польскую границу»^[81].

Насильственное выселение семей повстанцев в Сибирь и депортация украинцев Закерзонья: вывоз «бандпособников» целыми семьями начался сразу - уже летом 1944 года «вывезено более 17 000 человек в Красноярский край»^[76]; всего за 1944–52 годы на спецпоселение вывезены 203 662 человека, среди них «представителей семей членов Организации украинских националистов и бойцов Украинской повстанческой армии и их симпатиков — 182 543 человека»^[76]. Акция «Висла» была проведена, чтобы «лишить его социально-экономической и морально-психологической поддержки со стороны местного украинского населения», и завершилась рассеянием общины: власти избавились от украинского населения, «распылив ок. 150 тыс. человек»^[81].

Массовые аресты бойцов УПА, членов ОУН и заподозренных в помощи им с последующей отправкой в лагеря ГУЛАГа, на который режим возлагал «изоляция „ненадёжных элементов"» как одну из ключевых задач^[78]. В ходе акции «Висла» для гражданских, заподозренных в содействии подполью, предусматривалось «введение военно-полевых судов и концлагерей, в частности в Явожно»^[81]. К 1951 году украинцы стали вторым народом ГУЛАГа: по ведомственной статистике, «Национальный состав заключенных ГУЛАГа (по состоянию на 1 января 1951 г.)» насчитывал 506 221 украинца из примерно 2,5 млн заключённых - около 20%^[82].

Использование плененных участников сопротивления и депортированных как бесплатной рабочей силы: в задачи ГУЛАГа входило «использование их как дешёвой рабочей силы и переброска, при необходимости, с места на место»^[78]; депортированных из Западной Украины направляли на спецпоселения и тяжелые работы - только летом 1944 года «вывезено более 17 000 человек в Красноярский край»^[76].

СССР строил обвинения чеченцев в «бандитизме» на фальсифицированной статистике: проверка центрального аппарата советского НКВД (предшественника современной ФСБ) летом 1943 года показала, что из 213 объявленных убитыми «бандитов» на учёте состояли только 22 человека; на конец августа 1943 года на учёте числилось 359 участников «бандгрупп» на всю Чечено-Ингушетию^[83]. 9 ноября 1943 года заместитель народного комиссара (министра) внутренних дел Кобулов подал народному комиссару (министру) внутренних дел Берии докладную «О положении в районах Чечено-Ингушской АССР» «с заведомо фальшивыми цифрами, о якобы массовом количестве активных бандитов и дезертиров. «Кобулов! Очень хорошая записка», - указал Берия на докладе и дал ход подготовке операции «Чечевица»»^[83]. Берия лгал и в итоговом докладе - доносил руководству СССР, что выселение прошло «без серьезных случаев сопротивления и инцидентов»; историки Я. З. Ахмадов и Э. Х. Хасмагомадов пишут: «В своем донесении руководству страны нарком внутренних дел откровенно лгал: выселение чеченцев сопровождалось множеством инцидентов и массовыми убийствами мирных жителей»^[83]. Чеченский историк А. Г. Авторханов, писавший об этом в эмиграции в 1952 году, разобрал официальную версию по пунктам. Мотив, объявленный указом 25 июня 1946 года, он приводит дословно - «Многие из чеченцев и ингушей, подстрекаемые немецкими агентами, присоединились добровольно к организованным немцами формированиям и вместе с немецкими вооруженными силами выступали с оружием в руках против Красной Армии... Поэтому Чечено-Ингушская республика ликвидируется с выселением ее населения» - и называет его рассчитанным «на невежество советского народа и на неосведомленность Запада»^[84]. Против версии он ставит два факта: «во время второй мировой войны ни разу не было ноги немецкого солдата на территории Чечено-Ингушской республики, если не считать кратковременного занятия пограничного местечка Малгобек, населенного русскими», и «присоединяться к немецким формированиям чеченцы и ингуши и физически не могли, так как в Чечено-Ингушетии не было обязательной мобилизации»^[84].

29 января 1944 года народный комиссар (министр) внутренних дел Берия утвердил главный документ операции «Чечевица» - «Инструкцию о порядке проведения выселения чеченцев и ингушей»^[85]; 31 января Государственный комитет обороны СССР издал два постановления о депортации и местах назначения^[83]. В первом расписан приём выселенных на месте ссылки: советскому НКВД (предшественнику современной ФСБ) поручалось направить «в феврале–марте с. г. для расселения в Казахскую ССР спецпереселенцев до 400 тыс. чел., в Киргизскую ССР до 90 тыс. чел.», а в каждом районе, куда привозили людей, предписывалось «организовать тройки в составе председателя райисполкома, секретаря райкома и начальника РО [районного отдела] НКВД»^[86]. Вторым постановлением людей предписывалось везти «по тарифу перевозок заключенных»^[87]. 7 февраля на совещании у Берии «были определены конкретные задачи по организации выселения 459 486 чеченцев и ингушей - это 97 635 семей», назначена дата - 22-23 февраля^[88]. Колонизатор стянул в республику, пишут историки Я. З. Ахмадов и Э. Х. Хасмагомадов, «до 19 тысяч сотрудников НКВД и НКГБ и 100 тысяч боеспособных солдат внутренних войск... свыше 15 тысяч железнодорожных вагонов и сотни паровозов, 6 тысяч грузовых автомобилей»^[83] - под легендой: «были распущены слухи о проведении крупных тактических учений в горах Чечни и Ингушетии»^[88]. 23 февраля, в советский военный праздник («День Красной армии»), войска НКВД собрали мужчин - историк З. С. Исакиева пишет: «Вместо клубов мужчин повезли (и повели) на сборные пункты под усиленной вооруженной охраной»^[88]. Чеченский историк А. Г. Авторханов приводит свидетельство русского студента-очевидца, напечатанное в эмигрантском журнале «Прометеус» в 1949 году, - о вечере 23 февраля в аулах: «Вечером того дня красноармейцы развели огни на площадях аулов и начали пение и танцы. Жители аулов, ни в чем не сомневаясь, собрались на это торжество как зрители. Когда таким образом большинство жителей собралось на площади, были арестованы все мужчины. Некоторые чеченцы имели оружие, и во многих местах началась стрельба... Арестованные на площадях мужчины были заперты в сараи, и началась охота за теми, которых не было на площади. Вся акция была проведена в два-три часа»^[84]. «К 11 часам первого дня выселения из различных селений вывезено более 94 тысяч человек»^[83], к утру 24 февраля - более 333 тысяч. НКВД вёз людей в 180 эшелонах: по «рационализаторскому» предложению ведомство уплотнило погрузку - «уплотнение погрузки спецконтингента» в его бумагах - с 24 до 45 человек в вагоне; историки пишут: «На деле же в товарные вагоны-«теплушки» набивали и до 80 человек»^[83]. В пути, по официальным данным советского НКВД, умер 1361 человек^[83]; очевидец Аметистов, впоследствии судья Конституционного суда России, вспоминал: «Я видел, как привезли их [чеченцев] в вагонах - и половину выгружали уже трупами. Живых выбросили на 40-градусный мороз»^[83]. «Последний эшелон с депортированными чеченцами и ингушами встал под разгрузку в казахской степи 20 марта 1944 г.»^[83]. А. Г. Авторханов записал, как это выглядело для народа: «23 февраля 1944 года... в течение буквально 24 часов поголовно все население Чечено-Ингушской республики арестовывается, и начинается его погрузка в арестантские эшелоны для отправки в неизвестном направлении», а указ о ликвидации республики «был опубликован задним числом» - через два года и четыре месяца^[84].

Во время выселения каратели советского НКВД (предшественника современной ФСБ) убивали на месте чеченцев, которых не могли довезти до эшелонов, - тяжелобольных, стариков, женщин с детьми: в бумагах ведомства они шли как «нетранспортабельные». 27 февраля 1944 года в ауле Хайбах Галанчожского района каратели, по историкам Я. З. Ахмадову и Э. Х. Хасмагомадову, убили «свыше 700 человек»: собранных «нетранспортабельных» жителей Хайбаха и окрестных хуторов полковник Гвишиани, как пишут историки, «распорядился запереть... в конюшне местного колхоза им. Л. П. Берия, после чего сама конюшня была обложена сеном и подожжена»^[83]. Очевидец - заместитель народного комиссара (министра) юстиции республики Дзияудин Мальсагов - свидетельствовал: «Когда конюшню объяло пламя, огромные, сильно укрепленные ворота под натиском людей рухнули, и сквозь огонь толпа обезумевших людей хлынула наружу. Гвишиани скомандовал: «Огонь!» Из десятков стволов раздались автоматные и пулеметные очереди... Никто не вырвался из огня и автоматной блокады. Никто не спасся»^[83]; Гвишиани получил от народного комиссара (министра) внутренних дел Берии, пишут историки, «персональную благодарность, представление к награде и повышение в звании»^[83]. Каратели убивали «нетранспортабельных» по всем горным районам: «47 тяжелобольных были умерщвлены и похоронены в одной яме на территории Урус-Мартановской районной больницы... по несколько десятков стариков, женщин и детей было сожжено в Цори, Таргиме и Гули. Многих, бежавших в тот день из сел в горы или лес, расстреливали на месте без предупреждения»^[83]; «в Итум-Калинском районе... дома набивали больными и забрасывали гранатами и бутылками с зажигательной смесью»^[83]. Историк З. С. Исакиева пишет: в конце марта 1944 года войска НКВД «расстреляли» жителей горной Малхисты, до которых в феврале не добрались из-за снегопада^[88]. Расстрелы больных чекисты фиксировали собственной перепиской: 28 мая 1944 года начальник Галанчожского оперативного сектора Гранский доносил заместителю народного комиссара (министра) госбезопасности Кобулову о «самочинных расстрелах над оставшимися после переселения чеченками-старухами, больными, калеками» - по одному только Начхоевскому сельсовету расстреляны «больные и калеки» числом «до 60 человек»^[89].

Историки Я. З. Ахмадов и Э. Х. Хасмагомадов пишут о днях выселения чеченцев: «в течение двух-трех суток, пока шло выселение, убивая по одному-два человека то там то здесь, каратели в общей сложности уничтожили не одну тысячу человек. Причем громко и внятно объявлялось на русском языке: за попытку к бегству - расстрел, за неисполнение приказа - расстрел, за выражение протеста - расстрел»^[83]. Чеченский историк Далхан Хожаев пишет, что угрозы «объявляли по-русски, хотя многие языка не понимали», и счёт расправ пошёл с первых часов: «На плоскости Чечни за несколько часов были расстреляны сотни людей (мужчины, женщины, дети и старики)»; в горах, где людей гнали к дорогам пешком, «чаще, чем на равнине, пристреливали отставших, ослабевших, не понявших приказа, да и так просто - «при попытке к бегству»»^[90]. Историк З. С. Исакиева пишет о колоннах из горных селений: «Тех, кто не мог передвигаться, выводили из колонны и расстреливали, даже не разрешая похоронить»^[88].

В апреле-мае 1943 года сотрудники советского НКВД (предшественника современной ФСБ) во главе с заместителем народного комиссара (министра) внутренних дел республики Колесниковым во время «операций по борьбе с бандитизмом» задерживали чеченцев, «подозреваемых в связях с бандитами», и расстреливали их «незаконно, без суда и следствия» - за два месяца 25 человек, «ни в чем не повинных граждан»: в селе Бачи-Юрт по приказу командира кавалерийского взвода Волосова конвой расстрелял 17 из 19 задержанных, среди них 15-летнюю девушку; в селе Бельты конвой во главе с командиром отделения советской милиции Дубасовым «без всяких поводов» расстрелял четверых и привёз в районный отдел НКВД их трупы; на хуторе Кулой командир батальона войск НКВД (предшественников современной Росгвардии) Мейшвили расстрелял братьев Байсара и Баима Батаевых, Джамалани Питалова и Мавлу Чебиева^[85]. Палачи списывали расстрелы на «попытку к бегству», Колесников давал «заключение о правильности применения оружия»; всё это установила Главная военная прокуратура по письму чеченца Дохтукаева из ссылки - итог в 1957 году доложили главе правительства СССР Булганину, но к суду никого так и не привлекли: истёк десятилетний срок давности^[85].

Во время депортации - операции «Чечевица» - войска советского НКВД (предшественники современной Росгвардии) сжигали горные аулы чеченцев сразу после того, как под конвоем выгоняли жителей к эшелонам в Казахстан и Киргизию (нынешний Кыргызстан) и угоняли их скот. Чеченский историк А. Г. Авторханов приводит свидетельство русского студента Грозненского нефтяного института, которого в день выселения отправили в один из аулов: «В горных аулах эту акцию провели иначе. Отсюда был эвакуирован весь скот, и тогда сожгли аулы, чтобы лишить "бандитов" базы для существования. Днями можно было наблюдать в горах горящие аулы»^[84].

СССР обманом выманивал чеченцев, скрывавшихся в горах от оккупационного режима, обещая свободу, - в бумагах НКВД (предшественника современной ФСБ) это называлось «легализацией». Тех, кто поверил обещаниям, арестовывали или высылали вместе с соотечественниками в Казахстан и Киргизию (нынешний Кыргызстан) в ходе геноцидной операции «Чечевица». В справке начальника управления внутренних дел Грозненской области Дементьева (1956) сказано: только за сентябрь-октябрь 1943 года «легализовано 30 банд, в состав которых входило 183 чел. и 60 чел. бандитов-одиночек»^[85]. Историк П. М. Полян пишет: на учёте НКВД «состояли 1300 так называемых легализованных бандитов, т. е. явившихся, по взаимной договоренности, с повинной и освобожденных за это от репрессий. Всех или почти всех из них арестовали незадолго до выселения или в его ходе»^[85]. В дни выселения войска объявляли прощение ушедшим в горы - и высылали вышедших. Русский студент-очевидец из Грозного, чьё свидетельство напечатал эмигрантский журнал «Прометеус» в 1949 году и приводит чеченский историк А. Г. Авторханов, пишет: «Одновременно была объявлена амнистия [обещание не наказывать] для ушедших в горы, если они явятся добровольно. Фактически некоторые из них и явились, но были также выселены…»^[84]. Летом 1944 года колонизатор повторил обман: историк П. М. Полян пишет, что в июне из Казахстана в Грозный доставили высланных в феврале «испытанных» религиозных авторитетов, и те склоняли сотни скрывшихся чеченцев «к легализации и, стало быть, к выселению»^[85].

Колонизатор отрезал чеченцам медицинскую помощь с первого дня выселения: чеченский историк Далхан Хожаев пишет, что войска, выгоняя людей из домов, «больных сбрасывали с больничных коек»^[90]. В эшелонах вспыхнул сыпной тиф - в справке советского НКВД (предшественника современной ФСБ) от 7 апреля 1944 года о довезённых до Киргизии сказано: «умерло 412 человек и 278 госпитализировано»^[91]. Без карантина и медицины на местах эпидемия разрослась: к 1 апреля 1944 года в Казахстане заболело около 4800 человек, в Киргизии - свыше 2000^[83]. Колонизатор под угрозой ареста запретил местным жителям помогать умирающим чеченцам. Чеченский историк А. Г. Авторханов пишет: «Местному населению было категорически запрещено оказывать помощь умирающим подачей пищи, воды или медикаментов. Даже простое проявление человеческого сочувствия погибающим женщинам и детям каралось арестами»^[84].

СССР, депортируя чеченцев и ингушей с родной земли, не позаботился о продовольствии в местах ссылки - от голода и болезней в ссылке за четыре с половиной года умерла почти треть депортированных. Колонизатор отобрал у народа скот и продовольствие ещё дома: постановлением Государственного комитета обороны СССР от 31 января 1944 года народные комиссариаты (министерства) обязывались «принять на Северном Кавказе от спецпереселенцев скот и сельскохозяйственную продукцию... с выдачей на принятое обменных квитанций», а из отобранного скота 350 лошадей, «годных к строевой службе», передавались кавалерийским частям советской милиции^[87]. Народный комиссар (министр) внутренних дел Киргизской ССР Пчелкин докладывал народному комиссару (министру) внутренних дел СССР Берии 22 апреля 1944 года: продовольствие, привезённое ссыльными, «иссякает», «установленная норма крайне недостаточна», колхозы помочь «не в состоянии из-за отсутствия его, в результате в отдельных районах имеют место случаи... употребления кореньев и трав»^[85]. Историк П. М. Полян пишет: из-за нехватки продуктов, помещений и кормов ссыльным в Киргизии «пришлось забить до 90 %» скота, выданного «в порядке возмещения за оставленный ими в местах прежнего жительства», а выделенные им фонды местное начальство раздавало другим - в Казалинском районе «одну тонну хлеба выдали местному партактиву», в колхозах Базар-Курганского района «продукты выдали только трудоспособным спецпереселенцам, а нетрудоспособных лишили пайка»^[85]. В ссылке чеченцы и ингуши умирали десятками тысяч: к концу 1944 года число ссыльных («спецпереселенцев» в терминах колонизатора) в Киргизии упало примерно на 11,5 тысячи, в Казахстане - более чем на 46 тысяч человек^[83]. В 1945 году среди северокавказских ссыльных умерло 44 652 ребёнка - родилось 2230; голодало не менее 80 тысяч человек^[83]; зимой 1948-1949 годов в Казахской ССР (нынешнем Казахстане) голодало до 118 тысяч, 418 человек умерли от голода^[83]. К октябрю 1948 года в ссылке умерло около 146,9 тысячи северокавказских ссыльных; прямые потери чеченцев и ингушей историки считают в 145,7 тысячи человек, а вместе с неродившимися - 300 тысяч; довоенную численность народ восстановил только к 1959 году^[83].

Советский НКВД (предшественник современной ФСБ) обязал ссыльных чеченцев и ингушей («спецпереселенцев» в терминах колонизатора) старше 12 лет ежемесячно отмечаться в спецкомендатуре - надзорной конторе ведомства на месте ссылки; с 16 лет комендатура заводила личные дела; колонизатор запретил им вступать в большевистскую партию, её молодёжный союз («комсомол») и профсоюзы и не брал их в армию^[88]. С января 1945 года комендант мог без суда арестовать «виновных» до 5 суток или оштрафовать до 100 рублей^[83]. Указом Президиума Верховного Совета СССР от 26 ноября 1948 года выселение объявлено вечным: чеченцы и ингуши «сосланы навечно», за побег - до 20 лет каторги, за содействие беглецам - до 5 лет тюрьмы^[83].

Колонизатор запер ссыльных чеченцев и ингушей в местах вселения: комендатуры запретили отлучки без своего разрешения, действовала круговая порука «десятидворок» - десять соседних дворов отвечали друг за друга^[83]. Люди всё равно бежали: за весну 1944 - конец 1950 года - свыше 20,6 тысячи побегов, почти всех беглецов чекисты задержали^[83]. В 1948 году колонизатор запретил ссыльным жить ближе 100 километров от границы СССР и повторно переселил свыше 6 тысяч человек вглубь Казахстана^[83].

Колонизатор упразднил саму республику чеченцев и ингушей и раскроил их землю между соседями: 7 марта 1944 года Президиум Верховного Совета СССР издал указ «О ликвидации Чечено-Ингушской АССР и об административном устройстве ее территории»^[88]: равнинная Чечня вошла в созданный тогда же Грозненский округ Ставропольского края - через месяц колонизатор преобразовал его в Грозненскую область^[85], горная часть поделена между Грузинской ССР (нынешней Грузией) и Дагестанской АССР (нынешним Дагестаном в составе России), ингушские земли переданы Северной Осетии^[83]. Юридически упразднение закреплено законом 25 июня 1946 года^[88].

23 февраля 1944 года колонизатор мобилизовал в Грозном студентов и домохозяек, не занятых на фабриках, и с шести утра развёз их по чеченским аулам, из которых через полчаса после их прибытия войска увезли арестованных чеченцев. Чеченский историк А. Г. Авторханов приводит свидетельство одного из мобилизованных - русского студента Грозненского нефтяного института: «Таким образом мы были по тщательно разработанному плану распределены по аулам, 20 – 30 человек на аул»^[84]. Студент пишет о работе, которую им дали в аулах: «Задача студентов заключалась в том, чтобы до прибытия переселенцев из Курской и Орловской областей держать хозяйство в порядке. Мы должны были собирать скот, кормить его, принять зерно, инвентарь и т. д.»^[84]. К середине мая 1944 года в Грозненскую область прибыло переселенцев числом в 40% от выселенных чеченцев, в том числе 6800 семей из Ставропольского края^[83]. В переданные Дагестану районы колонизатор переселил 65 тысяч человек из 224 горных дагестанских селений^[83]. Гибли и переселенцы: в Ауховском районе за 1944-1947 годы от болезней умерло около 2 тысяч - почти треть - переселённых лакцев, одного из горских народов Дагестана^[83].

На опустевшей после выселения чеченцев земле колонизатор уничтожал городские знаки их истории: разорил республиканский краеведческий музей и взорвал памятник чеченскому командиру Асланбеку Шерипову^[83].

Колонизатор разорял святыни и могилы выселенных чеченцев. Историки Я. З. Ахмадов и Э. Х. Хасмагомадов пишут: «...по распоряжению партийно-советских органов были разграблены даже мечети и кладбища... Могильные чурты (камни) легли в основания фундаментов заводов, животноводческих ферм, ими мостили улицы городов, выкладывали бордюры тротуаров»^[83]. Колонизатор уничтожил городскую мечеть Грозного^[83].

Депортировав чеченский народ в феврале 1944 года, колонизатор сжигал его книги и рукописи. Историки Я. З. Ахмадов и Э. Х. Хасмагомадов пишут: «На площадях и улицах Грозного запылали костры из книг. Сжигалась вся литература и учебники на арабском, чеченском и ингушском языках»^[83]. Историк Д. А. Хожаев пишет о родовых хрониках - тяптарах: «Три дня и три ночи горел костер в центре Грозного, в пламени которого были уничтожены почти все чеченские тяптары, а также вся рукописная и печатная литература, посвященная истории и культуре чеченцев»^[92]. Из аулов, пишет Д. А. Хожаев, в открытых грузовиках везли «древние рукописи, религиозно-философские трактаты, арабоязычные книги по математике, астрономии, медицине, исторические хадисы, древние предания чеченцев и ингушей на арабском и чеченском (арабской графики) языках, светскую художественную литературу. Все эти книги и рукописи были свалены в Грозном прямо на снег у туалета в сквере, примыкающем к Дворцу пионеров»^[90].

Колонизатор стирал чеченские и ингушские имена с карты. Историки Я. З. Ахмадов и Э. Х. Хасмагомадов пишут: «Спешно переименовывались улицы, поселки, аулы и районы»^[83]. Историк П. М. Полян пишет об ингушских землях, переданных Северной Осетии: «были репрессированы и все ингушские топонимы, их заменили осетинскими или русскими» - указом Президиума Верховного Совета РСФСР от 29 апреля 1944 года Пседахский район стал Аланским, Назрановский - Коста-Хетагуровским, Ачалукский - Нартовским, а указом от 30 августа 1944 года колонизатор переименовал «все районы и их центры» Грозненской области^[85]. Колонизатор назвал отошедшие Грузии чеченские земли Ахалхевским районом^[83].

Выселяя чеченский народ в феврале 1944 года, колонизатор грабил его опустевшие дома. Чеченский историк Далхан Хожаев пишет: «В дни переселения параллельно людскому к Грозному сплошным потоком двигались колонны военных автомобилей с материальными ценностями, награбленными в опустевших домах чеченцев и ингушей. Наиболее ценные по мнению охраны вещи - ковры, бурки, кавказские наборные ремни, украшенное золотом и серебром оружие (кинжалы, шашки, кремневые ружья работы чеченских мастеров прошлого века), драгоценности везли в крытых брезентом автофургонах»^[90]. Руководитель бригады Народного комиссариата (министерства) государственного контроля РСФСР Дроздов, по поручению правительства РСФСР проверявший в августе 1944 года переданные Дагестану районы, докладывал о «безудержном хищении и разбазаривании имущества спецпереселенцев», начавшемся «вскоре после выселения»: исполняющий обязанности председателя районного совета Юсупов «полностью экипировался за счет имущества спецпереселенцев» - за ним недостача четырёх ручных и четырёх ножных швейных машин, 26 паласов, 30 ковров и 6 велосипедов; прокурор Дагестана Хашаев получил дом, сад, огород и «безхозную» корову; народный судья Сулейманов оформил добычу распиской: «Вещи получил, деньги не уплатил, в чем и расписуюсь»^[90]. Историки Я. З. Ахмадов и Э. Х. Хасмагомадов подводят итог: «В безудержных хищениях чужого добра оказалась замешанной вся партийно-хозяйственная и милицейская верхушка Грозненской области, Дагестана, Ставрополья, Северной Осетии и Грузии»; попавшихся снимали и судили, но «в конце концов пришлось отказаться от арестов, так как на свободе не оставалось, кому руководить»^[83].

СССР в начале ноября 1941 года, ведя войсковую операцию против объявленного им «восстания», бомбил боевой авиацией горные аулы Чечни, в которых не было ни этого выдуманного «восстания», ни настоящего протеста. Историки Я. З. Ахмадов и Э. Х. Хасмагомадов пишут: к подавлению протеста, «кроме оперативных групп и внутренних войск, были привлечены три звена боевой авиации», и «операция оказалась плохо подготовленной в военном отношении и сопровождалась большими потерями среди мирного населения. Бомбы обрушились на аулы, население которых и не подозревало ни о каком «восстании»»^[83]. Историк С. П. Аренин, писавший по документам Отдела по борьбе с бандитизмом НКВД (предшественника современной ФСБ), пишет об операциях 28 октября - 3 ноября 1941 года: они были проведены «чекистско-войсковыми группами, которым были приданы три звена авиации»^[93]. Весной 1942 года, по мемуарам, советская авиация повторила удары в большем масштабе - чеченский историк А. Г. Авторханов, писавший об этих событиях в эмиграции, свидетельствует: «в 1942 году весной советская авиация подвергла дважды бомбежке всю горную Чечено-Ингушетию», и «в аулах Шатоя, Итум-Кале и Галанчожа жителей, убитых воздушной бомбежкой и артиллерийскими обстрелами большевиков, числилось больше, чем оставшихся в живых»^[84]. Авторханов добавляет: «В те дни, когда Сталин устраивал этот ад над собственным народом, на Кавказе не было еще ноги ни одного немца»^[84]. В докладе 141-го полка по войсковой операции 30 октября - 15 ноября 1941 года посчитаны только свои и «бандиты» - «убито: бандитов — 36... Потери полка: убито — 6, ранено — 7»^[85], об убитых и раненых жителях в нём нет ни строки. По Галанчожскому району свидетельства и документы расходятся: историки приводят собранные от находившихся в горах данные, что там «наблюдалось абсолютное спокойствие, и бомбардировки мирных аулов советской авиацией были шоком и для районного руководства»^[83], а доклад Халухаева называет Галанчожский район среди охваченных восстанием^[85].

СССР объявил хозяйственный протест чеченцев «восстанием», организованным «фашистскими агентами». Партийные органы советской колониальной администрации Чечено-Ингушетии, «по подсказке НКВД-НКГБ», дали протесту конца октября 1941 года имя, которое историки приводят так: «открытое антисоветское «кулацко-бандитское восстание»»; сами события, как пишут историки Я. З. Ахмадов и Э. Х. Хасмагомадов, носили «черты социального протеста»^[83]. Эта версия закрепилась в документах: в докладе командира 141-го полка внутренних войск НКВД (предшественников современной Росгвардии) подполковника Халухаева от 26 июня 1943 года октябрь 1941 года описан так: «немецко-фашистскими агентами было поднято вооруженное контрреволюционное восстание»^[85]. Подсчёт спецслужб противоречил картине, которую они навязывали: за весь 1941 год органы НКВД ликвидировали 12 «банд» общей численностью до 100 человек, зафиксировав четыре «бандпроявления», в которых погибло девять человек^[83]. За этими цифрами нет восстания: во всех «бандах», которые НКВД насчитал и ликвидировал за год, состояло до ста человек на всю Чечню, а в стычках погибло девять. Дезертирство, которое колонизатор вменил чеченскому народу, было дезертирством новобранцев, а не фронтовиков - в справке начальника управления Министерства внутренних дел Грозненской области Дементьева от 1956 года сказано: при первой мобилизации «дезертировали в пути следования к месту отправки 450 человек, уклонились от призыва 269 человек»^[85], и историки подтверждают: задержанные дезертиры были «отнюдь не с фронта, а из частей, проходивших формирование в Грозном или следовавших через него»^[83]. О фронтовом дезертирстве Я. З. Ахмадов и Э. Х. Хасмагомадов пишут: «за первые шесть месяцев войны известны факты дезертирства с передовой 38 человек»; при этом, пишут они, к «дезертирам» в Чечено-Ингушетии «стали причислять и тех, кто бежал от смерти из «трудармии» или уклонился от мобилизации в нее», и они же пишут об учёте: ««Уклонившимся», а то и дезертиром считались и те, кто по первому требованию не явился на призывные участки, хотя бы по причине инвалидности или собственной смерти»^[83]. Историки отмечают, что оценки опирались «на данные исключительно центрального аппарата НКВД ЧИАССР», а «реальными здесь были только бомбардировки советской авиацией чеченских аулов и хуторов. Все остальное под вопросом»^[83]. Военкоматы провели три призыва: 29 августа - 2 сентября 1941 года (подлежало призыву 8 тысяч человек), в октябре 1941-го (4733 человека) и 17-25 марта 1942 года: «Подлежало призыву 14 577 чел., из которых было призвано только 4395»^[85] - люди массово уклонялись от призыва. В апреле 1942 года СССР отменил призыв чеченцев и ингушей вовсе - в справке Дементьева сказано: «В связи с этим в апреле 1942 г. последовал приказ НКО СССР об отмене призыва в армию чеченцев и ингушей»^[85] (НКО - министерство обороны СССР). Чеченский историк А. Г. Авторханов, писавший в эмиграции, датирует освобождение от службы февралём 1942 года и передаёт мотивировку приказа словами «чеченцы и ингуши по религиозным убеждениям отказываются есть свинину»^[84]. Историки Я. З. Ахмадов и Э. Х. Хасмагомадов пишут, что прекращения призыва в марте 1942 года добились органы НКВД, а официальную мотивировку передают так: «прекращение призыва мотивировалось чуть ли не заботой о чеченцах и ингушах, даже невозможностью обеспечить их питание мясом (горцы не ели свинину, а баранины и говядины заготовлено в виде консервов практически не было)»^[83]. Через два года СССР обвинил народ, который сам же отстранил от призыва, в уклонении от службы и переходе к противнику; на этом обвинении колонизатор построил указ о депортации народа со своих земель в 1944 году, известной как операция «Чечевица» (кампания C1180) и позже признанной геноцидом чеченского народа: Россией в 1991 году^[94], Европейским парламентом в 2004-м^[95] и Украиной в 2022-м^[96].

СССР в сентябре 1941 года создал в составе местных органов НКВД (предшественника современной ФСБ), в том числе в Чечне, особые отделы по борьбе с бандитизмом, а в Шатойском, Галанчожском и Итум-Калинском районах - постоянные оперативные группы, чью задачу историки Я. З. Ахмадов и Э. Х. Хасмагомадов передают словами «быстро пресекать любые проявления бандитизма»^[83]. Первой стала войсковая операция 30 октября - 15 ноября 1941 года по районам объявленного «восстания»: по докладу 141-го полка внутренних войск НКВД (предшественников современной Росгвардии), убиты 36 человек, записанных «бандитами», задержан 251 - «повстанцев — 127, бандитов — 7, бандповстанцев — 13, дезертиров — 104»^[85]. 5 декабря 1941 года в селе Гихи Урус-Мартановского района полк двухчасовым боем уничтожил группу из десяти человек, которую доклад называет «кадровой бандой» Кайдова Азака: трое убиты, семеро задержаны^[85]. В том же декабре для поддержки оперативных групп СССР сформировал в Чечне 178-й мотострелковый батальон, развёрнутый в следующем году в 141-й полк войск НКВД (в докладе командира полк назван стрелковым, у историков - горнострелковым)^[83]. Счёт полка за 1941 год, с 25 октября по 1 января 1942 года: убито 59 человек, задержано 390^[85].

СССР в 1941 году силой согнал до 13 тысяч чеченцев, признанных негодными к военной службе, в «трудармию» - строительные батальоны, посланные возводить оборонительные рубежи: людей повезли к фронту без оружия и без статуса солдат. Мобилизацию, как пишут историки Я. З. Ахмадов и Э. Х. Хасмагомадов, местные военкоматы провели «практически силовыми методами»^[83]; историк М. К. Осмаев пишет: «Людей забирали прямо на улицах без вручения повесток и предварительного разъяснения цели мобилизации», а среди мобилизованных «имелось немало стариков и больных»^[97]. Историки пишут о положении мобилизованных: они «находились на положении военнослужащих, но не числились красноармейцами»^[83]. Историки описывают итог: «Мобилизованные массы были погружены в эшелоны и в сентябре 1941 г. оказались в прифронтовой зоне, где в их трудовых усилиях никто не нуждался. Армия спешно отступала. Свыше 10 тысяч несчастных граждан Чечено-Ингушетии погибли от холода, голода, бомбардировок, вследствие преступной безалаберности военного чиновничества»^[83]. М. К. Осмаев приводит и другую версию судьбы мобилизованных: ещё не дойдя до места назначения, «они были рассеяны немецкой авиацией», а до Ростова-на-Дону добрались, по разным источникам, от 1200 до 2 тысяч человек, которых вывезла в Грозный специальная комиссия колониальной администрации Чечено-Ингушетии^[97]. Выживших колонизатор объявил «дезертирами трудового фронта»; историки пишут: «Их еле спасла от расстрела правительственная комиссия из Чечено-Ингушетии, выехавшая по жалобам в Ростов-на-Дону»^[83].

СССР поставил чечено-ингушских добровольцев в строй, но отказал им в оружии, снабжении и армейском номере - и 3-4 августа 1942 года бросил их, с шашками и случайными винтовками, против немецких танков под Котельниковом. Воевать чеченцы и ингуши шли и без имперского принуждения: уже в первый год войны на фронте были свыше 18 тысяч человек, к третьему году - 32 тысячи, по другим сведениям до 50 тысяч^[83]. После того как СССР отменил призыв чеченцев и ингушей, чечено-ингушские офицеры советской армии добились разрешения набрать добровольцев; их просьбы вооружить набранных по-армейски остались без ответа. Чеченский историк А. Г. Авторханов, писавший об этих событиях в эмиграции, называет их поимённо: «По инициативе чеченца советского генерала Супьяна Моллаева, ингуша полковника Абадиева, майора Висантова, капитана Ахтаева и других Советское правительство разрешило Чечено-Ингушской республике набрать добровольцев»^[84]. Собрались две дивизии, действующая и запасная; действующая после эвакуации Керчи ушла на Южный фронт. В Краснодаре командующий Южным фронтом маршал Будённый выставил её напротив дивизии, отступившей из Керчи, и обратился к отступившим, как передаёт Авторханов, такими словами: «Вот, смотрите на них, горцев, их отцы и деды под руководством великого Шамиля 25 лет храбро дрались и отстаивали свою независимость против целой царской России. Берите с них пример, как надо защищать Родину!»^[84]. Ни одна из двух дивизий не была принята на снабжение советской армии и не получила армейского номера. Авторханов пишет: «Обмундированы они были самой Чечено-Ингушской республикой, оттуда же получали и провиант»^[84]. О вооружении и обуви бойцов он пишет так: «все вооружение этих дивизий состояло из одних шашек и из случайных винтовок самых разных систем»^[84]; «Многие из бойцов были босыми, так как домашние горские чувяки давно износились»^[84]. Офицеры попросили Будённого принять дивизии в армию и вооружить их по-армейски. Дальше у Авторханова сказано: «Буденный обещал подумать. Пока Буденный думал, немцы переправились через Дон и чечено-ингушская дивизия была в том же виде, без всякой поддержки, брошена буквально под ураганный огонь немецких танков, стремительно рвавшихся к Сталинграду. Под Котельниковом, 4 августа 1942 года, немецкие танки прошли по трупам многих бойцов этой дивизии. Маленькая же часть попала в плен, другая, во главе со штабом, сумела вырваться из окружения и отступила. Но разгром этой дивизии вместе с разгромом целых корпусов и армий Южного фронта явился плохой аттестацией для всего чечено-ингушского народа»^[84]. Историки Я. З. Ахмадов и Э. Х. Хасмагомадов описывают события иначе: набиралась одна 114-я Чечено-Ингушская кавалерийская дивизия - добровольцев пришло на тысячу человек сверх комплекта в 4,5 тысячи, - Москва её расформировала, а созданный на её базе 255-й Чечено-Ингушский кавалерийский полк майора Мовлида Висаитова СССР бросил под Сталинград^[83].

Тактика «выжженной земли» 1941 года по директиве СНК СССР и ЦК ВКП(б) от 29 июня 1941 года: «При вынужденном отходе частей Красной Армии угонять подвижной железнодорожный состав, не оставлять врагу ни одного паровоза, ни одного вагона»^[98]; ДнепроГЭС был «разрушенный в начале Великой отечественной войны… (см. Директива СНК СССР и ЦК ВКП(б) от 29 июня 1941)»^[78].

Тотальный вывоз промышленного оборудования и продовольствия вглубь СССР: «вглубь СССР было перемещено 550 индустриальных объектов (190 — союзного и 360 — республиканского подчинения)»; «С Правобережья на левый берег Днепра было переправлено 4498 тракторов, 680 комбайнов, 690 автомашин»^[75].

Массовый призыв полевыми военкоматами населения только что освобожденных территорий: «„Черносвитники" или „чёрная пехота" – такое неофициальное название получили мужчины и юноши, мобилизованные полевыми военными комиссариатами, а фактически командирами объединений, соединений и частей в 1943–1944 гг. после освобождения Красной армией оккупированных врагом территорий»^[99].

Использование необученных мобилизованных как расходного материала: их «бросали в боевые действия часто сразу, без прохождения военной подготовки в запасных частях, иногда невооружёнными, не переодетыми в военную форму (отсюда название)»^[99]. Масштаб виден по одному эпизоду: «после первого взятия Красной армией Харькова весной 1943 г. в неё было мобилизовано около 15 тыс. человек в возрасте от 15 до 45 лет, которых без подготовки отправили на фронт», причём «1 винтовка приходилась на 5-10 человек»^[99].

Раздел Восточной Европы за спиной её народов: секретный протокол установил, что «В случае территориально-политического переустройства областей, входящих в состав Польского государства, граница сфер интересов Германии и СССР будет приблизительно проходить по линии рек Нарева, Вислы и Сана»^[100]. Полвека спустя Съезд народных депутатов СССР «признает секретные протоколы юридически несостоятельными и недействительными с момента их подписания»^[101]. Вторжение прикрывалось нотой Молотова польскому послу Гжибовскому (17 сентября 1939): «Польское государство и его правительство фактически перестали существовать»^[102].

Прямое вооруженное вторжение Красной армии 17 сентября 1939 года на территорию Польши для военной оккупации западноукраинских земель; захват был закреплен «договором СССР с Германией (28 сентября 1939)», которым «было подтверждено включение западноукраинских земель в состав СССР»^[103].

Организация безальтернативных «Народных сборов» под контролем оккупационных войск для юридического оформления захвата: «27 октября во Львове Народное собрание Западной Украины 1939 приняло Декларацию о воссоединении Западной Украины с Украинской ССР, а 1 ноября ВС СССР принял закон о включении Западной Украины в составе УССР в СССР»^[81].

Официальное присоединение оккупированных земель: западноукраинские земли включены в СССР по договору с Германией от 28 сентября 1939 года^[103], а «После того как в конце июня 1940 Красная армия заняла Бессарабию и Северную Буковину, 2 августа 1940 ВС СССР присоединил Северную Буковину, Хотинский, Аккерманский и Измаильский уезды Бессарабии к УССР»^[81].

Массовое принудительное выселение по разнарядке: «согласно постановлениям Совета народных комиссаров от 5 декабря 1939 и 2 марта 1940 административному переселению подлежали служащие бывших государственных учреждений, органов суда, полиции, армии, коммерсанты, польские осадники, помещики, владельцы заводов и фабрик и их семьи»; всего «вывезено в отдалённые регионы СССР до 1 млн 250 тыс. человек»^[76]. Волны были раздельными: осадников выселяли по постановлению СНК СССР от 5 декабря 1939 года № 2010-558сс - его текст остаётся в закрытом Архиве Президента РФ (фонд 93), а порядок операции известен по Инструкции НКВД, утверждённой 29 декабря 1939 года^[104]; семьи офицеров, полицейских и тюремщиков выселялись по постановлению от 2 марта 1940 года № 289-127сс^[105].

Нейтрализация политически активного слоя через массовые аресты: сразу после «Народного собрания» прошли «аресты ведущих деятелей украинской интеллигенции, по заранее подготовленным спискам, составленным в советском консульстве»^[106]; «всего в 1939—1941 гг. органами НКВД было арестовано 21 982 поляка, 23 163 украинца, 13 160 евреев»^[106], а арестованных ждали расстрел, тюрьма или лагеря ГУЛАГа: «в целом на протяжении 1939—1941 гг. было расстреляно и заключено от 16 тыс. до 35 тыс. членов ОУН»^[106].

Перемещение сотен тысяч людей в спецпоселения и лагеря как система принудительного труда: за неполные два года «вывезено в отдалённые регионы СССР до 1 млн 250 тыс. человек (около 10 % населения)»^[76] – высланные направлялись на работы в отдаленные регионы без права выезда.

Знак нового порядка ставится в первые же недели: советские войска заняли Львов 22 сентября 1939 года^[107], а уже в октябре в центре города, на островке посреди нынешнего проспекта Свободы, вырос монумент Сталинской конституции - огромная вертикальная композиция из колонн, перевитых красными знамёнами, на деревянном каркасе, с пятью скульптурными группами (красноармеец, рабочий, мать с ребёнком, студентка и старый гуцул с мальчиком) и надписями на украинском, польском и еврейском языках, символизировавшими «дружбу народов» по статьям сталинской конституции^[108][109]. У знака есть названные авторы: скульптор Сергей Литвиненко и киевский художник Михаил Дмитренко, прибывший во Львов в 1939 году в «десанте» советских художников, чьей задачей было насаждение соцреализма; возможно, авторы лишь приспособили к месту проект, изготовленный в Москве, а исполняли его скульпторы Евгений Дзындра и Андрей Коверко^[108]. Монумент простоял до 30 июня 1941 года и исчез с приходом немцев^[108].

Проведение секретных массовых «национальных операций» НКВД для физического уничтожения представителей этнических меньшинств^[110]. Механизм задали оперативные приказы наркома Ежова: № 00485 от 11 августа 1937 года открыл польскую операцию - «с 20 августа 1937 года начать широкую операцию, направленную к полной ликвидации местных организаций „ПОВ"», со сроком завершения «в 3-х месячный срок»^[111], - а № 00439 от 25 июля 1937 года — немецкую^[112]; по их лекалам прошли греческая, болгарская и другие операции^[110]. Масштаб записан в отчётности самого карателя: по цифровым сводкам 1-го спецотдела НКВД УССР от 30 августа 1938 года, в порядке приказов №№ 00485, 00593 и других по республике арестовано 94 659 человек (54 011 - по польской линии, 23 036 - по немецкой, 5 642 - по греческой), из них к 1 июля 1938 года осуждено 61 683; всего же из 197 945 осуждённых НКВД УССР за отчётный период к расстрелу приговорены 122 274 человека - почти двое из каждых трёх^[113]. По всем «национальным линиям» СССР осуждено 335 513 человек, из них расстреляно 73,66%^[114].

Принудительное закрытие всех национальных советов, педагогических институтов, театров и культурных учреждений этнических меньшинств в УССР^[115]: национальные районы и сельсоветы ликвидированы постановлением Оргбюро ЦК ВКП(б) от 24 января 1938 года^[116], а постанова Политбюро ЦК КП(б)У от 10 апреля 1938 года реорганизовала национальные школы и техникумы и превратила Одесский немецкий педагогический институт в институт иностранных языков^[117].

24 января 1938 года Оргбюро ЦК ВКП(б) постановлением «О ликвидации национальных школ и национальных отделений в школах» закрыло нерусские школы по всему Союзу, тем же числом ликвидировав национальные районы и сельсоветы^[118][116]; 13 марта постановление ЦК ВКП(б) и СНК СССР № 324 «Об обязательном изучении русского языка в школах национальных республик и областей» сделало язык метрополии обязательным предметом во всех школах республик^[119]. Киев исполнил 10 апреля 1938 года: Политбюро ЦК КП(б)У, «исходя из решения ЦК ВКП(б)», объявило «нецелесообразным и вредным дальнейшее существование особых национальных школ» и постановило реорганизовать немецкие, польские, чешские, шведские и другие школы и техникумы «в советские школы обычного типа», ликвидировать национальные отделения и классы при обычных школах, техникумах и вузах, а там, где учеников некуда перевести, перевести на программы обычных школ сами заведения - «с преподаванием на украинском или русском языке»; Одесский немецкий педагогический институт превращён в институт иностранных языков, всю работу приказано закончить к 1 августа 1938 года^[117]. Обоснование Политбюро записало в самой постанове: «враги народа - троцкисты, бухаринцы и буржуазные националисты, орудовавшие в Наркомпросе УССР, насаждали особые национальные немецкие, польские, чешские, шведские, греческие и другие школы, превращая их в очаги буржуазно-националистического, антисоветского влияния на детей»^[117]. Государственным актом решение оформил Совнарком УССР постановлением от 29 июня 1938 года о реорганизации особых национальных школ, техникумов и Одесского немецкого пединститута: уже к 1 августа 1938 года реорганизации в обычные школы с русским (преимущественно) и украинским языком преподавания подлежали 766 национальных начальных, неполных средних и средних школ, ещё 122 объединялись с русскими и украинскими по территориальному принципу - подсчёт историка Людмилы Якубовой^[120].

Чеченский историк А. Г. Авторханов, работавший в те годы в Чечне и писавший об этом в эмиграции, пишет: «В начале октября 1937 года в сопровождении большого чекистского штаба в Чечено-Ингушетию прибыл кандидат в члены Политбюро, председатель партколлегии при КПК при ЦК и заместитель Ежова – Шкирятов»^[84]. Шкирятов собрал в грозненском Доме культуры имени Ленина расширенный пленум областного комитета партии - по архивным протоколам пленум шёл 8-10 октября 1937 года, участников было 194^[121] - и позвал туда же ответственных работников города и районов. Авторханов продолжает: «Шкирятов дал приказ об аресте всех чеченцев и ингушей, являющихся членами Чечено-Ингушского областного комитета»^[84]. Чекисты арестовали их тут же, в зале пленума. Авторханов пишет о продолжении: «Потом приказ Шкирятова был распространен и на всех чечено-ингушских работников, от председателя республиканского правительства до председателя сельсовета»^[84]. В октябре и ноябре 1937 года НКВД (предшественник современной ФСБ) арестовал председателя правительства республики Али Горчханова, его заместителя Абдул-Халима Саламова, второго секретаря областного комитета Хаси Вахаева, заведующего отделом культуры и пропаганды областного комитета Магомеда Мамакаева, народного комиссара (министра) просвещения Хамида Окуева, председателя Верховного суда Мусу Ханиева, прокурора республики Хасана Мехтиева и председателя Союза советских писателей Саида Бадуева. Авторханов пишет и о нижних этажах: «Арестованы были также председатели районных исполнительных комитетов (в Чечено-Ингушской республике было до 28 районов), почти все председатели сельских Советов, колхозов и их партийные организаторы»^[84]. Из 23 начальников районных отделов НКВД чеченцем был только Гойтиев, и НКВД арестовал его тоже. НКВД арестовывал, а партийные органы снимали с должностей - историки Я. З. Ахмадов и Э. Х. Хасмагомадов пишут: «Всего в октябре 1937 г. было репрессировано 30 из 76 членов и кандидатов в члены Чечено-Ингушского обкома, включая всех чеченцев и ингушей; 20 из 28 секретарей районных партийных комитетов; 77 членов райкомов и 192 руководящих работников сельских районов республики»^[83]; в 1938 году колонизатор снял почти всех заведующих земельными отделами районов, 19 председателей райисполкомов и 22 секретарей райкомов^[83].

С лета 1937 до ноября 1938 года НКВД (политическая полиция, предшественница современной ФСБ) арестовывал в республике людей по категориям и числам, назначенным в оперативном приказе народного комиссара (министра) внутренних дел СССР Ежова № 00447 от 30 июля 1937 года. Чеченский историк А. Г. Авторханов, работавший в те годы в Чечне и писавший об этом в эмиграции, описал начало операции: «В ночь с 31 июля на 1 августа 1937 года по ранее составленным НКВД спискам была проведена по всем аулам и районам так называемая «генеральная операция по изъятию антисоветских элементов»»; чекисты свозили арестованных в Грозный - в центральный гараж «Грознефти», в клуб имени Сталина, в дом предварительного заключения республиканской милиции^[84]. Авторханов называет «до 14 тысяч человек» арестованных за первую волну; в опубликованной сводке о ходе операции на середину августа - около 2,4 тысячи арестованных по всей республике, и разделены они в ней по назначенным составам: 888 «кулаков» (крестьян, которых колонизатор посчитал «зажиточными»), 831 «уголовников», 682 «контрреволюционного элемента»^[121]. Начальник Гудермесского районного отдела НКВД Гридасов ответил сотруднику, спросившему, как арестовать человека, если материала на него нет: «Материал всегда найдется, лишь бы на нем была кавказская шапка!»^[84]. Аресты продолжались до ноября 1938 года: осенью 1937 года Москва подняла назначенное по республике число до 3200 человек, а 1 марта 1938 года назначила новое - 10 108 человек, из которых тройка осудила 6767^[121]. 8 сентября 1937 года газета «Правда» напечатала статью специального корреспондента Кузовкина под заголовком: «Буржуазно-националистический клубок в Чечено-Ингушетии»^[121]. Авторханов излагает её содержание: автор статьи «доказывал, что в Чечено-Ингушетии в партийном руководстве и во главе правительства сидят «буржуазные националисты», которые ведут чечено-ингушский народ по антисоветскому пути», а газета и автор призывали не названного по имени судью: «до конца распутать буржуазно-националистический клубок»^[84]. Авторханов пишет о том, что следователи изготовили из арестованных: «В течение трех лет чекистские следователи создавали дело «буржуазно-националистической, контрреволюционно-повстанческой, бухаринско-троцкистской, террористическо-шпионской, антисоветской, вредительской организации» – буквально так гласила многоэтажная формула обвинения для головки арестованных»^[84]. В эту «головку», которую чекисты назвали «буржуазно-националистическим центром Чечни и Ингушетии», следствие вписало 137 бывших ответственных работников республики. Следствие записало в эти 137 и Абдурахмана Авторханова, находившегося тогда на учёбе в Москве: оно вписывало людей в дело независимо от того, где они были и что делали^[83]. Каждому из них следствие вменило статью 58 - измену Родине, подготовку вооружённого восстания, вредительство, террористические акты, диверсию, антисоветскую агитацию, членство в антисоветской организации и саботаж. По обвинению «центр» действовал в союзе с такими же «центрами» Дагестана, Осетии, Кабардино-Балкарии, Карачая, Адыгеи и Черкесии и готовил, как пишет Авторханов, «провозглашение «Северокавказской федеративной республики» под протекторатом Турции и Англии», а связь между всеми ими держал «Московский межнациональный центр»^[84].

Колонизатор репрессировал почти весь Союз писателей Чечено-Ингушетии. 20 ноября 1937 года бюро областного комитета партии («обком ВКП(б)») распустило правление писателей республики - формулировка постановления: «как оказавшееся засоренным враждебными буржуазно-националистическими элементами /Арсанов, Мамакаев, Айсханов и другие/»^[121]. Один из осуждённых, Халид Ошаев, писал в 1961 году осетинскому писателю Хаджи-Мурату Мугуеву: «из 12 членов союза писателей Чечено-Ингушетии было арестовано 9 человек, осуждено 7 человек, расстреляно 4. Сам я, член Союза писателей с 1934 года, просидел в заключении 13 лет, 2 года сидел в одиночном заключении»^[122].

13 ноября 1937 года бюро областного комитета партии («обком ВКП(б)») утвердило два не подлежащих огласке списка: № 25/97 - об изъятии литературы, изданной в республике, - и № 31/107 - об изъятии книг в обязательном порядке из библиотек и книготорговой сети; под запрет попали произведения 29 авторов, среди которых историк К. Г. Дендиев называет Д. Мадаева, Х. Яндарова, Н. Музаева, Д. Мальсагова и Х. Ошаева^[121]. Первые чеченские литературные произведения появились в начале 1920-х годов^[83] - колонизатор изымал и запрещал литературу, которой не было и двадцати лет.

Пытки арестованных были официально разрешены Центральным комитетом большевистской партии (ЦК ВКП(б)). Историки Я. З. Ахмадов и Э. Х. Хасмагомадов пишут: «...против всех арестованных по политическим статьям широко применялись пытки, официально разрешенные как меры «физического воздействия»»; в письме Сталина, разосланном в партийные органы в январе 1939 года, говорилось: «ЦК ВКП(б) разъясняет, что применение физического воздействия в практике НКВД было допущено с 1937 г. с разрешения ЦК ВКП(б)»^[83]. Один из исполнителей в республике - Порубай, в записке областного комитета партии 1938 года названный заместителем народного комиссара (министра) внутренних дел республики. После смены курса его судили - обвинение: «применял извращенные методы ведения следствия и принуждал арестованных к даче заведомо ложных показаний», а по сфальсифицированным им делам тройка выносила расстрельные приговоры^[121]. Чеченский историк А. Г. Авторханов, работавший в те годы в Чечне и писавший об этом в эмиграции, пишет, что следствие по делу «буржуазно-националистического центра» шло три года, и описывает его методы: «Следствие велось с применением обычных для всего СССР методов физических пыток с некоторой добавкой для специфического «национального характера»»^[84]. Авторханов называет тех, кого чекисты замучили насмерть: «Во время этого следствия до смерти были замучены: бывший председатель областного исполнительного комитета Д.Мачукаев, бывший завкультпропом обкома М.Гисаев, бывший секретарь Ингушского обкома ВКП(б) Идрис Зязиков и другие»^[84]. Он пишет и о тех, кого пытки довели до самоубийства: «Не выдержав режима пыток, покончили самоубийством: председатель плановой комиссии республики М.Исламов, секретарь райкома партии М.Бектемиров»^[84]. Авторханов пишет о результате: «Путем этой неслыханной инквизиции, названной «предварительным следствием», чекисты заставили до 90 процентов членов «буржуазно-националистического центра» подписывать и даже сочинять «искренние признания» в преступлениях, которых они, разумеется, не совершали»^[84]. Заместитель председателя правительства республики Абдул-Халим Саламов под пытками подписал «искренние собственноручные показания» о доставке в республику из Англии через Турцию 50 горных орудий, 1000 пулемётов, 200 тысяч винтовок, 5 миллионов патронов, 10 тысяч снарядов и гранат для вооружённого восстания; там же он написал, что Англия обещала поддержать это восстание с воздуха. Он назвал и точное место, где это оружие зарыто в горах; Авторханов пишет: «чекисты изрыли все указанные ущелья гор. При этом, конечно, ничего не нашли, но избиения продолжались с требованиями указать подлинное место, где зарыто это оружие»^[84]. Подсудимые показали трибуналу следы пыток; Авторханов пишет: «Подсудимые, указывая на шрамы от нанесенных ран, на выбитые зубы, изуродованные части организма (один даже был кастрирован во время допроса), заявили, что свои ложные показания они подписали под влиянием этих физических пыток и в надежде, что таким образом будет ускорен день суда, или смерти»^[84].

Внесудебный орган - «тройка» - выносил в Чечено-Ингушетии приговоры по оперативному приказу народного комиссара (министра) внутренних дел СССР Ежова № 00447 от 30 июля 1937 года, и состав тройки Ежов утвердил текстом приказа: «Утверждаю следующий персональный состав республиканских, краевых и областных троек: ... Чечено-Ингушская АССР: председатель - Дементьев; члены Егоров, Вахаев»^[123] - народный комиссар (министр) внутренних дел республики Дементьев, первый секретарь областного комитета партии Егоров и второй секретарь Вахаев. Историк Г. И. Какагасанов описывает институт: «Внесудебный орган, созданный для проведения карательной политики... В её состав входили: начальник ОГПУ, секретарь парторганизации, прокурор республики, края, области»^[124]. Порядок работы тройки и режим тайны прописаны в тексте приказа: тройки рассматривают «материалы на каждого арестованного или группу арестованных», а приговоры первой категории приводятся в исполнение «с обязательным полным сохранением в тайне времени и места приведения приговора в исполнение»^[123]. О расстреле родным осуждённых НКВД (Народный комиссариат (министерство) внутренних дел - преемник ОГПУ и предшественник современной ФСБ) не сообщал; Какагасанов пишет: «Чаще это происходило под формулировкой «осужден без права переписки», что означало «расстрел»»^[124]. Историки Я. З. Ахмадов и Э. Х. Хасмагомадов описывают и «осуждение по альбомам» - заочное вынесение приговоров по краткой справке, «без ознакомления с самим уголовным делом»^[83]: такой порядок задан приказами по «национальным линиям» террора, начиная с приказа НКВД № 00485. Следствие по делу «буржуазно-националистического центра» шло, по счёту чеченского историка А. Г. Авторханова - современника событий, писавшего в эмиграции, - ровно три года^[84]. Судить 137 человек одним процессом чекисты не стали и разбили «центр» на три группы: в первую собрали советско-партийное руководство республики - Али Горчханова, Абдул-Халима Саламова, Хаси Вахаева, Хамида Окуева и Тучаева; во вторую - беспартийных, которых следствие называло культурно-идеологическим руководством, - Халида Яндарова, Ахмата Мациева, Абдурахмана Авторханова, Д. Мальсагова, Магомеда Мамакаева; в третью - «террористическую группу», куда «чекисты набрали по логике вещей одну молодежь»^[84]. Группы предстали перед военным трибуналом Северокавказского военного округа; Авторханов пишет: «из дошедших живыми до суда около 120 человек виновным себя признал только один бывший мулла Ахмат Тучаев. Все остальные в один голос заявили, что все инкриминируемые им преступления – выдумка и их «искренние признания» являются ложными и вымышленными от начала до конца», «Все обвинение и доказательства по делу строились исключительно на этих вынужденных пытками личных показаниях», «Других вещественных доказательств или свидетельских показаний для обоснования обвинения не было» - и приговор первой группе трибунал вынес «единственно на основании показаний одного подсудимого – А.Тучаева»^[84]. Трибунал приговорил Абдул-Халима Саламова, Али Горчханова и Тучаева к расстрелу, остальных - к тюремному заключению от 7 до 25 лет^[84]. Из смертной камеры Тучаев подал ходатайство о помиловании на имя председателя Президиума Верховного Совета СССР Калинина и написал в нём: он признавался в несовершённых преступлениях, потому что только так НКВД обещал освободить его семью и сохранить ему жизнь^[84]. Москва заменила расстрел всем троим и снизила сроки остальным; «террористическую группу» тот же трибунал освободил целиком, дело «культурников-идеологов» «вообще не принял к производству», а тех, кто сидел без «дел», чекисты пропустили через Особое совещание - ведомственный «суд» самого НКВД, который выносил приговоры без процесса и без подсудимого^[84].

Наутро после ночных арестов 31 июля 1937 года бюро областного комитета партии постановило: провести во всех колхозах собрания «с разъяснением политической обстановки в деревне», а до 5 августа - районные и комсомольские собрания «об итогах операции»^[121]. 3 августа 1937 года Центральный комитет большевистской партии (ЦК ВКП(б)) телеграммой № 1178 обязал областные комитеты партии: организовать «в каждой области по районам 2-3 открытых показательных процесса» над назначенными «вредителями сельского хозяйства» - «широко осветив ход судебных процессов в местной печати»^[121]. Газета «Грозненский рабочий» освещала открытые суды с августа 1937 года - 20 августа под заголовком: «Суд над бывшими руководителями Чечингторга»^[121]. С 11 сентября 1937 года та же газета печатала обличения волнами, день за днём: 11 сентября: «Распутать буржуазно-националистический клубок» - с отчётом о собрании, где «из 587 членов и 132 кандидатов партии, присутствовавших на собрании... выступило 520 человек»; 15 сентября: «Враги чечено-ингушского народа: выкорчевать и до конца разгромить банду буржуазных националистов»; 16 сентября: «Враги народа хозяйничают в Чечингиздате: волчью шайку возглавляет махровый националист Арсанукаев»; 17 сентября: «Разоблачить и разгромить подлую банду буржуазных националистов! - таков общий голос парторганизаций Чечено-Ингушетии»; людей газета обличала поимённо - Горчханова, Саламова, Мехтиева, Вахаева, Окуева, Ханиева, Мациева, Яндарова^[121]. 27 сентября газета напечатала анонс: «Вредители зерна: к предстоящим процессам» - за три дня до репортажа о самом суде; 12 октября под заголовком: «Суд над вредителями с Артемовского элеватора» - газета отчиталась: «переполнившие зал рабочие и домохозяйки встретили приговор бурными аплодисментами»; 3 ноября под заголовком: «Суд над вредителями 2-го нефтеперегонного завода»^[121]. В марте 1938 года участники митинга в Октябрьском районе Грозного требовали от Военной коллегии Верховного суда СССР расстрела «взбесившихся фашистских собак»^[121], «Грозненский рабочий» 11 марта напечатал открытое письмо пионеров грозненской школы № 3 с требованием «физического уничтожения озверелых врагов народа»^[125], а о суде 16-26 марта историк К. Г. Дендиев пишет: разбирательство по делу «Буржуазно-националистической троцкистско-бухаринской контрреволюционной группы Абастова, Кебиева, Зармаева и др.» «слушалось в открытом заседании, с участием государственного обвинителя и органа защиты», а обвинительное заключение напечатал «Грозненский рабочий»^[121].

11 июля 1937 года оккупационные власти утвердили число «подлежащих расстрелу» людей в Чечне: 862 «кулака» (крестьяне, которых колонизатор посчитал «зажиточными») и 555 «уголовников» - итого 1417 человек^[121]; в оперативном приказе народного комиссара (министра) внутренних дел СССР Ежова № 00447 от 30 июля по ЧИАССР записано: 500 человек - расстрелять («первая категория» приказа)^[123]. Историки Я. З. Ахмадов и Э. Х. Хасмагомадов пишут о расстрелянных писателях: «из 12 членов Чечено-Ингушского Союза писателей были арестованы 9, осуждены 7, в том числе четверо - С. Бадуев, А. Дудаев, Ш. Айсханов, С. Озиев - приговорены к расстрелу»^[83]. НКВД (предшественник современной ФСБ) арестовал одного из этих четверых - писателя Абди Дудаева - 24 ноября 1937 года «без санкции прокурора», со стандартным обвинением в «антисоветской агитации», а 2 декабря по решению «тройки при НКВД ЧИАССР» чекисты его расстреляли - восемь дней от ареста до убийства; в заключении по делу от 13 мая 1958 года сказано: «Следствие по делу Дудаева проводилось с нарушением закона, очные ставки со свидетелями не проводились»^[121]. Москва лично утверждала списки задержанных на расстрел: Сталин, Молотов и Жданов подписали список от 7 декабря 1937 года, и 28 декабря Военная коллегия Верховного суда СССР вынесла по нему 32 смертных приговора^[121]; 12 сентября 1938 года Политбюро утвердило новый список подлежащих её суду: из 61 подследственного 50 шли по делу «буржуазно-националистического центра», и 55 из них значились «в расстрельной статье»^[121]. 29 июня 1938 года Военная коллегия осудила на разные сроки большую группу технической интеллигенции республики, а 30 человек приговорила к расстрелу - чекисты расстреляли их в тот же день^[121]. В обвинении по делу Порубая - заместителя народного комиссара (министра) внутренних дел республики, которого судили после смены курса, - сказано: «Сфальсифицировал следственные дела на Хамзатханова, Алиева, Хасиева, Кадилова, Ухуева, Мутушева, все эти лица решением тройки осуждены к ВМН» - «ВМН» означало расстрел^[121]. Чекисты сбрасывали тела убитых в две ямы-траншеи на центральном кладбище Грозного - историк Т. У. Эльбуздукаева пишет: туда «в октябре, ноябре и декабре 1937 г.» сбрасывали «тела расстрелянных»^[121]. А. Божедомов вскрыл захоронение летом 1990 года - раскопками с участием членов Чечено-Ингушского «Мемориала» и работников краеведческого музея^[121].

Создание атмосферы тотального парализующего страха в обществе через фабрикацию дел (например, «Союза освобождения Украины») и проведение публичных показательных процессов^[126].

Массовое изъятие и уничтожение литературы, объявленной «националистической», жесткий контроль над печатным словом и искусством^[126].

Принудительная реформа правописания 1933 года, направленная на искусственное сближение украинской грамматики и терминологии с русским языком^[126].

Массовое закрытие и разрушение церквей, а также репрессии против священнослужителей с целью полного разгрома Украинской автокефальной православной церкви (УАПЦ)^[126].

Физическое уничтожение и изоляция украинской интеллигенции, писателей, ученых, а также партийной оппозиции (национал-коммунистов) в ходе целенаправленных репрессий. Фабрикация дел (в т.ч. дела «УНЦ») и доведение до смерти представителей национальной элиты, включая историка М. Грушевского, писателя М. Хвылевого и наркома Н. Скрыпника^[126].

Институциональный разгром национальной исторической науки, закрытие исследовательских школ и изъятие трудов украинских историков из научного оборота^[126].

Конструирование нового советско-имперского исторического канона для подмены украинского прошлого: «с конца 1930-х гг. в исторической науке СССР утвердился тезис», провозглашенная в работах Б. Грекова, К. Гуслистого и Ф. Ястребова, «о Киевской Руси как об „общей колыбели" истории украинского, русского и белорусского народов», а «в 1939 Б.Греков выдвинул положение об этническом единстве „русского народа" в эпоху Киевской Руси»^[78]. Эта схема вытесняла концепцию М. Грушевского и отрицала самостоятельность истории Украины.

Конфискация абсолютно всего продовольствия, включая выкачку семенных фондов, через механизм непосильных хлебозаготовок, что привело к массовому смертоносному голоду^[126].

Введение режима «черных досок» - полной экономической блокады населенных пунктов. Постановление СНК УССР и ЦК КП(б)У от 6 декабря 1932 года, подписанное Чубарем и Косиором, предписывало «немедленное прекращение подвоза товаров, полное прекращение кооперативной и государственной торговли на месте и вывоз из соответствующих кооперативных и государственных лавок всех наличных товаров», а также «полное запрещение колхозной торговли как для колхозов, колхозников, так и единоличников»^[127].

Осознанное доведение миллионов украинских крестьян до голодной смерти как прямой результат государственной политики Москвы^[126].

Системное психологическое подавление через публичные показательные суды над «саботажниками» и введение карательного закона об охране социалистической собственности («закон о пяти колосках»)^[126].

Запирание голодающего региона: крестьян, пытавшихся спастись бегством из заблокированных сел, перехватывали на дорогах и железнодорожных узлах. Директива запирала именно Украину и Кубань: «все крестьяне, успевшие выехать из Украины и Северного Кавказа, подлежали возвращению в места их проживания», при этом запрещалась выдача разрешений на выезд даже «в национальные районы края, где голода вообще не было»^[126]. За 50 дней «было задержано 219,5 тыс. крестьян, в том числе в УССР — 38 тыс., на Северном Кавказе — 47 тыс., в ЦЧО — 44 тыс., в Западной обл. — 5 тыс., на железных дорогах — 65 тыс.»; из них «186,5 тыс. были отправлены домой под конвоем, почти 3 тыс. — осуждены, а все остальные ждали суда или находились под следствием в фильтрационных лагерях»^[126]. Смысл операции был не в приговорах, а в конвоировании людей обратно в голодающие села: шифровка «документально свидетельствует о его намерении организовать в сельской местности Украины абсолютный голод»^[126].

Смертельно опасная эксплуатация труда украинских крестьян, массово осужденных по «закону о пяти колосках» и сосланных в исправительно-трудовые лагеря в период Голодомора^[126].

Насильственное изъятие у крестьян земли, скота и сельскохозяйственного инвентаря в рамках форсированной коллективизации под лозунгами социалистической модернизации^[126].

Массовое лишение имущества и принудительное выселение сотен тысяч крестьян, оказывавших сопротивление (так называемых «куркулей»), в отдаленные спецпоселения Сибири и Севера^[126].

Массовое выселение сотен тысяч украинских крестьян («кулаков») и членов их семей в Сибирь и отдаленные северные регионы СССР^[126].

Массовые аресты крестьян в ходе кампании раскулачивания: согласно директивам 1930 года, помимо депортаций, десятки тысяч человек отправлялись непосредственно в концентрационные лагеря для изоляции^[126].

Использование раскулаченных крестьян, отправленных в систему зарождающегося ГУЛАГа, в качестве принудительной бесплатной рабочей силы на тяжелых государственных работах^[126].

«Кулаком» колонизаторы называли крестьянина, которого посчитали «зажиточным». В Чечне чиновники записывали человека в «кулаки» без суда, а следом колонизатор отбирал у него права. Историки Я. З. Ахмадов и Э. Х. Хасмагомадов пишут: «Для ограничения политического влияния кулачества применялась такая мера, как лишение (временное или постоянное) избирательных прав. В 1926 г. от участия в выборах, таким образом, было отстранено 1,3% избирателей, а в 1927 г. — уже 4,5%»^[83]. В докладе об обследовании партийной организации Чеченской автономной области, отправленном 7-9 марта 1931 года во Всероссийский центральный исполнительный комитет - высший орган оккупационной власти РСФСР, сказано: «Лишенцев [лишенных избирательного права] в перевыборную кампанию 1928/29 г. было 11 279 чел., в среднем 6,8 % по области, по некоторым селениям округов процент доходил до 30, а в Галанчожском округе до 40 %»^[85]. Руководство краевого комитета партии («Северо-Кавказский крайком ВКП(б)») в январе 1930 года готовило постановление о выселении крестьянских семей и записало в проекте: «выселению подлежат исключительно лишенные избирательных прав, а также и кулаки, случайно не лишенные избирательных прав»^[128]. Чиновники составляли списки «кулаков» наугад, и партийный надзор это признавал. Председатель Северо-Кавказской краевой контрольной комиссии Ларин докладывал в феврале 1930 года: в Автурах и Шали «из 18 хозяйств, числившихся по списку индивидуального обложения [повышенного налога], 4 хозяйства оказались совершенно не кулацкими: одно бедняцкое и три середняцких»; в Курчалое в «кулацкий список» внесли 12 бедняцких и 7 середняцких хозяйств, а 89 хозяйств, которые колонизатор сам же числил зажиточными в своих налоговых списках, в «кулацкий список» не попали^[129]. Ларин назвал и цель «хлебных заданий» - норм зерна, которые колонизатор приказывал аулам сдать ему: «Цель была благая: внести этими заданиями расслоение в горные аулы, а получилось как раз обратное»^[129]. Крестьян, записанных в «кулаки» и середняки, колонизатор судил за несдачу зерна и неуплату налогов - и даже имперские суды в этих делах вины не находили: по подсчёту Ларина, 40% закончились по сути оправданием. До ноября 1929 года «рассмотрено было дел на кулаков 265, а на середняков 132»; из 265 дел на «кулаков» «оправдано было 30 и условно осуждено 26», ещё 58 человек получили принудительные работы, и такие приговоры Ларин тоже причислил к оправданиям: «было оправдано 40%»^[129]. Империя проверяла даже свои сельские советы - органы, которые она насадила в аулах вместо чеченского самоуправления, - и исключала из них чеченцев с «неправильным» прошлым. Ларин докладывал: «В 5-ти горных округах установлено в составе сельсоветов 215 человек явно чуждого элемента. Там и кулаки, и торговцы, и бывшие старшины, и бывшие полицейские, и бывшие бандиты, и духовенство»; резолюцию областной конференции партии, объявившую «полное очищение от чуждых и кулацких элементов состава сельсоветов», он поправлял: «Мягко выражаясь, это было сказано неосторожно»^[129]. Историки Я. З. Ахмадов и Э. Х. Хасмагомадов пишут: «Если в 1928 г. по всей Чечне было репрессировано 62 кулака, то через год число репрессированных достигло 356 человек... В результате этих репрессий на конец 1931 г. в Чечне количество кулацких хозяйств сократилось по сравнению с 1929 г. в три раза»^[83]. Командующий оккупационными войсками Северо-Кавказского военного округа Белов, воевавший против восставших чеченцев, в докладе краевому комитету партии называл среди причин восстания «неправильное лишение избирательных прав середняков, а в ряде случаев и бедняков», в Итум-Калинском округе ставшее массовым^[85].

Колонизатор законодательно запретил чеченские суды и установил свою судебную систему. До 1927 года шариатские суды - суды по исламскому праву - были судебной системой чеченского народа и разбирали все его дела: уголовные, земельные, трудовые и семейные. Оккупационная власть сперва признала чеченский суд: в апреле 1921 года съезд Советов Горской республики - советской автономии, в которую империя тогда включила Чечню, - постановил признать шариатское судоустройство. Историки Я. З. Ахмадов и Э. Х. Хасмагомадов называют это «явной (и временной) уступкой мусульманскому духовенству»^[83]. Уже через месяц, в мае 1921 года, руководство той же республики лишило шариатские суды бюджетных денег и поддержки своих органов^[83]. Но суды работать продолжали. В декабре 1925 года руководство партии в Чечне взялось их дискредитировать, и, как пишут историки Я. З. Ахмадов и Э. Х. Хасмагомадов, эта попытка «полностью провалилась»^[83]. А в 1927 году «шариатские суды были волевым усилием ограничены в своих правах по прямому требованию прокурора Верховного Суда СССР... Из их компетенции были изъяты уголовные, земельные дела и трудовые споры, прекращено государственное финансирование, а советским органам прямо запрещалось обращаться в шариатские суды»^[83]. На их место колонизатор ставил свои органы: историк К. Г. Дендиев пишет, что в Чеченской автономной области «вводится общесоюзная судебная система с последующей отменой шариатского судопроизводства»^[121]. Несмотря на это, Чеченцы предпочитали решать спорные дела в своих судах. Председатель Северо-Кавказской краевой контрольной комиссии Ларин докладывал в феврале 1930 года, что в Урус-Мартановском округе «земельные споры разрешаются не в судебно-земельных комиссиях», а у аульских стариков, о влиянии которых он говорил: «в более или менее значительной степени еще не подорвано»^[129]. В декабре 1929 года восставшие в Беное учредили свой орган власти и отправили требования в Москву. Четвёртым пунктом там стояло: «Упразднить «народные» суды, введенные по приказу сверху, и восстановить шариатские органы правосудия», пятым - «Прекратить вмешательство региональных руководителей и деятелей центральных органов власти во внутренние дела «Чеченской Автономной области» и восстановить полномочия политических решений Чеченского съезда»^[121].

Колонизатор отбирал у чеченских священнослужителей пожертвования прихожан и закрывал их храмы. Осенью 1929 года в Гойтах колонизаторы отбирали мечеть за невыполненное «хлебное задание» - норму сдачи зерна империи; об этом говорил предводитель восстания в Шали Шита Истамулов: «Смотрите, какое безобразие творят в Гойтах; объявили пока хлеб не выполните, на это время отберем мечеть. Куда же это дело годится, когда у чеченского народа отбирают его последнюю веру…»^[121]. Историки Я. З. Ахмадов и Э. Х. Хасмагомадов пишут, что в 1929 году в Надтеречном районе «начинается эксперимент по отстранению мулл от распределения добровольных пожертвований мусульман в пользу бедных и духовенства — закята» - империя передала раздачу своим комитетам крестьянской взаимопомощи^[83]. Колонизатор уничтожил большую часть мечетей Чечни - счёт до и после у историка К. Г. Дендиева: до российской революции в Чечне было «2675 мечетей, 60 тыс. мюридов [учеников шейхов], членов различных религиозных организаций, 38 шейхов, 850 мулл и 140 духовных школ», - а счёт середины 1937 года: «401 мечеть, не считая кубовых [малых квартальных]», при которых «работали 406 мулл»^[121]. Командующий оккупационными войсками Северо-Кавказского военного округа Белов в докладе командования округа краевому комитету партии («Северо-Кавказский крайком ВКП(б)») об итогах войсковой операции весны 1930 года назвал закрытие мечетей по приказам колонизаторов среди причин, по которым чеченские аулы поднялись с оружием^[85].

Запретительными актами 1925-1929 годов российский колонизатор уничтожал детские школы чеченского народа. Хьуьжар - начальная школа при мечети: мулла (священнослужитель) или кадий (судья по исламскому праву) учил детей читать Коран, писать по-арабски и считать; разрешения на открытие не требовалось, школа жила на деньги родителей и пожертвования верующих^[130]. Такая школа стояла почти в каждом селении, и другой у народа не было. Историки Я. З. Ахмадов и Э. Х. Хасмагомадов пишут: «Буквально при каждой мечети действовали школы, обучавшие арабскому языку и письменности, а также основам арифметики»^[83]; о первых советских годах: «если духовные школы при мечетях существовали в подавляющем большинстве селений, то светскую школу еще предстояло создать заново, так как немногочисленные «горские» школы, существовавшие в Терской области до революции, закрылись»^[83]. Министерства внутренних дел и просвещения РСФСР секретной инструкцией о преподавании мусульманского вероучения от 21 августа 1925 года разрешили преподавать мусульманское вероучение «только в мечетях» и «исключительно лицам, достигшим 14-ти летнего возраста», с отдельным разрешением местного имперского органа на каждый случай и со сведениями о каждом учителе - вплоть до сословия до революции; за преподаванием общеобразовательных предметов под видом вероучения министерства велели следить и не допускать его^[131]. Для школы, которая брала детей и учила их письму и счёту, это был запрет работать. Чеченцы не подчинились и строили школы дальше. Председатель краевой комиссии, обследовавшей Чеченскую область, Нагаев в секретной докладной записке в президиум Северо-Кавказского краевого исполнительного комитета от 4 августа 1928 года привёл учёт: на 1 января 1927 года в Чечне было 138 арабских школ с 2068 учениками, на 1 января 1928 года - 180 школ с тремя тысячами учеников, при 105 советских школах; рост арабских школ Нагаев назвал «самым серьезным политическим вопросом»^[85]. Чеченцы срывали и силовые закрытия - Я. З. Ахмадов и Э. Х. Хасмагомадов пишут: «попытки силой закрывать школы при мечетях вызывали протесты населения, сопровождавшиеся часто отказом строить советские школы, как это имело место в аулах Гудермес и Ачхой-Мартан»^[83]. Высший орган оккупационной власти и правительство РСФСР постановлением «О религиозных объединениях» от 8 апреля 1929 года запретили религиозным объединениям детские собрания, группы и кружки «по обучению религии» и постановили: «Не допускается преподавание каких бы то ни было религиозных вероучений в государственных, общественных и частных учебных и воспитательных заведениях»^[132]. Вытеснить хьуьжар сразу не удалось: к маю 1930 года в Чечне и Ингушетии ещё действовали 168 религиозных школ^[83]. На место хьуьжар СССР ставил свою школу и переводил её на русский язык - Я. З. Ахмадов и Э. Х. Хасмагомадов пишут: «Если в 1928/29 учебном году на родном языке в Чечне обучалось 79,8% всех учащихся детей, то в 1930/31-м уже только половина»^[83]. Историк К. Г. Дендиев ставит закрытие духовных школ в один ряд с обложением мулл подоходным налогом, отменой шариатских судов и передачей мечетей «под хозяйственные нужды»^[121]; колонизатор передал и закят - пожертвования мусульман, на которые школа жила, - от мулл своим комитетам в 1929 году.

СССР отбирал у чеченских крестьян скот и землю. За один год принудительного сведения хозяйств в колхозы («коллективизации») Чечня потеряла 184 тысячи голов скота. В докладе об обследовании партийной организации Чеченской автономной области, отправленном 7-9 марта 1931 года во Всероссийский центральный исполнительный комитет (ВЦИК) - высший орган оккупационной власти РСФСР, приведена таблица областной статистики: всего скота в области в 1929 году - 993 200 голов, в 1930-м - 809 063. В докладе признано: «Наметившийся в 1929 г. прирост поголовья скота по всем видам в 1930 г. не нашел своего применения, а наоборот, произошло значительное снижение поголовья, не коснувшееся только лошадей»^[85] - и там же названа причина: снижение произошло «главным образом весной 1930 г., когда кулачество, оказывая бешеное сопротивление росту колхозного строительства, хищнически уничтожало скот»^[85]. Так колонизаторы описали действия крестьян: люди резали собственный скот, лишь бы не отдавать его в колхозы. Историки Я. З. Ахмадов и Э. Х. Хасмагомадов оценивают потерю ещё выше: «Вынужденные вступать в колхоз, крестьяне стремились укрыть от обобществления хотя бы часть своего хозяйства, а если это не удавалось, просто избавлялись от него. Так, коллективизация сопровождалась резким сокращением поголовья скота — за один только 1930 г. оно сократилось в Чечне почти на 300 тысяч голов»^[83]. Центральный комитет партии («ЦК ВКП(б)») тоже признал, что скот забирали силой: в постановлении «О принудительном обобществлении скота» от 26 марта 1932 года он записал, что «в ряде районов наблюдается практика обобществления коров и мелкого скота у отдельных колхозников фактически принудительными способами», и потребовал такие попытки «пресечь»^[133]. Колонизатор забирал у нохчи и землю. При переделе, который россияне называли «землеустройством», пишут Я. З. Ахмадов и Э. Х. Хасмагомадов, «в Веденском, Итум-Калинском и Шатойском округах у кулаков и мечетей было изъято примерно 1,5 тысячи гектаров земли»^[83]. Установка «ущемлять» при изъятии земли чеченских крестьян, объявленных зажиточными, стоит в том же докладе ВЦИК^[85].

СССР разорял чеченских крестьян налогами и принудительными сдачами зерна и мяса. Чиновники облагали тех, кого записали в «кулаки», повышенным налогом по особому списку («индивидуальное обложение»), и председатель Северо-Кавказской краевой контрольной комиссии Ларин в феврале 1930 года считал, что в списки попадало слишком мало хозяйств: в Веденском округе «на 8.513 хозяйств в индивидуальном порядке было обложено лишь 80 хозяйств», в Центорое «из 464 хозяйств 406 освобождены от един. сел-хоз. налога», в Белгатое из 335 - 295, в Дарго из 501 - 439. Налог бил наугад, вплоть до абсурда - про село Дай Ларин говорил: «кулак в Дае был обложен на 4 коп., а комсомолец там же - на 4 р. 39 коп.»^[129]. Колонизатор клал на горные аулы «хлебные задания» - нормы сдачи зерна, - хотя зерна там почти не было. Ларин докладывал: областной комитет партии дал Ножай-Юртовскому округу задание в 15 000 пудов - около 240 тонн зерна; дальше у Ларина: «а на месте его увеличивают до 25.000 и на один аул Беной, где вообще-то вряд-ли есть 5 тысяч пудов, падает 5 тысяч пудов»; за несдачу колонизаторы переписывали имущество под изъятие и штрафовали - в Шали, докладывал Ларин, «было вынесено решение об оштрафовании 60 хозяйств»^[129]. В 1932 году, пишут историки Я. З. Ахмадов и Э. Х. Хасмагомадов, поверх отобранного скота «был еще спущен план по заготовкам мяса, что означало, по существу, конфискацию значительной части поголовья скота»^[83]. Колонизатор облагал и духовенство: историк К. Г. Дендиев ставит обложение мулл подоходным налогом первым шагом их вытеснения из жизни Чечни^[121].

С 1930 по 1936 год СССР высылал крестьянские семьи из Чечни по приказам и спискам краевого комитета партии («Северо-Кавказский крайком ВКП(б)»), ОГПУ (политической полиции, предшественницы современной ФСБ) и сменившего его НКВД. В январе 1930 года руководство краевого комитета партии, распределяя по округам выселение 20 тысяч хозяйств крестьян, объявленных зажиточными, назначило Чечне 500 хозяйств; выселяли хозяйство целиком - семью со всеми домочадцами^[128]. Историки Я. З. Ахмадов и Э. Х. Хасмагомадов пишут о тех же высылках счётом людей, а не хозяйств: «В начале 1930 г. из Чечни высылается 1500 крестьян, объявленных кулаками»^[83]. Историк Г. И. Какагасанов приводит по опубликованным документам счёт первой половины 1935 года - из национальных районов Северо-Кавказского края выслано 1553 семьи, и он уточняет: «Из них было выслано 473 семьи (2112 чел.) из Чечни» - четыре-пять человек на семью^[124]; за 1935 год у Я. З. Ахмадова и Э. Х. Хасмагомадова счёт короче: «в 1935 г. из Чечено-Ингушетии выселено 450 кулацких семей, еще тысяча семей была выселена из Чечни и Дагестана в 1936 г.»^[83]. 22 мая 1936 года глава НКВД СССР Ягода телеграммой № 56379 предписал начальнику краевого управления НКВД Дагину: «произвести переселение за пределы края» пятисот крестьянских хозяйств из Чечено-Ингушской автономной области и пятисот из Дагестана, закончив «не позже октября мес. 1936 года». В телеграмме эта тысяча семей поделена между Узбекской Советской Социалистической Республикой (нынешний Узбекистан) и Киргизской Автономной Советской Социалистической Республикой (нынешний Кыргызстан). Ягода прописал в телеграмме и нормы: вещей семье - «общим весом до тридцати пудов на каждую семью» [около 490 килограммов], в вагон грузить «от 32-х до 35-ти человек»; трудоспособных мужчин он разрешил арестовать «за 10 дней до их отправки» - «в целях предотвращения их бегства»^[134].

Нохчи трижды поднимались с оружием против принудительного сведения хозяйств в колхозы («коллективизации»), и все три раза СССР посылал против аулов войска. В декабре 1929 года восстали Шали, Гойты и Беной. Чеченский историк А. Г. Авторханов, работавший в те годы в Чечне и писавший об этом в эмиграции, называет руководителей восстания: в Шали его возглавил Шита Истамулов, в Гойтах - Ахмат-мулла и Куриев, в Беное - Яроч и Ходжас. Шита Истамулов объяснял, почему берётся за оружие: «не можем смотреть, когда у чеченцев забирают хлеб, разоряют его и отбирают последнее имущество. Штрафы, обыски – если все это власть будет продолжать – то вынудит меня выступить с оружием в руках... Если дальше смотреть на это, то заберут все, до последних штанов и голого убьют. Лучше хотя умереть, то будешь знать, что похоронят в брюках»^[121]. Авторханов пишет о первых днях восстания: «Восставшие заняли все сельские и районные учреждения, сожгли казенные архивы, арестовали районное начальство, в том числе и шефов ГПУ [политической полиции, предшественницы современной ФСБ], в Беное захватили еще и нефтяные промыслы, и учредили временную народную власть»^[84]. Восставшие отправили свои требования в Москву. Первым пунктом они потребовали «Остановить незаконную конфискацию крестьянской собственности», вторым - «Прекратить бессудные аресты крестьян», третьим - «Отозвать руководителей ГПУ из Чечни, заменив их гражданской администрацией»; ещё двумя пунктами - упразднить введённые советской властью «народные» суды с возвратом шариатского правосудия и восстановить полномочия Чеченского съезда. Сложить оружие они соглашались при выполнении этих условий^[121]. Первые попытки советских войск захватить аулы провалились - Шали и Гойты отбились; штаб Северо-Кавказского военного округа признал в справке по первой операции от 30 марта 1930 года, что «успешное вооруженное сопротивление местным властям в аулах Шали и Гойтах при изъятии описанного имущества послужило последним толчком» к вызову полевых частей^[85]. ОГПУ в обзоре политического состояния СССР за декабрь 1929 года записало: 7 декабря «два тейпа [рода] аула Гойты под руководством сына шейха Хаджиева заперлись в своих кварталах, выставив вооруженную охрану», а «8 декабря в с. Шали на почве описи имущества у кулаков [крестьян, объявленных зажиточными] была обезоружена милиция»; ОГПУ называет Шиту Истамулова «бывшим военным министром правительства Узун-Хаджи» [Северо-Кавказского эмирата 1919-1920 годов]; счёт арестов в том же обзоре: «арестовано в Шалях 220 человек и в Гойтах — 144. Руководители шалинского и гойтинского выступлений Истамулов, Хаджиев и Куриев скрылись»^[135]. Российское командование двинуло против крестьян, разоружённых четырьмя годами раньше, отряд, сформированный в Грозном. Во главе отряда стоял Буриченко, бывший начальник Владикавказской пехотной школы. После первых неудач командование усилило отряд батальонами, артиллерийским дивизионом и «отрядом самолетов». 11 декабря войска захватили Шали, утром 12 декабря - Гойты, а с 20 по 27 декабря атаковали горные аулы Беной, Центорой и Зандак. В справке штаба сказано: «в операции в целом приняло участие всего с частями ВОГПУ [войск ОГПУ] 1904 бойца при 75 станковых и легких пулеметах»; там же названы артиллерийские орудия и семь самолётов; итог там же: «За операцию изъято бандитов 450 чел. Убито и ранено до 60 чел.»; потери войск - 43 человека, из них 21 убитый и умерший от ран^[85]. О конце восстания источники расходятся: в справке штаба захват Шали и Гойт датирован 11 и 12 декабря 1929 года, у историков падение обоих центров отнесено к середине января 1930-го; о судьбе руководителей одни источники пишут, что они скрылись, другие - что штаб повстанцев в Гойтах погиб^[84]. Весной 1930 года горные округа поднялись снова, и советские войска снова пошли на аулы, уже большими силами. Оккупационное командование округа признало масштаб выступления в докладе краевому комитету партии («крайком ВКП(б)»): «В Чечне, как и в Карачае, мы имели не отдельные бандитские контрреволюционные выступления, а прямое восстание целых районов (Галанчож), в котором почти все население принимало участие в вооруженном выступлении»^[85]. По справке штаба округа о второй операции в Чечне к 14 марта в Чечню были стянуты стрелковые батальоны с батареями, кавалерийские дивизионы и авиазвено: «всего было втянуто в операцию 3920 бойцов при 16 [артиллерийских] орудиях»^[85]. По итоговому докладу командующего оккупационными войсками округа Белова краевому комитету партии по Чечне изъято 1500 единиц оружия, арестовано 122 человека, убито 19 повстанцев^[85]. Авторханов описывает конец похода на Беной: «В конце марта 1930 года Белов, получив свежие части из Закавказья, развернул большое горное наступление с задачей овладеть последним пунктом повстанцев - Беной. После двухмесячных тяжелых боев и больших жертв, в апреле 1930 года, Белов вошел в Беной, но в ауле не застал ни одного жителя: все они, включая женщин и детей, эвакуировались дальше в горные трущобы. Победитель Белов послал к повстанцам парламентеров с предложением почетного мира: всем, кто добровольно возвращался обратно в аул со сдачей оружия, объявлялась амнистия. Повстанцы ответили, что они вернутся обратно в свои аулы только тогда, когда Белов уйдет со своими войсками»^[84]. В марте 1932 года восстал Ножай-Юртовский район; руководили восстанием Муцу Шамилев (нохчи знают его как Моцу Шуанинского), Ибрагим Нинахаджиев, Усман Ушхаев, Хусейн Истамулов и Дада Кебетов; 20 марта 300-400 повстанцев атаковали участок нефтедобычи на горе Стерч-Кертч, ещё 700-800 закрепились на горном хребте, прикрыв район восстания со стороны Хасав-Юрта, города в соседнем Дагестане^[83]. Командующий оккупационными войсками округа Каширин в докладной записке от 31 марта 1932 года доносил военному министру СССР Ворошилову: «Руководство бандой возглавляет некий «имам» Муцу из аула Шуани»^[85]. Девять дней район оставался в руках восставших. Части 28-й Горской стрелковой дивизии и национальный кавалерийский полк подошли к району 26-27 марта, 28 марта в середине дня начались бои, и к 29 марта советские войска захватили район. Историки Я. З. Ахмадов и Э. Х. Хасмагомадов пишут: «число убитых достигло 333, раненых — 150. Части Красной Армии и оперативные группы ГПУ потеряли всего 27 человек убитыми и 30 ранеными»^[83].

Заложники значились отдельной учётной графой в итоговом докладе о карательной операции 1930 года: командующий оккупационными войсками Северо-Кавказского военного округа Белов доложил краевому комитету партии («крайком ВКП(б)») дословно: «Изъято по Чечне: активного контрреволюционного и бандитского элемента 122 чел., из них главарей — руководителей движения — 9, добровольно явилось главарей — 7, заложников — 35. Добровольно явившиеся рядовые участники не учтены, их сотни»^[85]. Историки Я. З. Ахмадов и Э. Х. Хасмагомадов цитируют эту строку доклада: среди арестованных в ходе операции - «руководителей повстанческого движения — 9, заложников — 35»^[83]. Чеченский историк А. Г. Авторханов, работавший в те годы в Чечне и писавший об этом в эмиграции, описал, зачем чекисты брали заложников и что их ждало: «К старой царской системе брать «аманатов» (заложников) для принуждения «бандитов» к сдаче чекисты прибегали постоянно, и в более широком масштабе», но «в истории советской Чечено-Ингушетии не было ни одного случая, чтобы при явке «бандита» были бы освобождены «аманаты»»; о судьбе тех и других Авторханов пишет: добровольно явившийся, «вопреки торжественному обещанию сохранить ему жизнь, – расстреливался, а «аманаты» ссылались в Сибирь, в том числе женщины и дети»^[84].

СССР арестовывал, ссылал, лишал прав и травил авторитетов чеченского народа - шейхов, мулл, почитаемых стариков. Национальная комиссия Северо-Кавказского краевого комитета партии постановила 28 июня 1927 года: «Шейхи в большинстве случаев сами кулаки и торговцы... не только экономически закрепощают бедноту и середняков, но и, используя религиозные предрассудки масс, осуществляют своё политическое влияние как кулацкого слоя на значительную часть трудящихся масс»^[136] - так партия назначила духовных наставников народа «кулаками», классовыми врагами. Летом 1927 года СССР разорвал отношения с Великобританией и ждал войны - и ОГПУ (политическая полиция, предшественница современной ФСБ) арестовало по Чечне шестнадцать религиозных авторитетов. Полномочный представитель ОГПУ на Северном Кавказе Евдокимов в секретном докладе за 1927 год связал аресты с военной тревогой: «Дни военной опасности летнего периода необычайно вдохновили чеченское мусдух [мусульманское духовенство] в смысле смелой и откровенной агитации за помощь внешним силам, за подготовку восстания», - а операцию объяснил так: «К/р [контрреволюционная] пропаганда духовенства, слагавшая панически-пораженческое настроение чеченского крестьянства, обязала предупредить наш орган к массовой операции по наиболее активной религиозной верхушке. Редко подвергавшийся репрессиям и уверенный в силе своих влияний на широкую общественность – чеченский мулла оказался застигнутым врасплох. Изъятие 16 человек реакционных представителей чеченского религиозного мира произвело на него поэтому огромное впечатление и на первое время парализовало его деятельность»^[137]; «изъятием» империя называла арест человека. Евдокимов мерил успех распадом духовного слоя: «целый ряд мулл начал отказываться от сана (до 30 случаев), а ряд религиозных авторитетов, скомпрометированных а/с [антисоветским] саботажем в прошлом, скрываться от власти»^[137]. Чеченцы отвечали заступничеством, и доклад признаёт: «кампания по организации общественных ходатайств за арестованных имела значительный успех»^[137]. Под арестом сидел и шейх Гайсумов из Шали - один из самых почитаемых людей Чечни; Евдокимов писал: «Исключение составила секта шейха Гайсумова, актив которой в связи с арестом последнего очень энергично действовал в области мобилизации общественного сочувствия»^[137]. Сход села Шали - 800 человек - поручился за арестованного: «подтвердить, что гражданин Гопсумов Сунгант [так в документе записан Гайсумов], имеющий от роду 107 лет, являлся почётным стариком в настоящем селе, никогда ни в чём порочном как уголовном, так и политическом замечен не был»^[85]; обследователь Северо-Кавказского краевого исполнительного комитета Нагаев подшил этот сход к докладу как улику - «в лице этих «сходов», руководимых кулачеством и духовенством, начинают выкристаллизовываться очертания настоящей организации, противостоящей нашей партии»^[85]. Империя записала заступничество за старика себе в обвинительный материал. Осенью 1927 года пражский журнал «Вольные Горцы» напечатал письмо с Кавказа о той же волне: «Большевики, принимая позу спасителей нашей национальной свободы, на самом деле мало по малу убивают в стране все живые силы, вырывая из наших рядов наиболее способных — наши интеллигентные силы»; «Такой взрыв нового террора имел у нас место после англо-советского разрыва. Многочисленные аресты интеллигенции, духовенства и даже целых семейств имели место почти во всех местах на территории горцев. ГПУ работает во всю»^[138]. ОГПУ в том же докладе назвало и следующую мишень: «национально-демократическое движение нам представляется тем новым видом горской к/р [контрреволюции], с которым в ближайшие годы и месяцы придётся нам вести борьбу»^[137]. Империя поражала авторитетов и в правах: на выборах 1928/29 года в Чеченской автономной области она лишила избирательных прав 11 279 человек, и в разбивке лишенцев стоят строки: «Служителей религиозного культа 1569» и «Члены семей лишенцев 5658»^[85]. К 1930 году колонизатор пересчитал весь слой по головам - в докладе об обследовании партийной организации области, отправленном в марте 1931 года во Всероссийский центральный исполнительный комитет - высший орган оккупационной власти РСФСР, сказано: «Сила мулл в чеченском ауле ещё огромна. На 1 мая 1930 г. в Чечне было... общественных мулл — 450, кубовых мулл — 800, шейхов — 34... потомков Магомета и проч. религиозных авторитетов — 250, знахарей — 150»; вывод там же: «Для того чтобы вести борьбу с такой громадной армией мулл, шейхов и т. п., необходимо иметь подготовленные кадры»^[85]. Осенью 1931 года, после убийства чекистами Шиты Истамулова - предводителя восстания 1929 года в Шали, - аресты авторитетов стали массовыми; чеченский историк А. Г. Авторханов, работавший в те годы в Чечне и писавший об этом в эмиграции, пишет: убийство «было началом проведения в Чечне большой операции ГПУ по ликвидации «кулацко-контрреволюционных элементов и мулльско-националистических идеологов»»^[84]. Грозненское и Ростовское краевые ГПУ, пишет Авторханов, устанавливали нормы арестов, а правительство СССР эти нормы утверждало^[84].

СССР боролся с восставшими в декабре 1929 года аулами не только войсками, но и ложными обещаниями; чеченский историк А. Г. Авторханов, работавший в те годы в Чечне и писавший в эмиграции, описал эту механику. Для «мирной ликвидации» восстания из Москвы прибыла правительственная делегация - в неё входили член Центрального комитета союзной партии («ЦК ВКП(б)») Николаева и заместитель главы правительства РСФСР Рискулов, - и созданная ею «мирная комиссия» из духовных авторитетов заявила повстанцам в Шали: «в происшедших событиях ответственность несут исключительно местные работники, действовавшие вопреки установкам партии и правительства», а от имени правительственной комиссии было оглашено обращение к чеченскому народу: «внутренние чеченские дела будет решать и впредь сам чеченский народ»^[84]. Повстанцы, пишет Авторханов, «признали эти объяснения удовлетворительными и согласились вернуться по домам»; прибывший следом отряд ГПУ (политической полиции, предшественницы современной ФСБ) три дня арестовывал местных советских работников - как и было обещано; Авторханов продолжает: «а к часу ночи четвертого дня окружили дом бывшего вождя повстанцев Шиты Истамулова»^[84]. Захват сорвался - чеченцы отбили Шиту Истамулова с боем; Авторханов пишет: «На ультиматум сдаться без боя, однако, Шита и его брат Хасан ответили огнем. Часть дома Шиты была объята пламенем, а Хасан тяжело ранен, когда к рассвету подоспела помощь: около сотни вооруженных всадников-чеченцев окружили самую часть войск ГПУ, обложившую дом Шиты. После какого-нибудь часа рукопашного боя отряд ГПУ, числом до 150 человек, был почти целиком уничтожен»^[84]. Авторханов продолжает: «Освобожденный своими друзьями Шита Истамулов призвал всех чеченцев к «священной войне» за восстановление «Имамата Шамиля» и изгнание «неверных» с Кавказа. Следуя этому призыву, вновь восстали Шали, Гойти, Беной»^[84]. Вторым обманом стала амнистия; Авторханов пишет: «Всем участникам восстания, в том числе и вождям восстания, была объявлена амнистия от имени центрального правительства» - Шита Истамулов вернулся в Шали и «по указанию сверху» даже был назначен председателем Шалинского сельского потребительного общества (кооперации по промтоварам)^[84]. Авторханов описывает развязку так: осенью 1931 года Шита Истамулов «был вызван к начальнику районного ГПУ Бакланову для вручения ему официального акта амнистии из Москвы. Вручая ему одной рукой акт, Бакланов из-под стойки другой рукой выпустил в него всю обойму из маузера. Тяжело раненный Истамулов успел насмерть заколоть кинжалом вероломного Бакланова. Наружная охрана добила Истамулова»^[84].

ОГПУ (политическая полиция, предшественница современной ФСБ) сфабриковало «Чеченский националистический центр» - подпольную организацию, которой не существовало, - и осудило по этому делу тысячи чеченцев. Так империя «объяснила» восстания против принудительного сведения хозяйств в колхозы («коллективизации»): не голод и разорение подняли людей, а тайный заговор. Чеченский историк А. Г. Авторханов, работавший в те годы в Чечне и писавший об этом в эмиграции, описал механику фабрикации: «Логика чекистов подсказывала, что виновников и организаторов всех антисоветских восстаний надо искать в каком-то едином «националистическом центре», куда, несомненно, должны входить, по той же логике, представители внутренней и заграничной чеченской эмиграции»^[84]. За дело, по его словам, взялись краевой орган ОГПУ под руководством Курского и Федотова и Чеченский областной отдел ОГПУ под руководством Крафта: «Они так искусно и правдоподобно создали этот «контрреволюционный националистический центр», что в его существование поверили даже многие из чеченцев»^[84]. «Уликами» стали письма от имени чеченского эмигранта, нефтепромышленника Тапы Чермоева - с призывами готовить восстание; они приходили чеченским деятелям в Грозный из Стамбула, Парижа и Лондона через подставных лиц, которых ОГПУ обязало сдавать письма ему. Авторханов заключает: «версия о письмах Чермоева была ложью, а сами письма – фальшивками ОГПУ. Но как раз эти письма и служили «вещественными доказательствами» против «националистического центра»»^[84]. Осенью 1932 года ОГПУ арестовало всю «группу» адресатов, следом прошли массовые аресты по Гудермесскому и Ножай-Юртовскому районам - тому самому, что в марте 1932 года восстал против колхозов; Авторханов пишет: «В общей сложности по делу «Чеченского националистического центра» было арестовано до 3 тысяч человек. Арестованным было предъявлено обвинение в создании «контрреволюционного националистического центра Чечни для подготовки и проведения вооруженного восстания»»^[84]. Суда не было - Авторханов пишет: «Почти все арестованные были осуждены через коллегию ГПУ. Из членов «центра» Абдулкадиров, Шамилев, Курбанов, Моца-Хаджи Сотаев, Беймурзаев были расстреляны. Другие получили по 10 лет. Сколько расстреляно рядовых, установить невозможно»^[84]. Сфабрикованным делом империя оправдывалась и публично: секретарь краевого комитета партии Евдокимов на краевой конференции партии 1934 года цитировал «письма миллионера Чермоева» как доказательство подготовки восстания на деньги и оружие западных держав^[84]. Историки Я. З. Ахмадов и Э. Х. Хасмагомадов подтверждают масштаб: репрессиям «в связи с делом так называемого «Чеченского националистического центра»» подверглось, «по некоторым данным, до 3 тысяч человек»^[83].

ОГПУ (политическая полиция, предшественница современной ФСБ) выносило приговоры арестованным чеченцам «тройками» - комиссиями из трёх человек: без суда, без защитника, вплоть до расстрела. В Чечне внесудебный порядок действовал ещё с 1920-х годов: Крафт служил заместителем начальника Чеченского областного отдела ГПУ - областного звена политической полиции - и работал с тройками ещё в 1924 году: 20 августа руководство Чеченского областного исполнительного комитета по его докладу постановило «считать необходимым продление срока функционирования тройки по внесудебному слушанию на два месяца»^[121]. 2 февраля 1930 года заместитель председателя ОГПУ Ягода подписал приказ № 44/21 «О мероприятиях по ликвидации кулачества как класса» - «кулаками» колонизаторы называли крестьян, которых сами объявляли зажиточными^[128]. По этому приказу ОГПУ создавало тройки: дела в них разбирали без суда, в составе сидели представители краевого комитета партии, прокуратуры и чекисты^[121]. Тройки получили дела «первой категории» - крестьян, которых высший орган оккупационной власти («Политбюро ЦК ВКП(б)») секретным постановлением от 30 января 1930 года назначил в концлагеря, вплоть до расстрела^[128]. Осенью 1931 года, после убийства чекистами Шиты Истамулова - предводителя восстания 1929 года в Шали, - ГПУ провело по Чечне волну массовых арестов. Чеченский историк А. Г. Авторханов, работавший в те годы в Чечне и писавший об этом в эмиграции, пишет о суде над арестованными: «Арестованные были осуждены специально созданной для этой цели чрезвычайной «тройкой» ГПУ под председательством его шефа Г. Крафта», а «на волю из них редко кто вернулся»^[84]. Счёт арестованных в источниках расходится: у историков - до 35 тысяч, а по справке ОГПУ от 31 июля 1931 года через внесудебные тройки всего Северо-Кавказского края за 1930 год прошло 20 230 человек^[128]. Тройка работала и после восстания марта 1932 года в Ножай-Юртовском районе Чечни: глава ОГПУ по Северо-Кавказскому краю Евдокимов доложил на секретном совещании секретарей национальных областных комитетов партии в Ростове 15 декабря 1932 года счёт чекистской «работы» по итогам восстания: «…745, из них отсеяно 386, представлено на тройку 359, осуждено от 10 до 3-х лет 100 чел., условно 188, освобождено 166»^[121].

СССР расстреливал арестованных чеченцев - в том числе захваченных руководителей восстаний. В марте 1932 года против принудительного сведения хозяйств в колхозы («коллективизации») восстал Ножай-Юртовский район Чечни; историки Я. З. Ахмадов и Э. Х. Хасмагомадов пишут: «Пятеро захваченных руководителей восстания были вскоре расстреляны»^[83]. Следом чекисты пришли за духовенством - Я. З. Ахмадов и Э. Х. Хасмагомадов продолжают: «Арестам подверглись некоторые известные чеченские шейхи, а Кана-шейх Хантиев был расстрелян в апреле 1933 г.»^[83]. Кана-шейх Хантиев - духовный наставник мусульман (шейх) из села Лаха-Невре, нынешнего Надтеречного; исследователь А. Духаев, которого цитирует историк К. Г. Дендиев, пишет о нём: «В последний раз был арестован 17 марта 1933 года, в возрасте 85 лет... и 9 апреля того же года приговорен к высшей мере наказания. Приговор приведен в исполнение 10 мая 1933 г. В 1990 году Кана-Шейх Хантиев был реабилитирован»^[121]. Источники расходятся в дате расстрела: апрель либо 10 мая 1933 года. Счёт расстрелянных не ограничивается верхушкой: чеченский историк А. Г. Авторханов, работавший в те годы в Чечне и писавший об этом в эмиграции, пишет, что по делу «Чеченского националистического центра», сфабрикованному ОГПУ (политической полицией, предшественницей современной ФСБ), расстреливали и рядовых - сколько, установить невозможно^[84].

31 июля 1925 года Реввоенсовет СССР объяснил готовящуюся операцию свойствами целого народа - в приказе сказано: «Чеченская область является очагом уголовного бандитизма, распространяемого на соседние с Чечней районы... В массе своей чеченцы склонны к бандитизму, как к главному источнику легкой наживы, чему способствует наличие большого количества оружия. Нагорная Чечня является убежищем для наиболее закоренелых врагов Советской власти»^[139]. Ярлык из приказа перешёл в рабочую номенклатуру операции: инструкция от 4 августа 1925 года, утверждённая командующим Северо-Кавказским военным округом Уборевичем, членом Реввоенсовета округа Володиным и полномочным представителем ОГПУ (политической полиции, предшественницы современной ФСБ) по краю Евдокимовым, ставит людей в один ряд с винтовками и «изымает» их одним глаголом - пункт 8 инструкции гласит: «В случае выполнения условий сдачи оружия поголовный обыск не производится, а только изымается бандитский и порочный элемент»^[140]. Так преступность объявлена свойством народа, а его люди - «элементом», подлежащим изъятию.

31 июля 1925 года Реввоенсовет СССР приказом, обосновывавшим операцию по разоружению Чечни, объявил чеченцев неспособными к правильному хозяйству: «Предоставленные после революции на плоскости богатые земельные угодья чеченцы полностью не используют, ведут отсталыми формами свое сельское хозяйство, не трудолюбивы»^[139]. Обвинение стоит в военном приказе как одно из оснований для ввода войск: земельные угодья народу «предоставила» сама власть, его способ хозяйствовать она же объявила отсталым, а вывод из этой оценки - войсковая операция. Историк Т. У. Эльбуздукаева, публикующая приказ, приводит и его продолжение: назрели «политические признаки» - усталость населения от войны и требование борьбы с «бандитизмом»^[139] - то есть даже по логике документа воевать предстояло не с хозяйственной отсталостью, но именно она поставлена в обоснование.

Войсковую операцию с артобстрелами документы её штаба описали как принесение мира: «Основные задачи Особых оперативных групп ОГПУ при операции в Чеченской Автономной области», утверждённые полномочным представителем ОГПУ (политической полиции, предшественницы современной ФСБ) по краю Евдокимовым, командующим Северо-Кавказским военным округом Уборевичем и членом Реввоенсовета округа Володиным, открываются словами о том, что массовая операция «в конечном своем результате должна принести общее умиротворение Чечне и создать соответствующую обстановку для мирного советско-хозяйственного строительства области»^[140]. Ту же рамку предписывалось произносить вслух в каждом ауле: по инструкции о разоружении от 4 августа 1925 года представители власти, войдя в окружённое войсками село, объявляли сходу цель прихода - «изъятие оружия в видах обеспечения чеченской властью нормальной трудовой жизни трудящегося населения», а артобстрелу в этой рамке дано имя: «предупредительный огонь, как мера воздействия»^[140]. Организатор операции, секретарь Северо-Кавказского крайкома партии Микоян, довёл эту картину до итоговой формулы в мемуарах: «Это была блестящая операция без всякого кровопролития»^[141] - в той же главе он сам описывает чеченских стариков, взятых чекистами в заложники, и обстрел чеченского села войсками СССР.

25 августа 1925 года СССР ввёл войска в Чеченскую автономную область, чтобы отобрать оружие у жителей; операцию вели армия и ОГПУ (политическая полиция, предшественница современной ФСБ) под общим руководством командующего Северо-Кавказским военным округом Уборевича и полномочного представителя ОГПУ по краю Евдокимова^[139]. Историки Я. З. Ахмадов и Э. Х. Хасмагомадов пишут о силах, собранных против чеченских сёл: «Всего к участию в ней были привлечены около семи тысяч красноармейцев при 240 пулеметах и 24 [артиллерийских] орудиях. Кроме того, в распоряжении командующего операцией находилось два авиационных отряда и бронепоезд. В тактическом отношении войска, а также оперативные группы ГПУ, были разбиты на семь группировок»^[83]. Историк Т. У. Эльбуздукаева приводит по военным документам другой счёт: 6183 красноармейца при 137 станковых и 102 лёгких пулемётах, 14 горных и 10 лёгких [артиллерийских] орудиях, и сверх того 341 сотрудник ОГПУ, собранный со всего Северного Кавказа^[139]. Один из организаторов операции, секретарь Северо-Кавказского крайкома партии Микоян, вспоминал, что «Договорились направить в Чечню "на учения" две дивизии. В ходе учений предусматривались общение с населением, вечера самодеятельности, концерты, сближение с местной молодежью, что должно было еще больше укрепить доверие к Советской власти»^[141]; ту же легенду разбрасывали с воздуха - в рассказе уцелевшего спутника имама Нажмуддина Гоцинского, напечатанном в 1936 году в варшавском журнале «Северный Кавказ», сказано: «Для успокоения населения с аэропланов разбрасывались прокламации, в которых писалось, что происходят обыкновенные маневры и жителей просят не беспокоиться и сидеть по домам»^[142]. Руководителя самой Чечни - председателя Чеченского ЦИКа (высшего органа власти автономной области) Эльдарханова - о подготовке не известили: «Центр и органы ОГПУ не посчитали нужным проинформировать о готовящейся акции даже председателя Чеченского ЦИКа Т. Эльдарханова. Скопление войск в Грозном было объяснено предстоящими маневрами»^[139]. При этом инструкция о разоружении от 4 августа 1925 года вписала Чеченский ЦИК в каждый шаг исполнения: его представители вместе с командованием входят в окружённый аул и созывают сход, заседают в комиссиях по приёму оружия, обязаны давать характеристики районов, а после «всех перечисленных мер воздействия» получают полномочия распускать сельские исполкомы и ставить ревкомы^[140]. Ещё до ввода войск ОГПУ описало каждое село: историк Е. Ф. Жупикова приводит - «Органы ОГПУ собрали сведения о наиболее влиятельных муллах и шейхах, о почетных стариках, о проводниках, без которых невозможно было проникнуть в горы»^[143]; на каждый населённый пункт завели анкету с числом жителей и дворов, составом населения по тайпам (родам) и количеством оружия, которое планировали изъять^[140].

За три недели операции, с 25 августа по 12 сентября 1925 года, войска СССР забрали у жителей Чечни 25299 винтовок, 4319 револьверов и пистолетов, пулемёт и около 80 тысяч патронов^[83]; ОГПУ (политическая полиция, предшественница современной ФСБ) доложило Сталину округлённо: «В Чечне во время операции изъято 24000 винтовок, 4000 револьверов, около 70000 патронов, 2 пулемета»^[144], а секретарь Северо-Кавказского крайкома партии Микоян, один из организаторов операции, в мемуарах насчитал «более 30 тыс. винтовок, более 10 пулеметов»^[141]. По оценке историка Е. Ф. Жупиковой, изъятое составило «примерно 75% имевшегося у населения до начала операции и примерно половину оружия, изъятого во всех горских областях»^[143]. По инструкции о разоружении от 4 августа 1925 года жителям объявляли «точная цифра подлежащего изъятию огнестрельного оружия и припасов к нему», взятая из анкет ОГПУ, и давали на сдачу не больше двух часов^[140]; Микоян описывает ту же разнарядку словами «предъявят каждому селу требование сдать все оружие в том количестве, которое было известно по агентурным данным»^[141]. Отбирать оружие начали ещё до ввода войск, разделив жителей списками: у занесённых в списки «порочного элемента» и их родственников «оружие местные ревкомы отбирали, а у остальных жителей регистрировали»^[143]. Отдать оружие без обстрела просили сами жители: в начале сентября 1925 года делегаты Гойтинского общества Ески Карлагов, Хату Добриев и Джаби Отгаев обратились в Реввоенсовет округа с просьбой: «Теперь при разоружении, которое мы считаем правильным мы просим принять это во внимание и ходатайствуем сделать исключением допустив добровольную сдачу оружия без принятия репрессивных мер»; ответ пришёл телеграммой «весьма срочной» за подписями командующего Северо-Кавказским военным округом Уборевича, члена Реввоенсовета округа Володина и полномочного представителя ОГПУ по краю Евдокимова: «Революционные заслуги селения Гойты Красная Армия хорошо знает. Сдача оружия должна быть произведена добровольно 9 сентября с доставкой оружия Грозный. Необходимое оружие для самообороны аулу Гойты будет оставлено»^[145].

Целью артиллерии и авиации зачастую становились не военные объекты, а жилые населённые пункты целиком: инструкция от 4 августа 1925 года, утверждённая командующим Северо-Кавказским военным округом Уборевичем, членом Реввоенсовета округа Володиным и полномочным представителем ОГПУ (политической полиции, предшественницы современной ФСБ) по краю Евдокимовым, предписывала - «Если население аула в установленный срок целиком не выполнит требования о сдаче оружия или выполнит частично, то командование отрядом, в качестве угрозы, открывает артиллерийский огонь (а за отсутствием артиллерии-пулеметный) в течении 10 минут на высокие разрывы и полу-поражения», и добавляла: «в зависимости от обстановки предупредительный огонь, как мера воздействия, может открываться и несколько раз»^[140]; ни военного объекта, ни цели внутри села документ не называет вовсе. Из 242 разоружённых селений 101 попало под ружейно-пулемётный и артиллерийский обстрел, 16 - под удары с воздуха^[83]; по подсчёту историка Е. Ф. Жупиковой, «На 16 аулов, где скрывались руководители повстанцев, было сброшено 104 пудовых бомбы [около 1,7 тонны]»^[143]. Пудовая авиабомба - это около 16 килограммов, вес мины современного 120-мм миномёта; в среднем на аул пришлось по шесть-семь таких бомб. Авиацией распоряжался начальник ВВС округа Петрожицкий, и историк Т. У. Эльбуздукаева перечисляет цели поимённо: «В ходе проведения операции самолеты 3-го, а с 6 сентября — и 5-го авиационных отрядов наносили авиаудары по аулам Зумсой, Дай, Тагир Хой, Акки Боуги, Ошни, Химой, Нижелой, Рагехой, Урус-Мартан и Ножай-Юрт»^[139]. Как выглядел «предупредительный огонь» в одном ауле, видно из донесения по Ачхой-Мартану 25 августа 1925 года: «по аулу было выпущено 15 шрапнелей сперва на высокий разрыв четыре затем на поражение. После того, как было ранено две чеченки, жители начали отдавать оружие»^[146]. Историк А. Ю. Лашков пишет об ударе по аулу Дай: «Первоначально из-за сильного тумана авиаудару ошибочно подверглось соседнее селение Чубахкимерой»^[147].

По сопротивляющимся сёлам войска шли рейдами с поголовными обысками и арестами. Инструкция о массовых обысках, изданная к операции штабом ОГПУ (политической полиции, предшественницы современной ФСБ), велела оцеплять дома, задерживать и обыскивать всех, кто в них находится, а об арестах говорит пунктами 7 и 8: «Все противодействующие в той или иной мере успешному проведению массовой операции привлекаются к ответственности и арестовываются», «Злостные укрыватели оружия арестовываются»; о взятом при обыске тот же документ говорит: «При обысках и арестах забирается только лишь вся переписка в том числе и переписка на арабском языке, а также всё найденное при обыске оружие»^[140]. Информационный отдел ОГПУ подытожил операцию в «Обзоре политического состояния СССР за сентябрь 1925 г.» с грифом «Совершенно секретно» словами «С нашей стороны потери 20 человек»^[144], а об убитых и раненых в обстрелянных и разбомблённых аулах не сообщил ничего. Счёт потерь за всю операцию историки Я. З. Ахмадов и Э. Х. Хасмагомадов приводят по журнальной публикации 1995 года: шесть убитых мирных жителей, 30 раненых, ещё 12 убитых отнесены к «бандитам», при потерях самих войск в пять человек убитыми и девять ранеными^[83].

Разоружая Чечню, войска СССР разрушали сёла, не выполнившие ультиматум, вплоть до полного сноса: аул Хакмеды - свыше 300 дворов - уничтожен целиком, в ауле Дай разрушено 20 домов, Урус-Мартан трое суток стоял под артиллерийским огнём и авиаударами. Уцелевший спутник имама Нажмуддина Гоцинского - духовного главы сопротивления в Дагестане и Чечне, за которым войска шли в горы, - рассказывал в 1936 году в варшавском журнале «Северный Кавказ»: «Затем огонь был перенесен на ближайшие аулы, из которых аул Хакмеды (свыше 300 дворов) был совершенно разрушен»^[142]. Аул Дай, центр сопротивления пятого боевого участка, историк А. Ю. Лашков описывает по документам военного архива: «От обстрела и бомбометаний аул Дай существенно пострадал: 20 домов оказались разрушенными, были немногочисленные человеческие жертвы»^[147]. Историки Я. З. Ахмадов и Э. Х. Хасмагомадов пишут: «...аул Урус-Мартан подвергался артобстрелу и авиаударам трое суток, аул Дай бомбили трижды, два дня артиллерия обстреливала аулы общества Зумсой»^[83].

Ещё до операции сельские сходы вместе с ревкомами (невыборными комитетами, поставленными вместо избранных Советов, - кампания C1176) составляли списки «порочного элемента» - жителей, замеченных в грабежах; историк Е. Ф. Жупикова пишет: «Они и их родственники несли материальную ответственность за все случаи хищений на территории Чечни»^[143] - родственники платили за чужие кражи по факту родства и записи в списке. Выйти из списка можно было только присягой с обязательством доносить: «Если "порочный элемент" приносил присягу в том, что в течение года не будет грабить и будет доносить на воров, его из списка исключали»^[143]. Когда войска дошли до гор, той же категорией считали разрушенное: по итогу бомбардировок 16 аулов «взорвали 119 домов "порочного элемента"»^[143]; историки Я. З. Ахмадов и Э. Х. Хасмагомадов подтверждают число - «взорвано 119 домов»^[83]: дом взрывали за то, что его хозяин значился в списке.

Чтобы получить укрывавшегося в горах Чечни имама Нажмуддина Гоцинского, ОГПУ (политическая полиция, предшественница современной ФСБ) забрало из сёл стариков и держало их заложниками под угрозой уничтожения сёл артиллерией. Один из организаторов операции, секретарь Северо-Кавказского крайкома партии Микоян, описал это сам: «чтобы поймать его, чекисты пригласили к себе из сел, где он мог скрываться, стариков и, объявив их заложниками, предупредили, что если они не скажут, где находится Гоцинский, то разрушат села артиллерией, а их арестуют и предадут суду. Целые сутки уговаривали стариков, но все было безрезультатно. Тогда в этот район прислали самолет. Они страшно боялись самолета. Только после того, как по селу выпустили несколько снарядов с тем, чтобы без разрушения домов жители почувствовали его силу, старики сказали, в каком ущелье скрывается Гоцинский»^[141]. Слово «заложники» есть и в документах самой операции: 4 сентября 1925 года начальник Чеченского областного отдела ОГПУ Миронов доносил: «Доношу, население выдает Нажмудина. Сейчас веду переговоры с представителями. Дело ведется через отпущенных мною заложников... Пусть 15 часов появятся аэропланы, но не бьют. Для эффекта пусть прибудут штук 6—7»^[145]. Для Шароевского района счёт заложников известен по документам военного архива: историк А. Ю. Лашков пишет, что «командование военной группировки потребовало от населения Шароевского района сдать известного бандита Гоцинского. При этом 40 человек из числа почтенных стариков были взяты в заложники. Однако требование о сдаче Гоцинского в назначенный срок не было удовлетворено, поэтому войска прибегли к усиленным репрессиям. За два дня на район сбросили 22 пуда бомб [около 360 килограммов - как 22 мины современного 120-мм миномёта]»^[147]. Уцелевший спутник Гоцинского называет другое число и добавляет то, чего нет в советских бумагах: из разрушенного аула Хакмеды «было взято 105 заложников», а заложникам грозил расстрел - в его рассказе сказано: «о расстреле заложников в случае сопротивления писали в своих прокламациях большевики»^[142]. В инструкции о разоружении от 4 августа 1925 года, утверждённой руководителями операции, слова «заложники» нет - она разрешает только аресты «влиятельных лиц аула» как крайнюю меру: заложничество делалось сверх написанного, и его следы остались в донесениях исполнителей и мемуарах организатора.

8 сентября 1925 года советская авиация сбросила на Ножай-Юрт восемь пудовых - по 16 килограммов, как мина современного 120-мм миномёта - бомб, чтобы принудить село выдать бывшего начальника окружной милиции Гибертиева^[148]. Так же принуждали Урус-Мартан: историк А. Ю. Лашков пишет, что после артиллерийского огня и бомбовых ударов «руководство Урус-Мартана пошло на уступки и выдало бандитов 9 сентября»^[147]. О представителях местной власти инструкция о массовых обысках, изданная к операции штабом ОГПУ (политической полиции, предшественницы современной ФСБ), говорит: они привлекаются к изъятию как «обязанные указать жилища лиц, подлежащих изъятию, а также тех лиц (родственников и проч.), где подлежащее изъятию лицо может укрываться»^[140] - исполнителем изъятия делали саму общину. Цену этого требования называет историк Е. Ф. Жупикова: «В силу горского обычая гостеприимства, население Чечни, даже если оно враждебно относилось к руководителям повстанцев и главарям бандитов, не могло выдать их властям. Нарушение обычая опозорило бы горца на много поколений и грозило бы кровной местью его роду со стороны выданного им человека»^[143].

За два месяца операции 1925 года СССР арестовал и расстрелял лидеров сопротивления Чечни и Дагестана. Имама Нажмуддина Гоцинского, духовного главу сопротивления в Дагестане и Чечне, ОГПУ (политическая полиция, предшественница современной ФСБ) арестовало 5 сентября 1925 года. Место его укрытия выдали под угрозой обстрела сёл старики-заложники Шароевского района. В тот же день командующий Северо-Кавказским военным округом Уборевич, полномочный представитель ОГПУ по краю Евдокимов и член Реввоенсовета округа Володин доложили в Москву: «Операция в Шароевском районе закончилась удачно. После 5 дней репрессий, агентурной работы сегодня в 14 часов через самолеты получено донесение, что Гоцинский взят»^[147]; арестовала его оперативная группа ГПУ под командованием М. Ушаева^[83]. Историк Т. У. Эльбуздукаева пишет: «В срочном порядке Н. Гоцинский был вывезен в Ростов-на-Дону, где 15 октября 1925 г. был приговорен к расстрелу»^[139]. Аресты предусмотрены и инструкцией о разоружении от 4 августа 1925 года - она допускает: «производство арестов влиятельных лиц аула, реакционно настроенных», с оговоркой прибегать к этой мере «как к крайней, с соблюдением максимального такта»^[140]. Под обстрелом сдавались и невиновные: историки Я. З. Ахмадов и Э. Х. Хасмагомадов пишут, что в Урус-Мартане «после артиллерийских и авиационных обстрелов селения, сдались властям шейхи Солса-хаджи Яндаров и Билу-хаджи Гайтаев, вскоре, кстати, отпущенные вследствие полной невиновности»^[83].

Инструкция о массовых обысках, изданная к операции штабом ОГПУ (политической полиции, предшественницы современной ФСБ), устанавливает, что арестованные до окончания следствия сосредотачиваются при штабах районных групп ОГПУ, а о дальнейшем пункт 19 говорит: «Порядок ведения следствия и дальнейшего направления арестованного предусматривается в положении о тройках по внесудебному разбирательству дел»^[140]. «Основные задачи Особых оперативных групп ОГПУ», утверждённые полномочным представителем ОГПУ по краю Евдокимовым, командующим Северо-Кавказским военным округом Уборевичем и членом Реввоенсовета округа Володиным, включают тот же порядок прямо в перечень задач: «Изъятие контрреволюционного, бандитского и прочего преступного антисоветского элемента... учет такового, ведение следствия и внесудебного разбирательства дел по ним и транспортирование их по месту назначения»^[140]. Через этот порядок прошли 183 арестованных из более чем трёхсот взятых в ходе операции - следствие по ним закончилось внесудебным расстрелом^[83]. Право внесудебной расправы ОГПУ получило годом раньше - секретным постановлением Президиума ЦИК от 9 мая 1924 года (кампания C1176); инструкция операции применила его к арестованным.

СССР расстрелял почти всех арестованных в ходе операции 1925 года - людей, уже находившихся в руках войск и ОГПУ (политической полиции, предшественницы современной ФСБ). Историки Я. З. Ахмадов и Э. Х. Хасмагомадов пишут: «Общее число арестованных превысило 300 человек. Из общего числа арестованных 105 человек были расстреляны на месте, в отношении 183 человек было открыто следствие, также закончившееся внесудебным расстрелом, 21 человек выслан»^[83]. «Активных» среди них даже собственный счёт ОГПУ находил немного: в обзоре, поданном Сталину, названы 50 «активных бандитов и видных контрреволюционных деятелей», при том что «Всего арестовано 400 бандитов и им содействовавших элементов»^[144] - расстреливали в основном не лидеров, а рядовых задержанных, чья вина не устанавливалась никаким судом. Так убили и главного пленника операции: имама Нажмуддина Гоцинского - духовного главу сопротивления в Дагестане и Чечне, задержанного 5 сентября 1925 года и приговорённого в Ростове-на-Дону, - расстреляли, по слову горца-эмигранта, писавшего в парижском журнале «Прометей» в 1930 году, «Il fut fusillé sans jugement dans les souterrains du Guépéou de Rostov» - без суда, в подвалах ГПУ в Ростове^[149].

Использование Договора об образовании СССР (декабрь 1922 г.) для формального декларирования союза равноправных республик, маскирующего окончательную централизацию власти в Москве^[150].

Изъятие у УССР контроля над внешней политикой, армией, внешней торговлей, транспортом и связью через Конституцию СССР 1924 года с передачей их в ведение союзных наркоматов^[126].

Целенаправленное физическое уничтожение национальной культурной элиты. Официальный разворот закрепило постановление ЦК ВКП(б) и Совнаркома «О хлебозаготовках на Украине, Северном Кавказе и в Западной области» от 14 декабря 1932 года за подписями Сталина и Молотова: украинизация объявлена проведённой «механически», что, по тексту постановления, «облегчило буржуазно-националистическим элементам, петлюровцам и проч. создание своих легальных прикрытий, своих контрреволюционных ячеек и организаций»^[151]. Термин «расстрелянное возрождение» и означает «репрессивн[ую] политик[у] коммунистической Москвы, направленн[ую] на физическое уничтожение украинской интеллектуальной элиты 1920—30-х гг. (шире — всей национально сознательной украинской интеллигенции) и табуирование её творческих достижений»^[54].

Принудительное введение языка метрополии в школы: постановление СНК СССР и ЦК ВКП(б) от 13 марта 1938 года № 324 «Об обязательном изучении русского языка в школах национальных республик и областей» предписало «ввести преподавание русского языка, как предмета изучения в школах национальных республик и областей, с 1-го сентября 1938 г.» - со II класса во всех нерусских начальных школах и с III класса в неполных средних и средних^[119].

Советская Россия поставила над Чечнёй невыборный чрезвычайный орган: 3 апреля 1920 года съезд в Грозном «провозгласил передачу всей власти Чеченскому революционному комитету из пяти человек»^[83]. Когда на выборах в Советы в июле 1920 года «подавляющее большинство мест в Советах получили... представители так называемых «кулацко-мульских и националистических элементов»», избранные Советы распускались - историки Я. З. Ахмадов и Э. Х. Хасмагомадов фиксируют: «крестьянские Советы за короткий срок распускались дважды (в августе 1921 и в июле 1922 г.) и вновь восстанавливалась власть ревкома»^[83]. Осенью 1920 года «Алдынский съезд был разогнан, а несколько грозненских партийных работников... арестованы» по распоряжению главы Кавказского бюро ЦК компартии Орджоникидзе^[83]. Горская АССР, оформившая автономию горцев, «просуществовала недолго и в 1924 г., выполнив по мысли партийного руководства свои задачи, прекратила свое существование»^[83].

Советская Россия разоружала чеченские сёла войсковыми операциями все пять лет кампании. Историк Е. Ф. Жупикова пишет: операции по разоружению Кавказская трудовая армия «проводила... в 1920 г.; в марте-августе 1921 г. были разоружены участвовавшие в мятеже Н. Гоцинского чеченские аулы Гордали, Центорой, Белгатой, Дарго, Беной, Ведено, Грозненский, Шали»^[152]. В мае 1922 года войска, направленные в Чечню, возглавил Гикало - секретарь Горского обкома партии^[153], в войну с Деникиным командовавший повстанческими отрядами в горах Чечни^[152]: «Разоружению подверглись селения Махкеты, Гойты и Катыр-Юрт, причем против последних была использована боевая авиация. Кроме изъятия значительного количества оружия, было захвачено и расстреляно до 30 «бандитов», чье имущество власти конфисковали»^[83]. 1924 год «завершился в Чеченской АО крупной войсковой операцией по изъятию оружия, в ходе которой удалось собрать почти 3 тысячи винтовок и около 400 револьверов и пистолетов»^[83].

Советская Россия казнила напоказ: «Во время проведения чеченского съезда в Грозном по приговору местной ЧК были демонстративно расстреляны 7 чеченцев. Эта казнь произвела настолько «...убийственное впечатление на массы не успевших разъехаться после съезда чеченцев», что командование Кавказской Трудовой Армии потребовало впредь приводить в исполнение смертные приговоры над чеченцами как можно дальше от Чечни»^[83].

За шейхом Али Митаевым, членом Чеченского ревкома, ГПУ установило «тщательное наблюдение», а весной 1924 года «приняло решение «об изъятии» из Чечни А. Митаева. Официальные договоренности с ним были коварно нарушены, он был внезапно арестован, вывезен в Ростов-на-Дону и, после недолгого следствия, расстрелян»^[83]; историк Е. Ф. Жупикова датирует арест 19 апреля 1924 года и приводит формулу обвинения ГПУ - «за его связь с контрреволюционными организациями»^[152]. Характер расправы и её исполнителей историки называют своими именами: «Убийство чекистами А. Митаева», - пишут Я. З. Ахмадов и Э. Х. Хасмагомадов^[83].

В 1923-1924 годах Чеченский ревком сделал заложничество официальной практикой борьбы с «бандитизмом»: «Были приняты меры к взятию на учет всех имевшихся в Чечне преступников и введена практика взятия заложников из числа близких родственников скрывающихся бандитов»^[83].

Советская Россия дала шариатским судам официальный статус и отняла его через месяц: учредительный съезд Советов Горской республики в апреле 1921 года постановил ввести шариатское судоустройство (шариат - исламское право) - историки Я. З. Ахмадов и Э. Х. Хасмагомадов называют это «явной (и временной) уступкой мусульманскому духовенству Чечни и Ингушетии»: «Уже в мае 1921 г. ЦИК ГАССР своим постановлением лишил шариатские суды финансирования из государственного бюджета и поддержки государственных органов»^[83].

Красная армия в 1920 году грабила чеченские сёла, в которых стояла: расквартированные в Чечне части, пишут историки Я. З. Ахмадов и Э. Х. Хасмагомадов, «почти не получали имущественного и продовольственного довольствия», что вынуждало их заниматься «самоснабжением» - «...Красная Армия не только дебоширила, но отбирала хлеб, скот и проч., терроризируя население бесцельными убийствами»^[83]. Летом 1920 года в Центорое чеченцы разгромили подразделение Кавказской трудовой армии, «занимавшееся прямыми грабежами»^[83]. Забирали и имущество убитых: при разоружении в мае 1922 года «было захвачено и расстреляно до 30 «бандитов», чье имущество власти конфисковали»^[83].

Советский Союз 9 мая 1924 года секретным постановлением Президиума ЦИК дал ОГПУ «право внесудебной расправы в отношении бандитов и их пособников, а именно: высылка из данной местности, заключение в концентрационный лагерь на срок до 3-х лет и применение высшей меры наказания - расстрел», а республикам предписал объявлять местности «неблагополучными по бандитизму», где органы ГПУ «вправе решать по своему усмотрению любое дело о бандитизме»^[154]. Чеченские власти уже в том же мае телеграфировали в центр: «Санкционируйте создание трибунала или политической тройки»^[139]. Заработавшие тройки «в составе работника прокуратуры, ГПУ и первого партийного руководителя, — как правило, выносили приговоры заочно — по представленным документам, часто даже не допрашивая обвиняемого. Об участии в процессе защиты не могло быть и речи»^[83].

Особый отдел Кавказской трудовой армии вёл массовые расстрелы бесконтрольно даже для собственного командования: комиссар армии Врачев жаловался, что о них «...почти ничего не известно не только Ревтрибуналу или Политическому отделу армии, но ни мне, ни командующему армией»^[83]. При разоружении в мае 1922 года людей сначала брали, потом расстреливали: «было захвачено и расстреляно до 30 «бандитов», чье имущество власти конфисковали»^[83].

12 декабря 1919 года командование советского Южного фронта отдало секретную директиву № 188. Документ подписали командующий фронтом Егоров, будущий глава СССР Сталин и начальник штаба Петин. Директива приказывала армии захватчиков «в кратчайший срок овладеть г. Киевом»^[155]. 16 декабря 1919 года армия советской России (РСФСР) заняла Киев в третий раз с начала коммунистической революции^[155][126].
Украинская Народная Республика (УНР) - украинское государство, провозглашённое в 1917 году. К декабрю 1919 года её армию, восемь-десять тысяч воинов, многие из которых болели тифом, зажали у Старокостянтинова на Волыни: с юга и востока Добровольческая армия Деникина, с запада польская армия, с севера войска советской России. Современники называли это положение «треугольником смерти»^[79]. На совещании в Новой Чортории 4-6 декабря 1919 года глава Директории УНР Симон Петлюра и командование армии решили ликвидировать регулярный фронт. Армия УНР под командованием Михаила Омеляновича-Павленко ушла в рейд по тылам советских и белых войск: за 180 дней, с 6 декабря 1919 года по 6 мая 1920 года, около десяти тысяч воинов прошли по Украине две с половиной тысячи километров. Этот рейд называют Первым зимним походом^[79].
В ту же зиму советские войска оккупировали большую часть Украины. Даты захвата городов по донесениям фронтов: 11 декабря 1919 года Полтава и Харьков, 16 декабря Купянск, 24 декабря Луганск, 5 января 1920 года Мариуполь, 7 февраля Одесса^[155]. На Правобережье российский оккупант дошёл до польского фронта: Каменец-Подольский, Проскуров и Староконстантинов держали поляки^[79].
Руководство УНР подписало союз с Польшей и заручилось поддержкой её армии в борьбе против российских оккупантов. Весной 1920 года армии Польши и УНР двинулись освобождать Киев. 6 мая 1920 года командующий Юго-Западным фронтом советской армии Егоров телеграфировал в секретном приказе № 304: «Киев должен достаться противнику лишь ценой самых крупных с его стороны потерь»^[156]. Армии УНР и Польши Киев отбили: 7 мая польские разведывательные подразделения доехали до центра города городским трамваем, а 8 мая в столицу вошли десять полков 3-й польской армии^[157].
Оккупант собрал силы и 6 июня прорвал польский фронт южнее Киева, у Самгородка. 10 июня польские войска, подорвав Цепной и Русановский мосты, отступили из Киева^[157]. 12 июня 1920 года Егоров докладывал: «Части 58 дивизии заняли Печерск и входят в Киев». Приказы о перехвате железной дороги Киев - Коростень, отданные накануне, подписали Егоров и Сталин^[156].
18 октября 1920 года на польско-советском фронте наступило перемирие, и Армия УНР осталась против захватчика одна^[157]. К 10 ноября она держала фронт силами 8968 штыков и 3250 сабель при 95 орудиях и 687 пулемётах. Против неё советское командование двинуло 12-ю и 14-ю армии, Башкирскую конную бригаду и конную бригаду Котовского: 24 000 штыков, 4000 сабель, 120 орудий и пять бронепоездов^[158]. Оккупационные войска атаковали первыми и сорвали готовившееся наступление на Подолье, в сегодняшних Винницкой и Хмельницкой областях. За одиннадцать суток боёв Армия УНР потеряла около 13 тысяч воинов, почти всю артиллерию и четыре бронепоезда^[157].
21 ноября 1920 года около 12 тысяч воинов УНР со штабом Симона Петлюры и министерствами перешли реку Збруч, по которой шла граница с землями, переданными Польше по Варшавскому договору^[157]. Участник отступления Михаил Андрусяк вспоминал: «Печально, с опущенными головами складывали козаки оружие после перехода через мост и маршировали дальше на Запад»^[159].
Осенью 1921 года воины армии УНР предприняли последнюю попытку поднять всеобщее восстание против советских оккупантов. Этот рейд называют Вторым зимним походом, а его ход известен по докладу начальника Полевого повстанческого штаба полковника Юрия Отмарштейна, поданному Симону Петлюре. В 2 часа ночи 4 ноября 1921 года отряд перешёл польско-украинскую границу у села Боровое: 155 старшин и урядовцев, 645 козаков, 32 лошади, винтовками вооружено около 56 процентов людей^[160]. 7 ноября отряд под общим командованием Юрия Тютюнника с боем освободил узловую станцию Коростень и выпустил из тюрьмы 600 политических заключённых, но в то же утро отошёл: к городу подходил бронепоезд советских оккупантов с орудиями, против которых отряду нечего было выставить, а патроны приходилось беречь. В бою погибли семь старшин и двенадцать козаков^[160].
Дальше идти отряд не смог. Половина пехоты шла без сапог и с обмороженными ногами, обоз вёз до 80 раненых, а патроны пополняли только тем, что брали у убитых и пленных россиян. Штаб решил поворачивать назад, в сторону Польши^[160]. Войска российского захватчика блокировали район рейда УНР и 17 ноября окружили отряд у села Малые Миньки на севере Житомирской области. Свыше 400 воинов погибли в бою, 537 попали в плен, а больше сотни пробились из окружения и 20 ноября ушли за польскую границу^[81][78]. Пленных отвезли в село Базар, где 359 из них расстреляли^[161]. Вооружённая борьба регулярной Армии УНР на этом завершилась^[150].

Осенью 1921 года воины Армии Украинской Народной Республики (УНР), отступившие за реку Збруч в ноябре 1920 года, собрали отряды и вернулись в Украину, чтобы поднять восстание против советской власти. Этот рейд называют Вторым зимним походом^[78]. 17 ноября 1921 года оккупационные войска под командованием Котовского окружили отряд УНР у села Малые Миньки на севере Житомирской области^[78].
Пленных Украинцев отвезли в соседнее село Базар и заперли в церкви. Судить их приехала из Киева выездная комиссия ЧК - тайной полиции советской России, предшественницы современной ФСБ; коммунисты называли её «чрезвычайной пятёркой». Её постановление, подписанное в Базаре 22 ноября 1921 года, вошло в сборник приказов войскам Киевского военного округа под номером 2578 от 26 ноября 1921 года^[161].
Ход боя российская комиссия описала так: «Зарублено в бою свыше 400 чел. и захвачено 537 чел., в том числе и раненые… Всего перед чрезвычайной комиссией (пятеркой) предстало 443 чел., остальные умерли от ран до прихода комиссии или находились в тяжелом состоянии и оставлены до излечения»^[161].
Мотив казни комиссия записала в том же документе: «Руководствуясь велением революционной совести… и дабы предупредить подобные преступления… и показать всему капиталистическому миру и его наймитам, что власть Советов безпощадно карает всякого покушающегося нарушить ее мирную работу, Чрезвычайная Пятерка постановляет: 1. Лиц, перечисленных в приложенном к сему списке, в числе 359 человек, как злостных, активных бандитов — РАЗСТРЕЛЯТЬ»^[161].
Судьбу остальных украинских пленных комиссия описала в том же документе: сорок одного человека высшего командного состава и гражданского управления она распорядилась направить на дополнительный допрос к следственным органам, а сорок два бывших красноармейца, попавших в плен годом раньше, - в особый отдел Киевского военного округа на проверку^[161].
Постановление подписали председатель комиссии Гарькавый, члены Лившиц, Иванов, Котовский и Фриновский, секретарь Литвинов. Котовский, поставивший подпись под приговором, командовал теми самыми войсками, которые окружили отряд под Малыми Миньками. Приказ по округу подписали командующий войсками округа Якир, член Революционного военного совета округа Затонский и начальник штаба округа Паука^[161].
Советское командование предложило пленным перейти на службу в Красную армию; не согласился никто^[150][81]. Расстрел колонизаторы провели на глазах у согнанных людей: накануне они заставили местных крестьян выкопать длинный ров в балке под Базаром, а к месту казни свезли жителей окрестных сёл^[161]. Перед рвом один из комиссаров ещё раз спросил, кто желает вступить в Красную армию. Из строя ответили: «До вас служити не підемо!.. Стріляйте!.. Народ вам того не простить!» - «К вам служить не пойдём!.. Стреляйте!.. Народ вам этого не простит!»^[161]. Приговорённые обнялись и запели «Ще не вмерла Україна» - песню, которая через семьдесят лет, после провозглашения независимости Украины в 1991 году, стала государственным гимном Украины и остаётся им по сегодняшний день^[162]. Под пение гимна советские войска расстреляли всех 359 украинских пленных у села Базар^[161][150]. Свидетельства собрала связная украинского подполья, побывавшая в Малых Миньках и Базаре сразу после казни^[161].
Точный день казни в источниках расходится между 21 и 23 ноября^{[161][81][78]}.
Поимённый список всех 359 расстрелянных напечатал сотник О. Шпилинский в Калише в 1932 году; позже список перепечатали вместе с текстом постановления^[161].
Историк Лариса Якубова пишет: «Эта казнь стала трагическим символом Украинской революции 1917—1921 гг. Вооружённая борьба регулярной Армии УНР завершилась»^[150].

В ноябре 1921 года российские оккупационные войска под командованием Котовского окружили у села Малые Миньки на севере Житомирской области отряд воинов армии Украинской Народной Республики (УНР), вернувшихся из-за Збруча поднимать восстание против советской власти, - этот рейд называют Вторым зимним походом^[78]. Пленных Украинцев отвезли в соседнее село Базар, и российская выездная комиссия («чрезвычайная пятёрка») приговорила 359 человек к расстрелу^[161].
Колонизаторы устроили публичную казнь для устрашения. Накануне расстрела они заставили крестьян из села Базар выкопать длинный ров в балке, а к месту казни свезли жителей окрестных сёл^[161]. Цель записана в свидетельствах, которые собрала связная украинского подполья, побывавшая на месте сразу после казни: людей согнали «для устрашения населения от попыток сопротивления советской власти»^[161]. Отряд армии захватчика окружил 359 пленных Украинцев плотным кольцом и расстрелял их на глазах у согнанных соотечественников^[161].
Расчёт на устрашение записан и в самом приговоре: комиссия постановила расстрелять пленных, чтобы «показать всему капиталистическому миру и его наймитам, что власть Советов безпощадно карает всякого покушающегося нарушить ее мирную работу»^[161].

Использование формата «союзного договора» от 1 июня 1919 года и 28 декабря 1920 года не для создания равноправной федерации, а как инструмента для легализации прямого жесткого управления из Москвы^[126].

Передача контроля над военными делами, финансами, связью и путями сообщения украинской республики в руки центральных органов РСФСР^[126].

Фактическая ликвидация украинской армии (расформирование Украинского фронта) и превращение правительства УССР в номинальный придаток российской административной машины^[126].

Подписание Рижского мирного договора в марте 1921 года: кулуарный раздел сфер влияния и территорий Украины с Польшей за спиной украинского народа, легализованный формальным участием марионеточной УССР^[150].

Перехват Москвой прямого контроля над карательным аппаратом путем решения о ликвидации самостоятельной Всеукраинской ЧК (ВУЧК) в августе 1919 года и назначения своего спецкомиссара Я. Петерса^[126].

Принуждение к самороспуску легальных украинских партий (в частности боротьбистов весной 1920 года) и их поглощение КП(б)У путем политического шантажа и подкупа их лидеров должностями^[126].

В конце февраля 1919 года четыре полка Добровольческой армии - дивизия генерала Шатилова - с артиллерией атаковали село Гойты за отказ выдать укрывшихся красноармейцев; на помощь селу вышли отряды окрестных селений, и деникинцы отступили к Грозному^[83]. 23 марта армия ударила из Грозного на Гудермес^[83]. С 27 по 30 марта шли бои за Алхан-Юрт: «Обстрел села вели 24 орудия и бронепоезд, занявший позицию у станицы Ермоловской... село было захвачено»; защитников погибло более 400^[83]. За невыполнение требования вернуть захваченных казаков армия штурмовала Цацан-Юрт - историки Я. З. Ахмадов и Э. Х. Хасмагомадов пишут: «9 апреля 1919 г. белые войска атаковали и к ночи захватили село Цацан-Юрт. В ходе жестокого сражения с чеченской стороны погибло более 500 человек, включая свыше 400 собственно цацан-юртовцев»^[83]. В октябре командование бросило против Чечни группировку в 15 тысяч солдат и офицеров, снятую с наступления на Москву: «5 октября начались упорные трехдневные бои за Чечен-Аул, после чего новому разгрому подверглись селения, расположенные рядом с железной дорогой»^[83].

Добровольческая армия в мартовском наступлении вдоль железной дороги разрушила сёла до основания: «в течение нескольких дней шли упорные бои, в ходе которых оказались полностью разрушенными селения Бердыкель и Устар-Гордой, захвачен ряд других селений»^[83]. Счёт за год ведёт советское обследование, которое приводит историк Е. Ф. Жупикова: 21 разрушенный аул (в другой публикации того же источника - 27) при 15 тысячах погибших^[152]. Чеченский историк А. Г. Авторханов, писавший об этих событиях в эмиграции, даёт и мотив, и поимённый список: желание горцев «устраивать свою государственную жизнь по собственному усмотрению» Деникин истолковал как «национальный большевизм», «отсюда политика сожжения аулов и истребление непокорных горцев», и «чтобы сломать сопротивление чеченцев и ингушей, Деникин дотла сжег десятки крупнейших центров Чечено-Ингушетии - Экажево, Долаково, Алхан-Юрт, Чечен-аул, Устар-Гардой, Гудермес, Герзель-аул, Старый-Юрт и др.» (Экажево и Долаково - ингушские сёла)^[84].

Добровольческая армия после взятия Алхан-Юрта в конце марта 1919 года месяц не давала жителям похоронить погибших - историки Я. З. Ахмадов и Э. Х. Хасмагомадов пишут: «В виде наказания за упорное сопротивление, белое командование в течение месяца не разрешало предать земле тела погибших защитников села»^[83].

Добровольческая армия ответила массовыми казнями на восстание в Грозном в декабре 1919 года: после подавления выступления в ночь на 23 декабря руководитель повстанцев Гикало доложил: «Сейчас в Грозном кошмарные репрессии: 79 человек повешено и масса расстреляна»^[83].

19 февраля 1919 года генерал Ляхов на съезде представителей Чечни в Алдах объявил требования Добровольческой армии, включая мобилизацию: «Эти требования выдвигались в ультимативной форме и не подлежали обсуждению», - пишут историки Я. З. Ахмадов и Э. Х. Хасмагомадов, - и съезд оставил ультиматум без ответа^[83]. В апреле 1919 года командование выдвинуло новый ультиматум: «полную покорность чеченцев назначенному правителю Чечни, выдачу всех красноармейцев, большевиков и абреков, а также всех ценностей, вывезенных в Чечню Красной Армией... возвращение расхищенных материалов с железной дороги и организация поставок продовольствия и фуража для армии»; за невыполнение отдельного требования - немедленно вернуть группу казаков, захваченных в окрестностях села, - армия штурмом взяла Цацан-Юрт^[83].

В феврале 1919 года Добровольческая армия потребовала через Горское правительство выдать всех укрывшихся в Чечне красноармейцев: «Около 700 человек действительно были подготовлены к выдаче, однако эта акция встретила решительное сопротивление Гойтинского Совета и открытое недовольство народа», - пишут историки Я. З. Ахмадов и Э. Х. Хасмагомадов (Гойтинский Совет - совет села Гойты); генерал Шатилов доносил: «...среди чеченцев происходят волнения, так как часть их не желает выдачи большевиков»^[83]. Требование выдачи «всех красноармейцев, большевиков и абреков» вошло и в апрельский ультиматум^[83].

В феврале 1919 года Добровольческая армия объявила на съезде в Алдах мобилизацию горцев - за счёт самих сёл: «селения обязаны были экипировать и содержать мобилизованных за свой счет»^[83]. Назначенный правителем Чечни генерал Алиев провёл мобилизацию: «Собранные таким образом 200-300 всадников (вместе с кабардинцами и ингушами) принимали участие в подавлении крестьянских волнений на Ставрополье»^[83]. Историк Е. Ф. Жупикова передаёт вывод исследователя П. Аптекаря о причинах восстания чеченцев против Деникина: «насильственные мобилизации и реквизиции продовольствия для армии Деникина»^[152].

В 1919 году генерал Деникин не признал и распустил Горское правительство^[152]; назначенный правителем Терской области генерал Ляхов согласился считать парламент республики лишь «совещательным органом при своей особе»^[83]. Правителем Чечни Добровольческая армия назначила генерала из чеченцев - историки Я. З. Ахмадов и Э. Х. Хасмагомадов пишут: «Правителем же Чечни от Добровольческой армии был назначен известный военный - генерал Эрисхан (Ирисхан) Алиев, чеченец по происхождению»^[83]. 29 марта 1919 года Деникин созвал в Грозном совещание - как пишут те же историки, «призванное положить конец кровопролитию и утвердить Э. Алиева в качестве правителя Чечни», - присутствовали представители 42 селений, в основном сторонники Атагинского совета (Чеченского Национального Совета, заседавшего в Старых Атагах), предприниматели и часть духовенства^[83].

Полномасштабное наступление Украинского фронта Красной армии в начале 1919 года для повторного захвата украинских городов после ухода австро-немецких войск^[126].⏎Летом 1919 года на Украину наступала и белая армия - Вооружённые силы Юга России во главе с генералом Деникиным^[163]. Наступление белой армии Деникина на Киев шло под лозунгом восстановления «единой и неделимой России»^[126]. 30 августа 1919 года Киев, почти без боя оставленный красными, заняли объединённые украинские войска - 1-й и 3-й корпуса Украинской галицкой армии (УГА) и Запорожская группа армии Украинской Народной Республики (УНР) под общим командованием галицкого генерала Кравса; на 16 часов следующего дня, воскресенья 31 августа, Кравс назначил на Крещатике торжественный парад украинских войск с участием главы Директории УНР Симона Петлюры^[150]. На следующий день после того, как украинские армии вошли в столицу, Киев заняли и деникинские войска под командованием генерала Бредова, силой вытеснив украинские части^[150]. События 31 августа 1919 года получили название «Киевская катастрофа»^[150][126]. Катастрофой этот день стал для украинских армий и государственности УНР: взятую накануне столицу они потеряли за сутки, в вооружённом столкновении на Думской площади были убитые и раненые, несколько сотен человек попали в плен^[150]. Историки Института истории Украины Национальной академии наук заключают: «успешная поначалу операция украинских войск обернулась болезненным поражением». О последствиях они пишут: катастрофа «деморализующе повлияла на украинскую армию и усилила расхождения в стратегических целях» двух украинских политических руководств - надднепрянского и галицкого^[150].⏎Ход дня известен по дневнику Начальной команды - штаба Украинской галицкой армии. Утро 31 августа штаб описал так: в 8 часов деникинские части вошли в город, «кажется, через средний незанятый мост и также через железнодорожный мост, куда переехало несколько бронепоездов», и расположились в юго-восточных предместьях^[164]. Старший из галицких командиров отаман Виметаль условился с деникинскими командирами о временной демаркационной линии, но между 16 и 17 часами к городской Думе, уже занятой галичанами, подошёл деникинский генерал Штакельберг с делегацией офицеров и отрядом в 100-200 человек; Кравс потребовал отвести их за условленную линию^[164]. Развязку штаб записал так: собравшаяся толпа, «зная о присутствии деникинских войск в Киеве, потребовала вывешивания российского флага на Думе, кроме уже водружённого нами там украинского», и Кравс, «чтобы успокоить толпу, в которой находилось много бывших российских офицеров», разрешил это с мотивировкой «как знамя общей борьбы обеих армий против большевиков»^[164]. Проходившие мимо Думы части Запорожской группы «сорвали российский флаг»; началась стрельба - деникинские отряды напали на рассеянные по городу галицкие части, огонь по ним, по той же записи, вело с крыш и балконов и «гражданское население»^[164]. Итог дня в дневнике: «10 убитых казаков», разоружённые штаб III галицкого корпуса и одиннадцать его сотен, брошенные в городе орудия Запорожской группы; силы Деникина Кравс оценил «по меньшей мере в две дивизии»^[164]. Сражения за город не вышло: после стрельбы у Думы поднялась «большая паника» - несколько подразделений были разоружены, остальные с боем вышли за город; штаб подытожил: «единый отпор по причине упомянутой паники был невозможен»^[164]. Кравс выехал для переговоров к Бредову и уже по дороге встретил «сильные колонны добровольцев [солдат Добровольческой армии Деникина]», маршировавшие на город^[164].⏎Киев остался за деникинцами. В ночь на 1 сентября Кравс подписал с Бредовым соглашение о выводе галицких частей; ко 2 сентября войска группы собирались уже на линии Игнатовка - Васильков^[164]. Решение о выводе приняло командование: стрельцы группы, по записи за 1 сентября, «сильно подавленные последними событиями, требуют нового наступления на Киев»^[164].⏎Осенью 1919 года Красная армия перешла в контрнаступление уже против войск Деникина^[126].

Заместитель военного министра советской колониальной администрации Украины (УСРР) Межлаук 5 апреля 1919 года телеграфировал Ленину: нельзя смотреть на Украину «как на обетованную страну» с неисчерпаемыми запасами - её ресурсы надо в кратчайший срок причислить к общероссийским и использовать по единому плану^[165]. Ленин во второй половине апреля 1919 года предлагал петроградским организациям вывезти рабочих в Украину для пополнения запасов продовольствия и топлива: «Мобилизацию рабочих в Питере продолжить и на Украину и на Дон… Советую двинуть этих рабочих поголовно на Украину, на Дон, на Восток на 3 месяца. Глупо голодать, гибнуть в Питере, когда можно отвоевать хлеб и уголь»^[166]. Эта администрация указом от 12 апреля 1919 года обязала каждое село отдавать государству назначенный ему объём хлеба^[54]. Хлеб у украинцев отбирало продовольственное ведомство этой администрации: оно посылало в сёла вооружённые отряды рабочих, а вместе с ними хлеб отбирали отряды тайной полиции большевиков - чрезвычайных комиссий (ЧК) - и части российской армии^[54]. Эти отряды конфисковывали у крестьян имущество и инвентарь, брали заложников, а за одного жителя заставляли отвечать всё село. Отряды того же ведомства и ЧК перехватывали на дорогах и железнодорожных станциях украинцев, везших хлеб на обмен или продажу в обход государственной монополии: продовольствие отбирали, а перевозку хлеба карали вплоть до расстрела^[54]. Отказ отдать имущество стоил жизни: в июне 1919 года агенты херсонской уездной чрезвычайной комиссии задержали крестьянина деревни Роксандровки Херсонского уезда Никифора Потаченко, 24 лет, «за нежелание предоставить лошадей»; по постановлению комиссии его расстреляли в ночь на 15 июня (краеведческая публикация даёт 15 июля) в подвале дома Тюльпанова - дважды он выбирался из засыпанной могилы живым, и убили его только третьим расстрелом^[167].

14 июня 1919 года Ленин телеграфировал в Киев по трём адресам сразу - главе колониальной администрации Раковскому, её министру продовольствия Шлихтеру и военному министру Подвойскому - и переложил снабжение российских фронтов на украинский хлеб: «Ввиду полной невозможности обеспечить продовольствием Западный и Северный фронты за счет истощенных запасов Центра, вся тяжесть этой общегосударственной задачи естественно переходит на делегацию Цекомпродарма, руководимую Орловым и работающую согласно приказа Троцкого для всей российской армии в целом»; той же телеграммой он требовал от военного ведомства администрации помощи этой делегации, «чтобы она могла немедленно двинуть продгрузы армиям Запада и Севера»^[168]. Через неделю, 21 июня, Ленин послал Раковскому телеграмму с пометками «вне всякой очереди» и «с проверкой, когда именно доставлена», и назначил срок: «Западной армии абсолютно необходимы в ближайшие дни три эшелона хлеба. Настоятельно прошу принять самые энергичные меры для удовлетворения нужды. Крайность последняя»^[169].

Центральная советская власть России (ВЦИК) 1 июня 1919 года постановила провести «тесное объединение 1) военной организации и военного командования, 2) советов народного хозяйства, 3) железнодорожного управления и хозяйства, 4) финансов и 5) комиссариатов труда» России, Украины, Латвии, Литвы, Белоруссии и Крыма - «с тем, чтобы руководство указанными отраслями народной жизни было сосредоточено в руках единых коллегий». Постановление подписали председатель ВЦИК Калинин и секретарь Серебряков, а формулу независимости оно сохраняло дословно: объединение проводилось, «стоя вполне на почве признания независимости, свободы и самоопределения трудящихся масс Украины, Латвии, Литвы, Белоруссии и Крыма»^[170]. Хозяйство, железные дороги, финансы и труд Украины уходили под управление Москвы; независимость оставалась словом на бумаге.

Продовольственное ведомство в этот список не попало: глава правительства РСФСР Ленин подчинил его отдельно и втайне. 12 июня 1919 года он послал в Киев записку: продовольственное ведомство колониальной администрации Украины (УСРР) переходит под всероссийское и деньгами, и управлением - без объявления об этом; внизу записки стояла помета зашифровать подчёркнутое и передать немедленно, а 14 июня вопрос поставили на пленуме Центрального комитета большевистской партии^[171].

В захваченном Киеве оккупанты за 1919 год расстреляли сотни людей: убивали по ночам, имена убитых ежедневно печатали в газете, а в последнюю неделю августа объявили «неделю красного террора». Очевидица - киевлянка Катерина Коваль-Медзведская, прожившая в городе под московской оккупацией семь месяцев, с февраля по август 1919 года. Она записала: 24 августа 1919 года «официально объявлена „неделя красного террора" - кровь полилась реками. Всесильные в тот день Петерс, Ворошилов и Лацис не считаются с членами правительства Раковским, Мануильским и другими, подписывавшими ордера об освобождении из ЧК тех или иных лиц, а приказывают их расстреливать „в порядке красного террора"». Расстреливали по ночам: «С 2 до 4 часов зловещую ночную тишину в несчастном, измученном городе нарушали одиночные выстрелы и пронзительные звуки автомобильной сирены. Люди, жившие поблизости от одной из 17 разбросанных по городу чрезвычаек, понимали, что это расстреливают наших братьев, крики и стоны которых красные палачи заглушали остро-пронзительными звуками сирен»^[172].

С 24 по 30 августа включительно газета «Известия» - издание киевской оккупационной власти - ежедневно объявляла списки десятков расстрелянных «в порядке красного террора»; 26 августа «объявлен был список 167 лиц, расстрелянных „в порядке красного террора"» - среди них люди, о чьём освобождении очевидица за два дня до того читала приказ в канцелярии центрального органа колониальной администрации (ВУЦИК). «А сколько же людей погибало без объявления, просто исчезали без следа!»^[172]. Один из таких газетных списков уцелел в перепечатке: врио начальника Информационной части белых Шумахер привёл в «Сводке сведений о злодеяниях и беззакониях большевиков» № 25 напечатанный в киевских «Известиях» перечень расстрелянных оккупантами: профессор, преподаватель гимназии, купцы, домовладельцы, присяжные поверенные, бывший киевский губернатор Суковкин, бывший вице-губернатор Неклюдов, 80-летний Слинко^[167]. Сама форма объявлений шла из Москвы: постановление правительства РСФСР «О красном терроре» от 5 сентября 1918 года за подписями министра юстиции Курского и министра внутренних дел Петровского требовало «опубликовывать имена всех расстрелянных, а также основания применения к ним этой меры» - киевские списки с формулой «в порядке красного террора» давали имена и основание - то, чего требовало постановление^[173].

Глава советской колониальной администрации Украины Раковский 9 августа 1919 года писал Ленину, что киевская тайная полиция увлекалась расстрелами по наскоро составленным спискам и что всего в Киеве расстреляно более 300 человек^[174], а председатель украинской тайной полиции Лацис в отчётной книге 1920 года привёл собственную статистику: «Киевской Чрезвычайной Комиссией совместно с В.У.Ч.К. расстреляно 825» человек за 1919 год до октября^[175].

Части Добровольческой армии («белые») захватили город Фастов Киевской губернии 25 августа 1919 года (7 сентября по современному календарю) - и в тот же день начали грабить жителей еврейских кварталов города. Временный комендант белых Пахомов, получив от еврейской делегации 25 тысяч рублей, обещал принять меры, но сразу остановить насилие отказался и объяснил почему: «так как войско очень озлоблено против евреев». Гарнизоном белых командовал Белогорцев. Белые убивали по распорядку: «Под вечер обычно собирали всех казаков, регулярных и партизан особо, на поверку. После поверки и молитвы они группами рассыпались по городу "на работу"». Бегущих ловили на железной дороге: «Многих по дороге снимали с поездов и уводили в лес на расстрел»^[176].

Когда к коменданту пришла русская делегация с просьбой прекратить погром, потому что от него начало страдать и русское население, тот спросил: «А кто грабит?» - и, услышав, что участвует и русское население, ответил: «А потом скажут, что грабили казаки»^[176]. 23 сентября 1919 года комендант белых в Фастове Кундо издал приказ № 2, где объявил, что всё улажено: «Добавляю, что меры к охранению порядка в местечке давно приняты, всякие опасения совершенно неосновательны. О всех случаях грабежа, насилиях и реквизициях прошу немедленно сообщать в комендантское управление»^[177].

Уполномоченный Российского Красного Креста Рабинович описал итог трёх дней так: «Погром, как смерч, разрушил, сжег и разметал большую половину городка… Из тлеющих руин пожарищ все еще извлекали трупы сожженных в домах»^[178]. К 30 сентября 1919 года в Фастове насчитали 600 убитых, 100 сожжённых и 315 раненых - при восьми тысячах еврейских жителей города, и это была неполная цифра: «убитых гораздо больше, так как еще по сей день находят трупы в лесах»^[176].

Сопротивление сёл захваченной Украины связало войска на весь 1919 год. Командующий Украинским фронтом РСФСР Антонов-Овсеенко 18 апреля 1919 года докладывал главнокомандующему вооружёнными силами РСФСР Вацетису, что войск для Южного фронта не даст: «Сейчас идет упорный бой у Шепетовки и Тирасполя и упорная борьба с кулацкими восстаниями повсеместно». Вацетис написал на докладе: «Приказ выполнить и донести»^[179]. Через две недели, 3 мая 1919 года, Антонов-Овсеенко повторил отказ и назвал масштаб: «в 30 верстах от Киева кулацкое восстание, до трех тысяч хорошо вооруженных с 8-ю орудиями». Вацетис ответил прежним: «Повторяю, что приказ должен быть выполнен»^[180].

Для командования украинские крестьяне, поднявшиеся против изъятия, были не противником, а помехой снабжению фронта: украинское село оно считало тылом, который следует держать в порядке, пока основные силы решают задачи Москвы.

Против поднявшихся сёл шла и корабельная артиллерия: 2-5 мая 1919 года вооружённые пароходы Днепровской речной флотилии обстреливали занятые повстанцами Чернобыль, Плюты и Триполье - суда «Арнольд», «Верный» и «Адмирал» названы в оперативной сводке поимённо^[181].

25 мая 1919 года, подводя армиям фронта итоги боёв с украинскими частями командира Григорьева, поднявшимися против советской власти, Антонов-Овсеенко расписал армиям порядок зачистки: сдавшихся передавать военным трибуналам советской власти, «главарей и начальников» выделять отдельно, а сёла в местах действий армий разоружать, взяв заложников; подписали приказ вместе с ним комиссар Савицкий и начальник штаба Бабин^[182].

Отказ белогвардейского командования признавать украинскую государственность. Генерал Деникин как главнокомандующий Вооружёнными силами Юга России подписал программное обращение «К населению Малороссии» (август 1919), объявившее борьбу за украинскую державу изменой. Симон Петлюра (глава Директории Украинской Народной Республики и главный атаман её армии) и его соратники, гласило обращение, «положившие начало расчленению России, продолжают и теперь совершать свое злое дело создания самостоятельной „Украинской Державы" и борьбы против возрождения Единой России»^[163]. Деникин писал от первого лица: «объявляя государственным языком на всем пространстве России язык русский, считаю совершенно недопустимым и запрещаю преследование малорусского народного языка»^[163]. Обещанный «запрет преследования» не признавал язык, а отводил ему место говора. Украинскому в обращении оставались быт, частные школы, первые годы начальной школы - Деникин пояснял: «для облегчения учащимся усвоения первых зачатков знания»; «изменническое движение» за державу он требовал «совершенно отличать» от дозволенной «любви к родному краю… и его местному народному языку»^[163]. Существование народа Деникин допускал, в политической субъектности отказывал: стремление к самостоятельной украинской державе объявлено изменой, язык оставлен говором. В ночь на 1 сентября 1919 года после четырёхчасовых переговоров галицкий генерал Кравс и деникинский генерал Бредов (по дневнику Начальной команды Украинской галицкой армии - командир гвардейского корпуса) условились: галицкие части в тот же день выводятся из города «по меньшей мере за линию киевских железнодорожных станций», далее на линию Игнатовка - Васильков - Германовка, а галицкая армия гарантирует: «не сделает никаких выступлений против армии добровольцев [Добровольческой армии Деникина]»^[164]. Четвёртым пунктом галицкое командование отказывалось от политической субъектности: «Командующий киевской группой галицкой армии заявляет, что галицкая армия оперирует независимо от армии Петлюры под особым галицким командованием, без каких-либо политических целей, а лишь с целью борьбы против большевиков»^[164]. Днём раньше, 30 августа, на переговорах с командованием 2-й деникинской бригады её представители требовали считать «операционной полосой деникинских войск» территорию к юго-востоку и востоку от железной дороги Казатин - Фастов - Киев, а полосу между линией Фастов - Володарка - Сасков - Буки и линией Белая Церковь - Тараща - Лисовка - Звенигородка объявить нейтральной; в дневнике записано: «На это требование мы не согласились»^[164].

3 августа 1919 года генерал Май-Маевский, начальник администрации белых в Екатеринославской, Харьковской, Курской и Полтавской губерниях, издал в Харькове приказ № 22 и начал его так: «Объявляю основные положения, принятые Особым совещанием по вопросу об "украинских школах"». Первым пунктом шёл возврат: «Все школы, в которых до появления "украинских" властей преподавание велось на русском языке, а затем, по распоряжению украинской власти, языком преподавания был сделан малорусский язык, должны вернуться вновь к преподаванию на русском языке»^[183].

Историю и географию Украины приказ вычеркнул из программ: «Преподавание "украиноведения" (история и география Украины) упраздняется»^[183].

Через девять дней ту же норму подтвердил главнокомандующий: в обращении «К населению Малороссии» Деникин объявил русский язык государственным на всём пространстве России, оставив украинскому частные школы и первые годы начальной - «для облегчения учащимся усвоения первых зачатков знания»^[163]. В Киеве приказ № 22 применяли и осенью: в сводке советской стороны о положении в городе записано: «во всех школах вводится русский язык как государственный»^[184].

Главнокомандующий белой армией Деникин в обращении «К населению Малороссии» ручался: «не будет никаких ограничений в отношении малорусского языка в печати»^[163]. Запрет пришёл через три недели после захвата Киева и был устроен как система разрешений: по приказу начальника администрации белых генерала Май-Маевского «все киевские газеты и остальные повременные издания выходят не иначе, как с разрешения на то киевского губернатора», каждое издание прямо из типографии представляется прокурору и губернатору, действует «строгая предварительная военная цензура», а за отступление - штраф 20 000 рублей и полгода тюрьмы^[185][184].

Украинской печати разрешений эта система не давала. Бюро информации при Совете обороны УССР сообщало из захваченного Киева: газеты белых - «Киевлянин» под редакцией Шульгина, «Эхо», «Вечерняя газета» «и ряд других листовок» - выходят ежедневно, но «в Киеве не выходит ни одна украинская газета», а «на улицах Киева совершенно не слышно украинской речи»^[186]. Историки Института истории Украины подтверждают итог: при белых закрывались украинские газеты, а украинские книги забирали из магазинов^[78]. Обещание не трогать украинское слово держалось ровно до входа белых в Киев.

10 сентября 1919 года полковник Матвеев, временно возглавлявший администрацию белых в городе Николаеве, издал распоряжение: все союзы и товарищества, которые не подали свои уставы или не утверждены окружным судом, считаются закрытыми^[187]. Украинские просветительские общества, выросшие за годы революции без утверждения по дореволюционному порядку, попадали под это условие целиком: чтобы закрыть их, отдельного приказа не требовалось - именно так, формально нейтральным условием, белые и закрывали украинские общества. Историки Института истории Украины подтверждают итог: украинские учреждения при белых были ликвидированы, а на их месте заводились русские^[78].

28 ноября 1918 года Центральный комитет большевистской партии (ЦК РКП(б)) создал в российском Курске марионеточное правительство для Украины, назвавшее себя «Временным рабоче-крестьянским правительством Украины», - политическое прикрытие для вторжения войск советской России в Украину. Манифестом от 29 ноября оно объявило об установлении советской власти в Украине, а 29 января 1919 года было реорганизовано в Совет народных комиссаров УСРР по образцу российского^[162]. Указом от 3 декабря 1918 года - за месяц до захвата Харькова - это правительство завело собственную тайную полицию: Всеукраинскую чрезвычайную комиссию^[188].

Летом 1919 года Москва отобрала у созданной ширмы и её карательный аппарат. 11 июня 1919 года заместитель председателя украинской тайной полиции Шишков телеграфировал в ЦК РКП(б), что она организационно никак не связана с российской и что все местные комиссии в Украине подчиняются только украинской, а не московской^[189]. 22 июля 1919 года глава российской тайной полиции Дзержинский написал главе украинской Лацису, что дело украинской комиссии - проводить в Украине политику московского центра партии: «по отношению к нам Вы стали самостийником, стали такими объективно», а задача её - «быть проводником политики ЦК РКП [Центрального комитета Российской коммунистической партии] на Украине»^[190]. 13 августа 1919 года политбюро ЦК РКП(б) постановило распустить украинскую тайную полицию, слив её с российской, и поручило исполнение Петерсу; 14 августа политбюро украинского филиала партии (ЦК КП(б)У) подчинилось, а 16 августа Петерс был назначен представителем российской комиссии при колониальной администрации Украины (УСРР)^[191].

Донские казаки белой армии генерала Деникина убивали украинских галицких стрельцов, взятых в плен, - командование Галицкой армии заявляло командованию белых формальный протест, а военный суд самой Галицкой армии подтвердил, что убийства пленных были фактом. 25 октября 1919 года Начальная команда - штаб Галицкой армии (УГА) - выслала, как записано в её журнале боевых действий, к командованию белых миссию - отаман Лисняк, сотники Левицкий и Курица, - «которые должны были заявить формальный протест против убийств наших пленных донскими казаками»^[164]. В письменном поручении делегации задача записана так: «во-первых, запротестовать против убийства наших пленных войсками Деникина, как это имело место в Гайсине, во-вторых, обсудить дело обмена пленными». Отаман Лисняк показал на суде: «В Виннице получил я поручение ехать в Штаб Добровольческой армии [Деникина, «белых»], передать упомянутый протест и вести переговоры об обмене пленными»; делегацию принял генерал Слащов, пообещавший «позвонить Деникину»^[164]. В ноябре 1919 года на военном суде над командующим УГА генералом Тарнавским сотник Курдяк спросил: «были убийства донских казаков фактом или вымыслом»; Тарнавский ответил: «Это факт. Свидетель отаман Букшованый, впрочем и 5-я Бригада»^[164].

Отступая из Харькова в июне 1919 года, тайная полиция большевиков убивала своих заключённых и заложников - украинцев, сидевших по её тюрьмам без суда. По подсчёту, приведённому в сводке Информационной части белых, за месяцы большевистской оккупации Харькова расстреляно свыше 1000 человек: убивали ежедневно по 40-50, «причем последние дни эта цифра сильно возросла»; среди убитых названы бывший губернатор Бантыш с сыном, генералы Нечаев и Кусков, князь Путятин^[167]. Раскопки после ухода большевиков дали 239 трупов; судебно-медицинское исследование установило факты погребения живых, издевательств и пыток. В устроенном тайной полицией концентрационном лагере на Чайковской улице вырыты 33 трупа расстрелянных заложников^[167]. Свидетель из лагеря, враждебного белым, - левый эсер Карелин, сидевший в харьковской тюрьме, - подтвердил и распорядок, и последний день: комендант харьковской тайной полиции Саенко «обыкновенно всех приговоренных... расстреливал собственноручно», а «в последний день нашего пребывания в Харьковской тюрьме... было расстреляно 120 человек на заднем дворике нашей тюрьмы»^[192]. Приговоров не было: следователи харьковской тайной полиции Португейс и Фельдман, по документам, изученным историком Мельгуновым, «расстреливали в 1919 г. уже без всяких протоколов» - резолюцией карандашом «Баеву, как неисправимую преступницу, расстрелять»^[192]. Перед уходом из соседнего Волчанска большевики расстреляли 64 заложника, среди них - начальница женской гимназии^[167]. В слободе Великий Бурлук того же Волчанского уезда большевики казнили всю семью князя Вадбольского - девять человек, среди них две 80-летние старухи и бонна-англичанка; составители сводки записали: «их раздели догола, привели за домовую церковь, зажгли свечи, приказали стать на колени и молиться, а затем под свист и крики начали отрезать им уши, рубить шашками и, когда жертвы теряли сознание, их пристреливали»^[167].

Тайная полиция большевиков истязала в захваченных городах задержанных украинцев: допросы с избиениями и пытками без различия пола и возраста, карцеры-шкафы и залитые водой погреба, инсценированные расстрелы, штатные палачи с платой за расстрелянного. В Киеве это зафиксировал Красный Крест: доклад Центрального комитета Российского общества Красного Креста о деятельности киевской тайной полиции, составленный по наблюдениям сестёр милосердия за февраль - август 1919 года и подписанный исполняющим должность председателя комитета врачом Лодыженским, описывает допросы: «Как только человек попадал во власть ЧК [тайной полиции], он терял все человеческие права... С первого же допроса начинался крик... начинались жестокие, сопровождавшиеся издевательствами, побои. Ни возраст, ни пол не ограждали от них» - «четырнадцатилетнюю дочь артистки Е. К. Чалеевой жестоко избили на глазах матери, чтобы добиться более откровенных показаний и от дочери, и от матери», следователь избил 60-летнюю Воровскую в присутствии её арестованной дочери^[193]. Арестованных украинцев держали в залитом водой погребе без окон и в стенном шкафу - в нём, по докладу, «можно было только сидеть скорчившись». Дознание вели инсценированными казнями: Устинского «отводили на место казни в подвал, раздевали, клали на пол... Выстрел действительно раздавался, но с таким расчетом, чтобы пуля пролетела близко, но мимо. Так близко, что... вся кожа на руках Устинского была обожжена. Такая стрельба повторялась много раз. В конце концов Устинского застрелили»; Солнцева заставляли присутствовать при казнях и запирали в подвале «последнего живого среди неостывших трупов» - ночью на допросе он сошёл с ума, что по требованию следователей констатировал врач-психиатр Киричевский, сам заключённый. Итог семи месяцев наблюдений одна из сестёр сформулировала так: «не было ни вырванных ногтей, ни погон, прибитых к плечам, ни содранной кожи, ни людей, ошпаренных кипятком. Но вся их жизнь была одной сплошной пыткой»^[193].

В Одессе очевидец, сидевший под арестом в одесской тайной полиции и издавший воспоминания там же в 1919 году под псевдонимом К. Алинин, записал со слов штатного палача Абаша, как один из руководителей этой тайной полиции вёл допрос: он «"разменивал человека по частям". Он обыкновенно садился перед своей жертвой и начинал его расспрашивать. - Офицер? - прищуривался... и, прицелившись из револьвера, пробивал кисть руки мученика. - Может быть, полковник? - И пуля раздробляла локоть»; за каждого расстрелянного, по словам того же Абаша, тайная полиция платила палачу^[194].

В Харькове комендант харьковской тайной полиции Саенко истязал допрашиваемых сам: его «излюбленный способ», по показаниям, собранным следственной комиссией белых, выглядел так: «он вонзал кинжал на сантиметр в тело допрашиваемого и затем поворачивал его в ране», истязания шли «в кабинете следователя "особого отдела", на глазах Якимовича, его помощников и следователя Любарского». То же независимо подтвердил сидевший в харьковской тюрьме левый эсер Карелин: «Обыкновенно всех приговоренных Саенко расстреливал собственноручно... При нас в Харьковской тюрьме он застрелил больного на носилках»^[192].

29 июня 1919 года центральный орган колониальной администрации Украины (ВУЦИК) постановил «произвести всеобщую мобилизацию рабочих и крестьян призывного возраста, начиная с 19 лет, а в прифронтовой полосе - с 18 лет», весь «нетрудовой элемент» с 18 до 45 лет привлечь в тыловое ополчение - захваченная Украина должна была воевать за захватчика, - и тем же постановлением объявил: «Всех противящихся проведению мобилизации признать врагами народа»; подписали его за председателя органа Полозов и секретарь Лапчинский^[195]. 26 июля 1919 года уполномоченный Совета обороны той же администрации Скрыпник, отчитываясь по Трипольскому району, где армия только что разбила поднявшихся крестьян, писал: «теперь остается мобилизация всего населения этого района» - мужчин поднявшихся сёл забирали в ту самую армию, которая их разбила^[196].

25 мая 1919 года командующий Украинским фронтом РСФСР Антонов-Овсеенко, разоружая сёла, приказал армиям: «предварительно брать заложников из кулацких элементов»^[182]. 29 июня 1919 года центральный орган колониальной администрации Украины (ВУЦИК) узаконил «взятие заложников» постановлением о всеобщей мобилизации^[195], а 11 декабря 1919 года военный министр РСФСР Троцкий включил «систему заложников» в перечень средств, которыми армии, «вступающие в Украину», обязаны разоружать население^[197].

В Житомире за девять дней советской власти в марте 1919 года заложники сидели в тайной полиции «до уплаты контрибуции» - пока город не внесёт наложенную на него выплату; так записал уполномоченный Центрального комитета помощи пострадавшим от погромов Лившиц, отметив, что значительную часть арестованных «в виде заложников» составляли евреи^[198]. Так же было в Фастове: до уплаты наложенной на город контрибуции заложниками сидели евреи^[176]. Держала заложников и оккупационная тайная полиция в Киеве: глава советской колониальной администрации Украины Раковский писал Ленину 9 августа 1919 года, что после объявления «красного террора» из-за восстания Григорьева она расстреляла 30 заложников - бывших членов монархической организации «Союз русского народа», устраивавшей погромы, и царских чиновников; когда собрались расстрелять ещё 15 и Раковский с председателем украинской тайной полиции Лацисом проверили их биографии, опасными врагами оказались лишь двое^[174].

Вывоз заложников из Киева при эвакуации в конце августа 1919 года описала очевидица Катерина Коваль-Медзведская: «Взяты были на учёт врачи, инженеры, топографы, которых в последние дни, под угрозой расстрела, силой вывезли на Москву. Кроме того, сотнями были вывезены, как заложники, помещики и более крупные купцы»^[172].

Центральный орган колониальной администрации Украины (ВУЦИК) 29 июня 1919 года постановил: «Принять самые энергичные меры к подавлению кулацких восстаний и выступлений банд, применяя обложение контрибуцией бунтующих местностей и взятие заложников»; подписали постановление за председателя этого органа Полозов и его секретарь Лапчинский^[195]. Отвечать по этому постановлению - деньгами и заложниками - должен был не тот, кто восстал, а вся местность разом.

К концу года Москва закрепила практику уже для всей армии: 11 декабря 1919 года военный министр РСФСР Троцкий и главнокомандующий вооружёнными силами РСФСР Каменев подписали секретный приказ № 579 - каждая армия «обязуется в районе своих действий обезоружить население при помощи всех средств, какие имеются в ее распоряжении (агитация, агентурная разведка, оплата сдаваемого оружия деньгами и натурой, повальные обыски, штрафы деньгами и натурой, круговая порука, система заложников, расстрел виновников и проч., и проч.)», и приказ этот, сказано в нём же, относится «в первую голову к армиям, вступающим в Украину»^[197].

26 июля 1919 года уполномоченный Совета обороны той же администрации Скрыпник телеграфировал из района восстания Зелёного - теми же словами, что и приказы: «Восстание же крестьян Трипольского района подавлено... теперь остается... взыскание с него всех расходов, понесенных рабоче-крестьянским государством на подавление», - и уточнял: «Необходимо произвести взыскание продуктами, взыскание с крестьян расходов, вызванных восстанием»^[196]. В Могилёве-Подольском, который советские войска захватили 5 апреля 1919 года без боя, город сразу обложили принудительной выплатой - телеграмма в Бюро украинской печати за подписью Иваницкого сообщала: «в городе образцовый порядок, которым даже буржуазия довольна, несмотря на наложенную контрибуцию в полтора миллиона»^[199]. В донесениях Особой следственной комиссии при командовании белых (ВСЮР) записано об Одессе: «400 человек за неуплату контрибуций отправлено на принудительные работы», и об Изюме Харьковской губернии - «очевидцы передавали о поголовном ограблении семейств, у коих родственники пошли к "кадетам"»^[167].

В Фастове Киевской губернии принудительную выплату, наложенную на город при советской власти, внесла еврейская община - сотрудник Редакционной коллегии, органа, собиравшего свидетельства о погромах, Х. Гофман записал: «Вся наложенная контрибуция была почти целиком уплачена евреями, невзирая на то, что они беднее и их значительно меньше, чем христиан. Много евреев было взято заложниками, долго сидели в тюрьме, многим пришлось совсем оставить Фастов»^[176].

26 мая 1919 года, в разгар восстания украинских крестьян под началом Григорьева против советской власти, глава правительства РСФСР Ленин телеграфировал в Киев главе колониальной администрации Украины (УСРР) Раковскому и в Харьков её заместителю военного министра Межлауку: «Декретируйте и проведите в жизнь полное обезоружение населения, расстреливайте на месте беспощадно за всякую сокрытую винтовку. Весь гвоздь момента: быстрая победа в Донбассе, сбор всех винтовок из деревень, создание прочной армии»; телеграмму он велел прочесть «всем видным большевикам»^[200]. Днём раньше командующий Украинским фронтом РСФСР Антонов-Овсеенко приказал армиям «разоружать местное население» в местах действий^[182].

В секретном приказе № 579 от 11 декабря 1919 года военный министр РСФСР Троцкий назвал цель одним пунктом - «основным условием успеха» объявлялось «безусловное и поголовное разоружение деревенского населения» Украины^[197].

26 июля 1919 года уполномоченный Совета обороны той же администрации Скрыпник телеграфировал о ходе разоружения из Трипольского района: «Обезоружение населения производится обысками, все виновные в утайке оружия и военных материалов предаются полевому ревтрибуналу [военному суду большевиков]»^[196].

В селе Тютьковичи Ровенского уезда 6 июля 1919 года сход представителей сёл при советском военном комиссаре Сеничкине постановил сдать «винтовки, пулеметы, патроны» и просил «оставить на население по 15 винтовок и патронов для обороны населения от бандитов»; тем же протоколом сход жаловался, что советские солдаты забирают имущество самовольно, без ордера^[201].

18 ноября 1919 года городская администрация белых в Николаеве распорядилась о предварительной цензуре печатных изданий^[202]. Так же было в Киеве: приказ начальника администрации белых генерала Май-Маевского подчинил все издания военной цензуре - выходить только с разрешения губернатора, каждый номер представлять прокурору^[185].

Начальник администрации белых в Екатеринославской, Харьковской, Курской и Полтавской губерниях генерал Май-Маевский приказом № 22 от 3 августа 1919 года вернул школы Украины к обязательному преподаванию на русском, а родному языку оставил место факультатива: «Преподавание малорусского языка и литературы допускается в качестве необязательных предметов на общих основаниях» - русский стал обязательным языком обучения, украинский изучался только по желанию^[183].

Начальник администрации белых в Екатеринославской, Харьковской, Курской и Полтавской губерниях генерал Май-Маевский приказом № 22 от 3 августа 1919 года отрезал украинскую школу от государственных денег: «Отпуск кредитов из казны на содержание учебных заведений с преподаванием на малорусском языке не допускается»; земствам - органам местного самоуправления - и городам он запретил открывать и поддерживать такие школы, а уже открытым позволил существовать лишь «при условии принятия их на содержание частными лицами и обществами». Учителям приказ закрыл и казённый статус: «право государственной службы» получали только преподаватели школ, признанных «укрепляющими идею единой русской государственности»^[183]. В Киеве той же осенью, по сводке советской стороны, «отпуск кредита школам на преподавание украинского языка прекращается»^[184].

Политическая и военная поддержка местных радикалов (группа Артема) в провозглашении неподконтрольной Киеву республики^[126].

Попытка бюрократического переподчинения территорий — объявление Донбасса автономной частью, напрямую связанной с Россией, в обход любых украинских властей^[150].

В январе 1918 года войска большевистской России наступали на Киев. У станции Круты украинская оборона преградила им путь. С конца декабря 1917 года юнкера - курсанты 1-й Киевской юношеской военной школы имени Богдана Хмельницкого, четыре сотни по 150 курсантов при 20 старшинах и 18 пулемётах - под командованием сотника Аверкия Гончаренко удерживали Бахмач, железнодорожный узел на границе УНР и РСФСР^[203]. 27 января к ним из Киева прибыла первая сотня студенческого добровольческого батальона под командованием сотника Омельченко - 115-130 добровольцев: студенты и гимназисты старших классов, подростки, многим из которых было по 17 лет^[203][204]. Украинское командование выслало вместе с сотней и подрывную команду; добровольцы окопались по обе стороны железнодорожного пути между станциями Круты и Плиски^[205]. Бой начался утром 29 января 1918 года. Историки Института истории Украины Национальной академии наук пишут: он шёл «во время наступления на г. Киев войск большевистской России», наступал «6-тысячный большевистский отряд петроградских и московских красногвардейцев» во главе с Егоровым^[203]. Сражение продолжалось до вечера, оборонявшиеся отбили несколько атак; историки оценивают потери защитников: «до 300 убитых, раненых, пленных»^[203]. К вечеру сотник Аверкий Гончаренко приказал отойти к своему эшелону - поезду отряда, ожидавшему в двух километрах; отступая, часть студенческой сотни попала в окружение, а один взвод в сумерках потерял ориентир и вышел на станцию, уже занятую красногвардейцами, - 27 пленных подростков и студентов были расстреляны^[203]. Защитники задержали продвижение красногвардейцев на Киев: объясняя значительные потери и задержку, Муравьёв в отчёте утверждал, будто украинскими силами командовал «сам С. Петлюра», - это отмечают составители сборника Украинского института национальной памяти^[205].

Красногвардейцы расстреляли пленных под Крутами (станция на Черниговщине) по разрешению командующего Первой революционной армией Егорова. Комиссар 1-го Московского красногвардейского отряда Лапидус, который был при пленных на станции и накануне вместе с начальником броневого поезда Зомбартом отговорил красногвардейцев от немедленной расправы, в своих показаниях следствию по делу главнокомандующего Муравьёва рассказал: «На следующий день, когда мы отъезжали от ст. Круты, поезд по дороге остановился по приказанию Егорова, из вагона были выведены все задержанные и в 300 шагах от поезда их расстреляли разрывными пулями. Я подошел к убитым, затем подошел к Егорову и спросил, почему их расстреляли. Егоров, покуривая папиросу и улыбаясь, ответил, что разрешил он красногвардейцам потому, что они настаивали на этом»^[204]. Член комитета Первой революционной армии Мойсеев описал в показаниях, кого расстреляли: «На ст. Круты были захвачены в плен около 20 гайдамаков, среди которых было много гимназистов лет по 17. Их вывезли за станцию и стали расстреливать самым беспардонным образом. Был возмутительный случай, когда один юноша убежал от этого места, но его нагнали, привели к прежнему месту в одном белье и расстреляли», - и уточнил: «это было произведено в поезде, которым командовал Егоров»^[204]. Начальник Московского отряда Бабенко захватил пленных, а Муравьёв назначил Егорова командующим Первой армией - обе привязки стоят в материалах следствия^[204]. Следствие уточнило число расстрелянных: секретарь армейского комитета Цвангер исправила своё показание, назвав 24 человека вместо прежних 150, и член следственной комиссии заверил исправление^[205]. Источники расходятся в описании способа казни: сотник Аверкий Гончаренко, командовавший украинским отрядом под Крутами, в воспоминаниях писал, что пленных не расстреливали, а кололи штыками, тогда как в документах советского следствия значится расстрел разрывными пулями^[205].

Проведение альтернативного съезда в Харькове и создание подконтрольного Москве «Народного секретариата» для имитации внутренней борьбы: он был создан «как альтернатива Украинской Центральной Раде и Генеральному секретариату Украинской Центральной Рады» и «действовал в тесном контакте и под непосредственным руководством высших государственных и партийных институций советской России»^[206]. Съезд объявил Украину частью России. В резолюции о самоопределении Украины, принятой в Харькове 12(25) декабря 1917 года, съезд признал «Украинскую Республику как федеративную часть Российской Республики» и объявил «решительную борьбу пагубной для рабоче-крестьянских масс политике Центральной рады, раскрывая её буржуазный, контрреволюционный характер»^[207]. Свой мандат съезд выводил из решений Петрограда: по тексту резолюции, «принцип права наций на самоопределение, провозглашённый Февральской революцией, мог быть претворен в жизнь только благодаря Октябрьской революции, приведшей к созданию Рабоче-Крестьянского Правительства — Совета Народных Комиссаров»^[207]. Власть секретариата свелась к чужим декретам: он «объявил о свержении УЦР и о признании действительными лишь собственных постановлений. Ввёл в Украине декреты СНК России»^[206][150]. Москва держала своего человека и внутри правительства: народный секретарь по межнациональным делам Сергей Бакинский был одновременно «представителем РНК России»^[206]. Прямой надзор описывает историк Станислав Кульчицкий: «поскольку украинского партийного центра не существовало, Ленин поставил над харьковским правительством временного чрезвычайного комиссара» - им стал Георгий Орджоникидзе, работник центрального партийного аппарата^[208]. Журнал Истпарта КП(б)У «Летопись революции» писал в 1924 году: «Всеукраинское правительство представляло собой центр без периферии, штаб без армии, когда оно не имело ни территории, ни подчинённого ему населения, ни вооружённой силы»^[126].

Провоцирование большевиками восстания рабочих завода «Арсенал» в самом Киеве прямо во время наступления красных войск: это был «вооружённое выступление, организованное Киевским комитетом Российской социал-демократической рабочей партии (большевиков) против Украинской Центральной Рады», причем «планировалось ко времени подхода к Киеву советских войск в ходе войны советской России против УНР 1917—18»^[209].

Прямой ввод красных войск, тяжелые бои за станции и штурм Киева. Поход на Киев возглавлял Муравьев: он «возглавлял поход советских войск на Киев в январе 1918»^[206]. Общее командование осуществлял Антонов-Овсеенко: «в декабре 1917 - марте 1918 - комиссар по борьбе с контрреволюцией на Юге, руководил советскими войсками в борьбе против атамана А.Каледина и Украинской Центральной Рады»^[81].

Муравьевская резня в феврале 1918 года после взятия Киева красными войсками: Энциклопедия истории Украины характеризует Муравьева как «инициатора массовых расстрелов в городе», а позднее он сам был арестован по обвинению «в „потворстве массовым расстрелам, грабежам, приведшим к падению советской власти в Украине"»^[206]. Грушевский о командующем походом: «главный комендант, бывший жандарм Муравьёв, ещё в феврале хвалился расстрелами украинцев и разорением их добра»^[210].

Проведение фиктивного «всеукраинского» съезда, чтобы придать захвату власти вид народного волеизъявления. Настоящий Всеукраинский съезд советов в Киеве 17-19 декабря 1917 года большевикам не дался: к моменту принятия резолюций он насчитывал более 2500 делегатов, «большевиков представляли лишь 150», и съезд поддержал Центральную Раду^[81]. Проигравшие не подчинились. Владимир Затонский - один из них, позднее член харьковского правительства - вспоминал: «собравшись нелегально в помещении профсоюзов, делегаты съезда, все большевики, кроме двух или трёх левых эсеров, постановили объявить себя полномочным Съездом Советов Страны, избрать Центральный Исполнительный Комитет и правительство Советской Украины и, переехав в Харьков, стать к открытой борьбе с Центральной Радой»^[211]. Новый «съезд» собрался в городе, уже занятом российскими войсками: «за день до начала съезда советов гарнизон Центральной Рады в Харькове был разоружён войсками В. Антонова-Овсеенко, которому Совнарком поручил занять Украину силой оружия», пишет историк Станислав Кульчицкий^[208]. Слияние он описывает так: с областным съездом советов Донецкого и Криворожского бассейнов приехавшие «провозгласили свой съезд Всеукраинским»^[208]; историк Владислав Верстюк называет его «наспех инсценированным альтернативным съездом Советов»: «на нём 200 делегатами были представлены 89 советов и военно-революционных комитетов», тогда как «только советов на тот момент в Украине было более 300»^[212]. Большинство населения Украины осталось за дверями зала - делегатов от крестьян, отмечает историк Лариса Якубова, «почти не было», и оговорку «при участии крестьянских депутатов» из названия съезда советская историография позднее вычистила^[150]. Собрание объявило себя Всеукраинским съездом и провозгласило создание советской - «мол, действительно народной» - УНР^[150].

Использование Советом народных комиссаров местных большевистских ячеек в качестве легальной политической силы, которая должна была выступить от имени украинского пролетариата против Центральной Рады^[150].

Целенаправленная переброска лояльных делегатов и политических агитаторов на Всеукраинский съезд советов в Киеве для перехвата повестки изнутри^[126].

Попытка превратить электоральное меньшинство в процедурное большинство на съезде. Реальная поддержка была ничтожной: на выборах в Учредительное собрание «в целом по стране большевики собрали менее 24% голосов, а в украинских губерниях — только 10%»^[126]. Отсюда ставка на перехват представительных органов: ЦК РСДРП(б) прямо декларировал, что «переход правительства из рук одной советской партии в руки другой партии обеспечен без всякой революции, простым решением Советов, простым перевыбором депутатов в Советы», а декрет ВЦИК от 4 декабря 1917 года «О праве отзыва делегатов» давал механизм для такой замены^[126][213].

Российская империя с началом мировой войны в 1914 году вывезла из Чечни на фронт тех, кого считала опасными. Чеченский писатель Х. Д. Ошаев, уроженец слободы Воздвиженской и свидетель событий, писал: «Как и после 1905 года, наместничество на Кавказе, во время войны, решило вывести из Чечни весь ненадежный элемент, не имевший применения своим рукам, и который мог принести царской администрации много хлопот «в минуту жизни трудную». Скрывающиеся от власти, выразившие желание идти на войну, амнистировались»^[214]. Для этого империя в 1914 году создала Кавказскую конную дивизию, прозванную «Дикой», - шесть национальных полков из горцев по четыре конные сотни: Чеченский, Дагестанский, Ингушский, Кабардинский, Татарский и Черкесский^[83]. Ту же цель позже назвал генерал Деникин, в Гражданскую войну возглавивший Добровольческую армию, занявшую Чечню в 1919 году (кампания C1174): «Едва ли не стремление к изъятию с территории Кавказа наиболее беспокойных элементов было исключительной причиной этого формирования»^[83]. Оставшихся империя держала под усиленными гарнизонами - Х. Д. Ошаев писал: «Во время войны, гарнизоны укреплений Ведено, Шатой, Воздвиженской были увеличены, сотни возов продовольствия, оружия и боеснаряжения, в первые же дни войны переполнили склады этих укреплений»^[214]. В августе 1916 года солдаты Осетинского пешего дивизиона, проходившие подготовку в крепости Воздвиженской, отказались выполнять приказы и оттягивали отправку на фронт; военное командование перебросило из Грозного пехотный батальон, и 26 августа тот расстрелял выступление - историки Я. З. Ахмадов и Э. Х. Хасмагомадов пишут: «погибло 16 и получили ранения свыше 30 солдат дивизиона»; часть бежавших укрылась в чеченских аулах и домах^[83][215]. За подстрекательство имперская администрация арестовала двух жителей Старых Атагов - Мурду Хамидова и Джабраила Толгаева; те же историки пишут: «Оба были приговорены к смертной казни и избегли ее только благодаря Февральской революции 1917 г.»^[83].

В мае 1916 года Российская империя мобилизовала в армию бастующих рабочих грозненских нефтепромыслов - тех, кто имел отсрочку от военной службы и участвовал в стачке. Историки Я. З. Ахмадов и Э. Х. Хасмагомадов пишут: «было издано распоряжение о немедленной мобилизации всех грозненских рабочих, имеющих отсрочку от военной службы и участвующих в стачке»^[83]. Стачка началась со спора о заработной плате: 12 мая рабочие вручили Совету съезда Терских нефтепромышленников письменные требования о её повышении в среднем на 50%, 21 мая в два часа дня по тревожным заводским гудкам промыслы встали, а 31 мая, пишут те же историки, «рабочие повсеместно начали возвращаться на работу»^[83]. Не хотели воевать и те, кого уже набрали: из полутора тысяч человек четвёртого набора «Дикой дивизии», проходивших подготовку в запасном полку, в боевые части прибыли только 553 - остальных военное командование вернуло на Кавказ «ввиду их «ненадежности»»^[83].

Российская империя с формирования Чеченского полка в 1914 году возложила его содержание на сами чеченские общества: полная экипировка каждого всадника обходилась в 300 рублей, и платили их не казна, а сельские общества, рекомендовавшие человека в полк. Историки Я. З. Ахмадов и Э. Х. Хасмагомадов пишут: «содержание национальных полков тяжелым бременем ложилось на крестьян-горцев»^[83]. Казённых средств не хватало и на остальное: новый конский состав, собранный для пополнения дивизии осенью 1916 года, был, как пишут те же историки, «весьма плох», и командование дивизии добивалось выделения средств на закупку лошадей^[83].

Российская империя 13 августа 1914 года перевела Терскую область на положение «чрезвычайной охраны» - имперский режим, отдававший жителей под внесудебные полномочия администрации, - а затем администрация области издала приказ «об охране спокойствия на предприятиях», по которому судьбу «нарушителей спокойствия» решали военные суды^[83]. Как это работало, видно по стачке мая 1916 года на грозненских промыслах: администрация ввела на промыслы вооружённых казаков, те арестовали 13 рабочих, и, как замечают историки Я. З. Ахмадов и Э. Х. Хасмагомадов, «все арестованные оказались мусульманами»^[83]. Ещё девятерых рабочих полиция арестовала в первый день стачки - за то, что они подали тревожные заводские гудки^[83].

Российская империя 16 августа 1914 года, через три дня после перевода Терской области на положение «чрезвычайной охраны», ввела в области временное положение о военной цензуре^[83][215].

Принудительный призыв миллионов в имперскую армию: «За годы войны в ряды российской армии было мобилизовано 3,5 млн украинцев (по другим данным — 4,5 млн из общей численности 15,5 млн)»^[79].

Зачистка украинских институтов и преследование лидеров движения. Грушевский был «11 декабря 1914 арестован жандармерией в Киеве и обвинён в австрофильстве и причастности к созданию Легиона Украинских сечевых стрельцов. Отправлен в ссылку в Симбирск»^[78], затем переведен в Казань с запретом преподавания и лишен профессорского звания.

Массовые депортации гражданского населения оккупированной Галичины: «Особым преследованиям подверглось греко-католическое духовенство. 18 сентября 1914 был арестован и вывезен в Россию митрополит А.Шептицкий. Всего тысячи галичан вывезены как заложники (только через Киев прошло ок. 12 тыс.)»^[79].

Запрет на посещение культурных мероприятий: попечитель округа «издал инструкцию, в которой определил посещение учащейся молодёжью украинских театральных спектаклей столь же недопустимым, как пребывание в бильярдных или пивных»^[216].

Стирание памяти о национальных героях: «В январе 1914 года министр внутренних дел Николай Маклаков подписал циркуляр, которым по всем губерниям империи запретил „публичные чествования малороссийского писателя Тараса Шевченко"»^[217].

Зачистка информационного поля: именной указ Николая II от 20 июля 1914 года о военной цензуре предоставил командованию право «воспрещать на определенный срок собственною властью в подчиненной им местности какие бы то ни было собрания и приостанавливать повременные издания, а также передачу почтовых отправлений и телеграмм»^[218]. На этом основании военная администрация Киевского военного округа в тот же день закрыла единственную украинскую ежедневную газету «Рада» и конфисковала в типографии тиражи «Світла» и «Літературно-наукового вістника», а 9 января 1915 года прекращены все украинские периодические издания^[219].

Российская империя поставила в Киеве крупнейший во всей империи памятник Александру II. Благодарность на пьедестале высказывала не Украина и не Киев, а «Юго-Западный край» - так империя официально называла украинские земли к западу от Днепра^[220]. Памятник работы итальянского скульптора Ксименеса открыли 30 августа 1911 года на Царской площади, между входом в Купеческий сад и зданием Купеческого собрания; открытие приурочили к пятидесятилетию отмены крепостного права и провели в присутствии императора Николая II, болгарского царя Фердинанда и премьер-министра Столыпина, которого через два дня, вечером 1 сентября, смертельно ранили в киевском театре^[221]. Деньги на памятник собирали всероссийской подпиской, 200 тысяч рублей^[222]. Центральный пьедестал нёс герб империи, двуглавого орла, и надпись «Царю-освободителю благодарный Юго-Западный край. 1911 год», на нижнем пьедестале стоял барельеф с крестьянами, благодарящими за отмену крепостного права^[222]. Край составляли Киевская, Волынская и Подольская губернии^[220], которые после подавления польского восстания 1830-1831 годов свели в Киевское генерал-губернаторство (1832-1914), и задача его, по Энциклопедии истории Украины, состояла «в ликвидации политических, социоэтнических и культурных отличий края и усилении русификации его элиты - шляхты»^[103]. Памятник встал в ряд: киевский Николай I (1896), Александр III (1909), Александр II (1911), Столыпин (1912) - историк Игорь Гирич называет это предреволюционным памятниковым бумом и добавляет, что сооружением памятника княгине Ольге и планировавшимися следующими монументами занимался киевский отдел Императорского русского военно-исторического общества, на девять десятых состоявший из офицеров Киевского военного округа, а его секретарь полковник Стелецкий запиской генерал-губернатору от 7 апреля 1910 года расписывал очередь будущих скульптур - от Ольги и Олега до Нестора-летописца^[223]. Итог тех же лет Гирич подводит так: украинцы заявили за это время один памятник, Шевченко, и поставить его им не дали, а их противники успели поставить «по меньшей мере полдесятка монументов, утверждавших русскость и отрицавших украинскую национальную идею»^[223].

Российская империя в 1911 году поставила в Киеве памятник княгине Ольге - на месте, которое город двумя годами раньше отвёл под памятник Шевченко. В мае 1909 года киевская дума отвела под памятник Тарасу Шевченко сквер на Михайловской площади^[224]. Попечитель киевского учебного округа Зилов написал генерал-губернатору Трепову конфиденциально, что против «русского правительственного заведения» ставить Шевченко не следует и «необходимо было бы соорудить памятник одному из деятелей русской истории»^[224]. Из этого письма выросла программа «исторического пути»: 7 апреля 1910 года секретарь киевского отдела Императорского русского военно-исторического общества полковник Стелецкий подал записку с очередью из восьми монументов - княгиня Ольга, Олег, Ярослав, Владимир, Владимир Мономах, Святослав, «доисторический Киев» и летописец Нестор^[224]. 15 марта 1911 года дума, при 68 гласных из 72, отдала обществу площадку между Софийским собором и Михайловским монастырём - 46 голосов против 22 - и тем же заседанием отменила собственное решение 1909 года, перенеся место будущего Шевченко на перекрёсток Караваевской: 41 против 24^[224]. Сначала дума отклонила бетонный проект как недостаточно «художественно-монументальный», а через месяц разрешила поставить лишь временную модель^[224] - то есть на отобранное место согласились поставить времянку, лишь бы оно было занято. Памятник открыли 4 сентября 1911 года: княгиня Ольга в центре, слева апостол Андрей, указывающий на киевские горы, справа сидящие Кирилл и Мефодий^[225][226]. Лепили модель скульпторы Иван Кавалеридзе и Пётр Сниткин, архитектором был Валериан Рыков, руководил проектом скульптор Фёдор Балавенский^[227]; историк Игорь Гирич отмечает парадокс - автором имперского монумента оказался «один из „украиноманов", будущий выдающийся скульптор и кинорежиссёр, а тогда начинающий художник Иван Кавалеридзе»^[223]. На постаменте было отлито: «Дар Государя Императора городу Киеву. Лето от Р. Х. 1911» - десять тысяч рублей на памятник и вправду дал царский кабинет, ещё тысячу внёс киевский купец Могилевский^[225][224]. Ниже, на постаменте самой княгини, стояло: «Сия первая вниде в Царство Небесное от Руси, сию бо хвалят рустие сынове яко начальницу»^[225] - крещение Руси записывалось в имперскую родословную прямо на камне. В 1919 году статую сбросили с постамента и закопали расколотой надвое под самим памятником, в марте 1923 года сняли остальные фигуры, а в марте 1926 года коммунальный отдел Киева распорядился убрать бетон окончательно^[225][224]. В 1996 году статую отрыли из-под клумбы и памятник воссоздали по старым эскизам, на этот раз в мраморе^[227].

Прямое закрытие легальных просветительских обществ: из примерно сорока «Просвит» подроссийской Украины на Полтавщине и Харьковщине их запрещали с самого основания, а в 1908–1910 годах, при Столыпине, ликвидированы практически все остальные, кроме отделов Екатеринославской губернии^[219]. Разгром получил доктринальное обоснование: Столыпин в обращении к Сенату заявил, что оживление украинской культурной жизни нежелательно, ибо «три основные ветви восточного славянства и происхождением и языком не могут не составлять одного целого»^[219].
Циркуляр Столыпина губернаторам (20 января 1910) — полный запрет на самоорганизацию: «при обсуждении ходатайств о регистрации каких бы то ни было инородческих обществ… надлежит… неукоснительно отказывать в регистрации их уставов»^[228].

Официальное зачисление коренного населения в чужаки: Столыпин предписал губернаторам отказывать в регистрации «каких бы то ни было инородческих обществ, в том числе украинских и еврейских, независимо от преследуемых ими целей»^[228].

Экономическое выдавливание крестьян на имперский фронтир под видом свободного выбора: «на протяжении 1906—12 из Украины в Азиатскую Россию выехало ок. 1 млн человек. Больше всего переселенцев прибыло из Левобережной Украины, крестьянство которой страдало от малоземелья»^[54]; земли и кредита дома было не получить, тогда как «Низкие цены на землю за Уралом, поощрительные правительственные кредиты… привлекали бедное крестьянство и побуждали его к миграции»^[54] – государственное принуждение маскировалось под добровольное переселение.

Силовое подавление протестов и репрессивные меры против национальной самоорганизации того же периода: столыпинское «распоряжение губернаторам… с требованием прекратить регистрацию «инородческих», в т. ч. и украинских, национальных культурно-просветительских обществ»^[54].

10 октября 1905 года на грозненском рынке войска Российской империи стреляли не по погромщикам, а по чеченцам, которых громили вооружённые запасные: историки Я. З. Ахмадов и Э. Х. Хасмагомадов пишут, что солдаты Ширванского полка во главе с полковником Поповым применили оружие, «...расстреливая прятавшихся чеченцев, разыскивая их по чердакам и подвалам, в то время как запасные и хулиганы громили и грабили на глазах у начальства магазины»; по подсчёту историков, в ходе погрома пострадало 27 чеченцев, из которых 17 были убиты^[83].

Военная директива Российской империи конца 1907 года предписывала командующему бригадой, стоявшей в Грозненском и Веденском округах, в случае восстания «...действовать с полной энергией, рассеивая банды до полного уничтожения, а равно стирая с лица земли укрывавшие их селения, памятуя, что такой способ не только будет более действенен, но и более гуманен»^[83]. Предписанное исполняли. В августе 1908 года «экзекуции» с массовыми обысками подверглось селение Цацан-Юрт, с жителей которого взыскали «контрибуцию» за несданное оружие - 7 тысяч рублей^[83]. В 1911 году в Веденском и Грозненском округах снесли все хутора, построенные «самовольно», а с чеченского населения обоих округов взыскали 100 тысяч рублей в пользу пострадавших «...во время нападения шайки Зелимхана»^[83]. Людей из окружения абрека убивали и вешали: повешен Саламбек Гороводжиев, в марте 1911 года в Старых Атагах убит Аюб Томаев^[83]. Преследовали и за слово: «Строжайшим образом была запрещена любая пропаганда, подрывающая авторитет правительства и местных властей», нарушителю грозило до трёх лет тюрьмы или штраф до 3 тысяч рублей^[83].

В конце 1906 года карательный отряд Российской империи с артиллерией и казаками восстанавливал власть в Веденском округе: «селения Нижалой, Нохч-Келой, Хой и Макажой, жители которых упорно отказывались подчиняться, были подвергнуты артиллерийскому обстрелу»; отмечалось, что в результате карательной экспедиции «...большая часть населения Веденского округа, охваченная паникой, бежала в горы, где терпит голод и холод»; арестованы несколько сот человек, большинство осуждено и сослано^[83]. В августе 1908 года «экзекуции» с массовыми обысками подверглось селение Цацан-Юрт^[83].

Российская империя по итогам «червленских совещаний» 1905-1906 годов установила механизм круговой денежной ответственности: штрафы с виновных, «а в случае их материальной несостоятельности - штрафные санкции переходили на сельское общество, к которому принадлежал виновный»^[83]. Старые Атаги за укрывательство земляка-абрека оштрафованы дважды - на 3, затем на 6 тысяч рублей; им же предписано в трёхдневный срок сдать «100 винтовок, две тысячи патронов и 500 кинжалов», выдать укрывавшихся в селе абреков Томаева и Хорсиева и «собрать средства на оборудование сельского полицейского участка телефонной связью»^[83]. Цацан-Юрт в 1908 году выплатил «контрибуцию» за несданное оружие - 7 тысяч рублей^[83]. В 1911 году приказом наместника со всего чеченского населения Грозненского и Веденского округов «взыскано 100 тысяч рублей» в возмещение пострадавшим «...во время нападения шайки Зелимхана»^[83].

Российская империя в 1911 году назначила в зоне действий Зелимхана «правительственных старшин» и поставила войска на содержание самих жителей: «В селения Харачой, Дышне-Ведено, Мехкеты, Завирхи, Хаттуни, Эшелхотой, Элистанджи, Таузень, Исти-Су, Майртуп, Хой, Ихарой, Ригахой, Макажой, Автуры и Варандинские хутора направлены на постой воинские команды»^[83]. Историки Я. З. Ахмадов и Э. Х. Хасмагомадов пишут об этой практике: «широко практиковалось направление в чеченские селения воинских подразделений, содержание которых тяжелым бременем ложилось на местных жителей»^[83].

Российская империя в 1911 году снесла чеченские хутора двух округов: «Был начат насильственный снос всех «самовольно» построенных (а иных здесь не было) хуторов в Веденском и Грозненском округах»^[83]; чеченские хутора «неоднократно сносились, в том числе и под предлогом «наказания» за укрывательство абреков»^[83].

В 1906 году начальник Веденского округа подполковник Добровольский, как пишут историки Я. З. Ахмадов и Э. Х. Хасмагомадов, «не нашел ничего более умного, как дать команду в Харачое хватать женщин-родственниц абрека Зелимхана»^[83]. «Осенью 1910 г. схвачена и выслана семья Зелимхана», а в ноябре 1911 года «выслано 24 родственника Зелимхана вместе с семьями, после того как они не выполнили требование выдать или убить Зелимхана» - по донесению властей, эти люди ещё и «...агитировали среди прочего населения Хорочоя, что делать этого не следует»^[83].

Российская империя к 1913 году арестовала и выслала из Терской области тысячи людей «по обвинению в укрывательстве абрека»^[83]. «В ходе подавления выступлений в горной части Чечни были высланы сотни крестьян из одного только Веденского округа. В результате большое количество семей лишились главных кормильцев и оказались на грани нищеты» - часть добычи Зелимхан тратил на поддержку семей высланных^[83].

Российская империя 24 октября 1905 года ввела военное положение «в Грозненском, Веденском и Хасав-Юртовском округах Терской области, т. е. во всей Чечне», а 23 декабря распространила его на всю область^[83]. Запрет оружия «относился исключительно к горцам и иногородним и не распространялся на казаков. Более того... наместник Кавказа распорядился бесплатно раздать казакам Терской области 10 тысяч однозарядных винтовок-берданок и миллион патронов»^[83]. 22 июня 1909 года военное положение отменено - но «в Терской области одновременно вводилось «состояние усиленной охраны»», распоряжения которого «фактически свели на «нет» демократические права и свободы, «дарованные» императорским указом от 17 октября 1905 г.»^[83].

В январе 1908 года начальник Терской области секретным циркуляром предписал «установить секретный надзор за деятельностью мусульманского духовенства, «...а равно за появлением эмиссаров из Турции»»^[83]. В 1911 году «российские власти пошли на беспрецедентный шаг - в 1911 г. из Терской области высланы в административном порядке сразу восемь шейхов, как кадырийского, так и накшбандийского тарикатов (шейх - духовный наставник, тарикат - религиозное братство учеников вокруг такого наставника)... Главный покровитель Зелимхана - Баматгири-хаджи Митаев, а также ингушский шейх Батал-хаджи Белхороев, умерли в ссылке»^[83].

Российская империя с 10 января 1906 года ввела в Терской области военно-полевые суды - им предавались «...лица, учинившие убийство, разбой, грабеж и нападение на часового или военный караул, а также вооруженное сопротивление властям и нападение на чинов войск и полиции и на всех вообще должностных лиц...»; за время работы этих судов, до 19 апреля 1907 года, на Кавказе к смертной казни приговорены 195 человек и ещё 47 осуждены на каторгу^[83].

Государственная поддержка реакционных организаций: «Организация получала финансовую поддержку от государства, ей протежировал российский император Николай II. В 1907 существовало ок. 800 местных филиалов «Союза»»^[54].

Массовые еврейские погромы при попустительстве и соучастии полиции: в октябре 1905 года «зарегистрировано более 600 погромов и более 800 убитых»^[79]. В Одессе «полицейские нижних чинов и солдаты не мешали погромщикам, а во многих случаях сами участвовали в грабежах и убийствах»^[229], а командующий войсками округа заявил полицейским: «все мы в душе сочувствуем погрому»^[229].

Запугивание населения и подавление освободительного движения радикальными монархическими организациями, чья программа строилась на принципах «единство и неделимость Российской империи, сохранение самодержавия… великодержавный шовинизм, антисемитизм, воинствующее православие»^[54]. Итогом стали «спровоцированные «Союзом» массовые еврейские погромы, в частности в Украине, в «черте осёдлости»»^[54].

Отказ украинцам в статусе отдельного народа на уровне официальной доктрины. Лингвист Сергей Булич в статье «Малорусское наречие» Энциклопедического словаря Брокгауза и Ефрона (1896) формулировал: «Отношение М[алорусского] наречия к русскому языку может быть приравнено к отношению между словацким наречием и чешским языком… но не к отношению между языками польским, чешским, сербским и т. п., с одной стороны, и русским, с другой»^[230] - по этой классификации украинский был наречием внутри русского языка. Эту доктрину Центральный статистический комитет, проводивший перепись 1897 года, применил ко всей империи: в таблицах сводного тома «малорусский» шёл подграфой единого «русского языка», а его носители входили в общий итог «русских»^[231]. Так в «русские» записали 22 380 551 человека - носителей второго языка империи после великорусского (55 667 469)^[231]. Почти каждый четвёртый из них - 5 374 863 человека - жил за пределами девяти украинских губерний: в Воронежской губернии украинский назвали родным 915 883 человека, в Области Войска Донского (ныне в основном Ростовская область России) - 719 655, в Курской губернии - 527 778, в Бессарабской (ныне Молдова и юг Одесской области) - 379 698, в Гродненской (ныне запад Беларуси) - 362 526, в Ставропольской - 319 817, в Люблинской и Седлецкой (Холмщина и Подляшье, ныне восток Польши) - 304 261, в Сибири - 223 274, из них 54 422 - в Амурской и Приморской областях, в Акмолинской области (ныне север Казахстана) - 51 103^[231]. В Кубанской области (ныне в основном Краснодарский край России) украинский был самым распространённым родным языком: «малорусский» (украинский) родной язык указали 908 818 человек против 816 734 с «великорусским» (русским) при населении области 1 918 881^[231]. Методика переписи занижала численность украинцев, отмечает коллективная монография Института истории Украины Национальной академии наук: «Перепись 1897 г. фиксировала не национальность, а родной язык респондентов, и поскольку многие украинцы называли таковым русский, этнических украинцев фактически было больше, чем указано в переписи»^[114].

Запрет языка в публичных выступлениях: на археологическом съезде в Киеве в 1899 году власти запретили учёным из австрийской Украины читать доклады на украинском языке - те демонстративно отказались от участия в заседаниях^[219]. На открытии памятника Котляревскому в Полтаве 30–31 августа 1903 года галичанам разрешили выступать по-украински, но когда местные украинцы начали читать приветственный адрес, городской голова прервал чтение, сославшись на приказ министерства внутренних дел; лишь в 1906 году Сенат отменил запрет и «поставил на вид» министру «неправильность его действий»^[219]. В 1904–1905 годах запрошенные Комитетом министров комиссии Киевского и Харьковского университетов и Академия наук высказались за отмену запретов украинского слова, однако указы 1876 и 1881 годов формально так и не были отменены^[219].

Тотальная цензура переводов и ввоза литературы: в 1892 году Главное управление по делам печати предписало цензурному комитету пресекать переводы на украинский, «сокращая число таких бездарных произведений в целях чисто государственных»^[232]; «Запрет ввозить украинские книги из-за границы в самой резкой форме подтверждён в 1894 году»^[52].

Уничтожение базы для обучения детей на родном языке: «Специальным циркуляром Главного Управления по делам печати 1895 г. было запрещено печатать какие-либо книги и сборники на украинском языке для детского чтения, „хотя бы по существу содержания они и представлялись благонамеренными"». Резолюция цензора на детском сборнике: «Написано очевидно для детей, но они должны учиться по русски. — Воспретить»^[52].

Украинские регионы стали главным сырьевым донором империи: «в 1910 угледобыча составляла 1 млрд пудов, а в 1913 — 1,5 млрд пудов. За это время удельный вес Донбасса в каменноугольной промышленности империи вырос с 67% до 74%… Перед I мировой войной украинская металлургия давала 2/3 чугуна, выплавлявшегося в империи»^[75].

Массовый завоз рабочей силы из российских губерний, менявший демографический баланс: «в 1892 г. 80 процентов рабочей силы на шахтах и заводах Юзовки, одного из промышленных городов Украины, прибыло из Московского региона»^[233]. «Среди рабочих и шахтёров Донбасса преобладали этнические русские из Центральной России… Сельское население Донбасса было в основном этнически украинским»^[42].

Использование дешевой рабочей силы на шахтах и заводах в условиях тяжелейшей эксплуатации: «Первоначально большинство шахтёров составляли сезонные рабочие»^[42] – без прав, без оседлости, на износ.

На постаменте памятника Хмельницкому (1888) империя отлила программное утверждение о прошлом: на лицевой стороне стояла фраза «Волим под царя восточного, православного», приписываемая Переяславской раде, а на правой - имперская формула «Богдану Хмельницкому – единая неделимая Россия»^[234]. Сведённые вместе, они подавали события 1654 года как добровольный и окончательный выбор в пользу единого русского государства, а всю историю Гетманщины - как путь к этому выбору.

Российская империя 11 июля 1888 года открыла на Софийской площади Киева памятник Богдану Хмельницкому - знак «единения» с Москвой: на левой стороне постамента стояли даты «1654-1888», отсчитывавшие историю города от Переяславской рады^[234]. Комитет по сооружению возглавлял Михаил Юзефович^[234] - чиновник киевского учебного округа, автор записки, легшей в основу Эмского указа 1876 года^[235]. Совещание, созванное по этой записке и заседавшее с участием Юзефовича, постановило «не допускать ввоза в пределы империи, без особого на то разрешения Главного управления по делам печати, каких бы то ни было книг и брошюр, издаваемых за границею на малорусском наречии», а «печатание и издание в империи оригинальных произведений и переводов на том же наречии воспретить, за исключением лишь: а) исторических документов и памятников и б) произведений изящной словесности» - причём последние допускались только в русском правописании и по рукописи, просмотренной цензурой^[236]. По декрету Совнаркома УССР от 7 мая 1919 года о снесении с площадей и улиц памятников, поставленных царям и царским прихвостням, с постамента сбили две надписи из трёх; оставшуюся распорядился снять председатель Киевского губисполкома Гринько - об этом 6 февраля 1925 года записал в дневнике академик Ефремов, - и в итоге боковые плиты заменили на пустые, а на лицевом камне выбили «Богдан Хмельницький 1888»^[234].

В мае 1877 года отряд полковника Батьянова подавил восстание в пограничной Салатавии: историк А. И. Исмаилова пишет - «Подавление восстания, продолжавшееся всю вторую половину мая, было проведено с чрезвычайной жестокостью. Аулы Алмак, Дылым и Буртунай с их хуторами были уничтожены»^[237]. 12 июля 1877 года «против бассовских аулов были двинуты значительные отряды войск. Но жители с семействами и всем движимым имуществом скрылись в лесах. Карательная экспедиция уничтожила аулы, а посевы вытравила и вытоптала»^[237]. 16 июля полковник Накашидзе двумя колоннами вошёл в Чеберлой: историки Я. З. Ахмадов и Э. Х. Хасмагомадов пишут - «разрушил 5 селений, включая аулы Макажой и Садой, арестовал до тысячи человек и захватил большое количество скота»^[83]. 14 августа войска взяли аул Дышни-Ведено у стен Веденской крепости - восставшие, по историку А. И. Исмаиловой, отстаивали каждую саклю (дом горца) «несмотря на убийственный артиллерийский огонь»^[237].

В распоряжениях Свистунова, начальника Терской области, генералу Смекалову неизменно повторялось требование: «продвигайтесь хотя понемногу вперед, беспощадно уничтожая перед собой все и всех... Силы наши все будут прибывать; только без сожаления косите все, бейте и вешайте беспощадно» - распоряжения приводит историк А. И. Исмаилова по имперскому изданию «Материалы для описания русско-турецкой войны 1877-78 гг.»^[237]. Историки Я. З. Ахмадов и Э. Х. Хасмагомадов фиксируют: на заключительном этапе каратели «действовали в полном соответствии» с этим приказом^[83].

Приказ полковника Лохвицкого от 17 июля 1877 года по Чеберлоевскому участку предписал: «разорить до основания селения Нижелой, Ригахой и Нуй-Хой»^[237]; историк А. И. Исмаилова подводит итог: «Аулы и посевы Чаберлоевского участка были сплошь уничтожены; такая же участь постигла многие аулы Шатоевского и Евдокимовского участков. Жители скрылись в лесах»^[237]. В октябре 1877 года, на обратном пути от симсирских хуторов, историк Д. А. Хожаев фиксирует: «русские сожгли и разрушили Зандак и, вторично, селение Беной - все до последнего дома, включая и мечети, сровняли с землей»^[92].

Свистунов, начальник Терской области, писал Смекалову 18 августа 1877 года: «Беной же и Зандак надо поголовно выселить в Сибирь, или, если эти подлецы не пожелают, выморить всех зимой как тараканов и уничтожить голодом»^[237]; эту же директиву Свистунова приводит историк Д. А. Хожаев^[92]. В имперской публикации переписки (письмо Смекалову от 18 августа 1877 года, №226) формула читается: «выморозить всѣхъ зимою, какъ таракановъ и уничтожить голодомъ»^[238]. Продовольственную базу уничтожали с первых дней: 13 апреля 1877 года за один лишь пропуск отряда Алибека-Хаджи, руководителя восстания, через село «покосы и кукурузные поля жителей [Беноя] были полностью сожжены царскими войсками»^[239]. Полковник Батьянов, по историку З. Х. Ибрагимовой, «широко применял уничтожение запасов хлеба и сена», считая, что это заставляет «одуматься» многих^[239]. В Чеберлое войска простояли около 20 дней - «Все это время они портили поля чеберлоевских селений. Жители же их находились тогда в таком состоянии, словно бы поразило их величайшее наводнение»^[83].

Историки Я. З. Ахмадов и Э. Х. Хасмагомадов пишут о командах «охотников»: «милиционеры имели приказ убивать не только скрывающихся абреков, но и любого жителя, направлявшегося из своего селения в лес. В качестве вознаграждения за каждого убитого или пойманного в лесу человека власти выплачивали 25 рублей» (абрек - имперский ярлык горца вне закона)^[83]; за руководителей назначены отдельные суммы - «за Алибека-хаджи - несколько тысяч рублей»^[83]. Пленных полагалось убивать при попытке их отбить - и это исполнялось: «при нападении повстанцев на отряд, сопровождавший в Веденскую крепость 135 арестованных жителей селения Мехкеты, солдатами было убито до 20 мехкетинцев»^[83].

Свистунов, начальник Терской области, предписал начальнику Аргунского округа 20 августа 1877 года: «В случае не только принятия мятежников каким-либо аулом, но малейшего в нем беспорядка или ослушания властям, вы будете присылать в Грозный аманатов такого аула, а я их буду расстреливать» (аманат - человек, которого империя забирала из общины как заложника)^[237]. Полковник Батьянов, по историку З. Х. Ибрагимовой, заявлял, что полагает «полезною мерою расстрелять из числа аманатов по пять человек каждого отложившегося аула»^[239].

Историк Д. А. Хожаев пишет о сдаче Алибека-Хаджи и его наибов (наиб - поставленный властью управляющий округом) в ноябре 1877 года: «Начальник Терской области генерал князь Лорис-Меликов обманул их, дав честное слово о помиловании всех, явившихся с повинной»^[92]. Секретарь Алибека-Хаджи Гойтукин Расу, очевидец, записал механизм обмана: Алибеку передали, «что если он придет к властям с миром, то ему оставят свободу. Поверив их словам... он явился к начальнику Веденской крепости. Начальник тотчас же приказал схватить его и, заковав ноги и руки в кандалы, отправил в городскую тюрьму»^[92]. Сдавшихся судили военно-полевым судом и казнили.

Военно-полевой суд заседал в Грозном 4-6 марта 1878 года: «Из 17 лиц судимых 11 были приговорены к смертной казни, в том числе Алибек-хаджи, Ума Дуев, один из его сыновей и Дада Залмаев»^[83]; историк З. Х. Ибрагимова считает 18 судимых и 13 приговорённых, остальных - к 20 годам каторги^[239]. Историк Д. А. Хожаев пишет: «9 марта 1878 года в 6 часов утра в городе Грозном на ярмарочной площади они были повешены и зарыты в общей яме» - и даёт поимённый список одиннадцати^[92]; Ахмадов и Хасмагомадов добавляют: казнь прошла «при гробовом молчании и явном сочувствии к казнимым собравшихся горожан»^[83]. Участник подавления, присутствовавший на казни, признал: «Меня поразило спокойствие, с которым эти люди умирали»^[239]. Тела, зарытые властью в общей яме, чеченцы ночью тайно перезахоронили по мусульманскому обряду - историк Д. А. Хожаев передаёт предание о кладбище у Самашек, историк З. Х. Ибрагимова - о Тыртовой роще под Грозным^[92][239].

«Уже в августе 1877 г. были высланы первые 150 жителей селений Зандак и Даттых, небольшие партии ссыльных отправлялись всю осень»^[83]. «Весной следующего, 1878 г., из Терской области выслано еще 110 семей, а из Дагестана - 660 семейств. Большая часть высланных умерла уже в первые месяцы ссылки. Известно также, что свыше 500 чеченцев были приговорены к пожизненным каторжным работам»^[83]. Историк З. Х. Ибрагимова даёт счёт по одной губернии: «из 1625 горцев, выселенных в 1878 году в Новгородскую губернию, в первые месяцы умерли 429 (из них 118 мужчин, остальные - женщины) и 74 были признаны безнадёжно больными»^[239]. Условия описал журналист Ю. Полуянский, посетивший ссыльных: «В Череповце горцы помещены в полуразвалившейся, давно необитаемой лачуге... Из пятидесяти человек уже умерло до тридцати, преимущественно дети, от чахотки и брюшного тифа... На пропитание взрослым отпускают ежедневно по 6 копеек, детям по 3 копейки»^[239]. Внутри Чечни горные сёла сгонялись на равнину: «Из указанной местности почти поголовно выселены селения Мехкеты, Хатуни и Таузень»^[83]; план поголовного выселения салатавцев «до 3000 душ» в северные губернии урезан до 200 человек только из-за нехватки конвоя^[237].

Приказ полковника Лохвицкого от 17 июля 1877 года по Чеберлоевскому участку обязал наказанных самих прорубить войскам дорогу в свои горы: «весь участок обязать теперь же в самый краткий срок сделать широкую просеку от Босоевской горы к р. Шаро-Аргуну на пространство слишком 6-ть верст» (верста - чуть больше километра)^[237].

По итогам подавления восстания 1877 года империя отбирала землю горных обществ: историк З. Х. Ибрагимова фиксирует - «Тысячи жителей горных селений были переселены на плоскость, земли их конфисковывались»^[239].

Старшина Шали Борщик Хамбулатов, организовавший отпор восставшим в апреле 1877 года, «был пожалован чином прапорщика милиции и годовым окладом в 600 рублей и получил пожизненную пенсию - 100 рублей в год»^[83]; историк А. И. Исмаилова называет пенсию «около 400 р. в год»^[237].

Историки Я. З. Ахмадов и Э. Х. Хасмагомадов пишут: «3 октября к генералу Смекалову... пришел некий житель Беноя по имени Бий-Султан. В обмен на полное прощение и разрешение собрать остатки своего имущества Бий-Султан вызвался стать проводником к последнему укрепленному пункту Алибек-хаджи. Благодаря этой неожиданной помощи симсирские хутора были быстро захвачены»^[83].

Наместник на Кавказе Михаил Романов высказал пожелание привлечь к военным действиям в Чечне дагестанскую милицию (милиция - вооружённые отряды горцев на службе империи), а со стороны Дагестана, близ селения Ботлих, был сосредоточен отряд из регулярной пехоты и 12 сотен конной и пешей дагестанской милиции^[83]. В начале мая в соседнем Дагестане был собран отряд полковника Накашидзе - два батальона Апшеронского и Самурского полков, 6 дружин и 3 сотни милиции при орудиях^[83]. Разгром завершился тем же способом: селение Согратль в Дагестане, где укрылись руководители восстания, было окружено русскими войсками и дагестанской милицией^[92]. Часть подавления империя перекладывала на самих колонизированных, оставляя за собой роль арбитра и закрепляя вражду между соседями.

Войска, занявшие чеченские территории при подавлении восстания 1877 года, грабили население. При разрушении пяти селений Чеберлоя отряд Накашидзе «арестовал до тысячи человек и захватил большое количество скота»^[83], а историк З. Х. Ибрагимова фиксирует практику сверх приказов: «солдаты безнаказанно Мародерствовали на занятых территориях, а также травили посевы, отбирали у населения лошадей, резали скот даже без какой-либо на то необходимости»^[239].

Идеологическое оправдание захватнической войны религией и панславизмом: по Достоевскому, «настояниями и кровью России славяне уже освобождены… турецкой империи уже не существует и… Балканский полуостров свободен и живет новою жизнью»^[240] – войне придавался статус священной миссии освобождения единоверцев.

Мобилизация жителей колонизированных украинских губерний в имперскую армию для войны на Балканах – в рамках всеобщей воинской повинности, действовавшей в украинских землях со времен ликвидации автономии^[54].

Тотальный законодательный запрет языка: «Не допускать ввоза в пределы империи… каких бы то ни было книг, издаваемых за границей на малорусском наречии»; «Воспретить равномерно всякие на том же наречии сценические представления, тексты к нотам и публичные чтения»^[241].

Послабление, которое на деле было выбором между двумя чужими орфографиями: пересмотр 1881 года разрешил печатать словари, но «под условием печатания их с соблюдением общерусского правописания или правописания, употреблявшегося в Малороссии не позже XVIII в.»^[236]. То есть допускались либо орфография метрополии, либо архаичная - современная украинская не допускалась ни в каком виде. Тем же документом сценические тексты к нотам разрешили печатать только «при условии общепринятого русского правописания», а спектакли на украинском поставили в зависимость от разрешения администрации: «драматические пьесы, сцены и куплеты на малорусском наречии... могут быть исполняемы на сцене, с особою однако каждый раз разрешения генерал-губернаторов, а в местностях, не подчинённых генерал-губернаторам - с разрешения губернаторов»^[236].

Отказ цензуры рассматривать национальные рукописи: «На украинской грамматике, подготовленной на русском языке, цензор написал резолюцию: „Наивно было бы надеяться на дозволенне печатать грамматику того языка, который не должен существовать"»^[52].

Идеологическое обоснование цензурного отказа – язык объявлен несуществующим по определению: резолюция цензора о «грамматике того языка, который не должен существовать»^[52].

Театр запрещён не как репертуар, а как институция: третьим пунктом пересмотра 1881 года предписано «совершенно воспретить устройство специально малорусского театра и формирование трупп для исполнения пьес и сцен исключительно на малорусском наречии»^[236]. Отдельные пьесы при этом разрешались - с разрешения администрации на каждую постановку. Запрет бил не по тексту, а по возможности существования постоянного коллектива: играть иногда можно, быть украинским театром нельзя. Доклад с этим пунктом подал министр внутренних дел Игнатьев, соизволение императора последовало 8 октября 1881 года^[236].

Системное навязывание логики превосходства метрополии. Логику Каткова исследователи реконструируют так: «нация должна быть племенем, способным создавать государство; только государственная нация может устанавливать порядок в какой-либо территории; племенам, неспособным создавать государство, приходится подчиняться государственной нации»^[242]. Сам Катков писал: «В признании нации решается вопрос о власти, о правительстве, о государстве»^[242]. Грушевский фиксирует и тезис, и его тираж: Валуев ссылался на мнимое «большинство малороссов», которые будто бы «не знают украинской народности ни языка, а только один российский народ и язык», а рупоры этой идеологии доводили её до формулы «нет никаких русинов — есть только один „русскій народъ", от Карпат до Камчатки»^[210].

Использование украинцев в составе имперской армии в масштабных захватнических войнах на Кавказе и в Центральной Азии – рекрутская повинность распространялась на украинские губернии со времен ликвидации автономии^[54].

Использование регулярной армии для подавления Январского восстания: назначенные императором Муравьев и Берг «прибегли к жестоким репрессиям и террору с целью подавления восстания»; «сотни поляков были казнены, тысячи высланы в Сибирь или отданы в армию»^[79].

Зачистка гражданских сообществ на волне подавления восстания: «подавление польского восстания 1863–1864 гг., оказавшее соответствующее влияние на украинофильское движение, которое интерпретировалось царской администрацией как австрийская интрига, привели к самороспуску громад и угасанию общественной активности»^[114].

Ликвидация образования на родном языке: за 1859–1862 годы интеллигенция и студенчество основали в Украине 111 воскресных школ для обучения взрослых грамоте, преподавание в них велось на украинском языке; в 1862 году власти закрыли эти школы «за якобы наличие революционной пропаганды»^[206].

Закрытие национальной прессы: украинский общественно-политический и литературно-художественный журнал «Основа» (Санкт-Петербург, январь 1861 - октябрь 1862) прекратился: планы реорганизации издания сорвал министр внутренних дел Валуев, не санкционировав выпуск по обновлённой программе^[206].

Секретный циркуляр Валуева цензурным комитетам (18 июля 1863), остановивший печать на родном языке: «пропуском же книг на малороссийском языке как духовного содержания, так учебных и вообще назначаемых для первоначального чтения народа, приостановиться»^[243].

Официальный отказ в признании языка и идентичности – формула валуевского циркуляра (1863): «никакого особенного малороссийского языка не было, нет и быть не может, и что наречие их, употребляемое простонародием, есть тот же русский язык, только испорченный влиянием на него Польши»^[243].

Введение доплат за политику денационализации: указами царской администрации 1869 и 1886 годов чиновникам «в десяти Юго-Западных губерниях лицам русского происхождения, исключая, однако, местных уроженцев», назначались доплаты за успехи в русификации Украины^[244] - часть системных планов властей по усилению «русского ассимиляторского потенциала» Западного края после польского восстания 1863 года, включавших материальные льготы русским чиновникам и учителям^[245].

В начале июня 1860 года в Беной, куда самовольно вернулись выселенные семьи во главе с Байсангуром Беноевским, главой этого общества при имаме Шамиле (руководителе сопротивления горцев российскому завоеванию), введены войска, казаки и милиция^[83]. 28 сентября 1860 года войска взяли Беной штурмом: историки Я. З. Ахмадов и Э. Х. Хасмагомадов пишут - «отчаянное сопротивление... было быстро подавлено огнем артиллерии»; историк З. Х. Ибрагимова датирует занятие аула 26 сентября и добавляет: «Ответные репрессии были направлены на всё население восставших округов»^[83][239]. В декабре 1860 - январе 1861 года по Ичкерии прошла операция генерала Кундухова - десять пехотных батальонов, четыре сотни казаков и семь сотен чеченской милиции: «для преследования восставших широко применялись «летучие» отряды, а основная масса войск была задействована в «прочесывании» местности»^[83]. С весны до глубокой осени 1861 года, по историку З. Х. Ибрагимовой, «на территории Чечни, от реки Ассы до аула Гехи, оперировала военно-карательная экспедиция... силой оружия выселявшая чеченцев в предгорья и на плоскость»^[239]. Осенью 1861 года три отряда принудили к сдаче последних руководителей восстания - имперский рапорт от 22 декабря 1861 года подводит итог: «Настойчивыя дѣйствія нашихъ войскъ въ суровую зиму прошлаго года... принудили Ичкеринцевъ изъявить безусловную покорность»^[246].

В июне 1860 года войска разорили покинутый жителями аул Джумсой: по рапорту командующего войсками Терской области наместнику от июля 1860 года, он «разоренъ до основанія и истреблена часть посѣвовъ»^[246]. Итог операции Кундухова зимой 1860-1861 годов подведён его собственным докладом, который приводит историк З. Х. Ибрагимова: «Все постройки, как в аулах, так и хуторах, сожжены до основания... сено не только в аулах, но даже на самых вершинах гор истреблено огнём, чему жители сами удивлялись, увидев, что в неприступных трущобах и на высотах сено горело»; генерал Баженов доложил 29 ноября 1860 года: «Нынче с термоевцами окончил. Все аулы уничтожены. В Эзи и места нельзя узнать, как хорошо разобрали»^[239]. Всего, по историкам Я. З. Ахмадову и Э. Х. Хасмагомадову, «разрушенными оказались 15 селений и множество горных хуторов»^[83]; историк Д. А. Хожаев пишет: «около 15 аулов, причастных к нему [восстанию], уничтожено... Беной вновь был сожжен»^[92].

Историки Я. З. Ахмадов и Э. Х. Хасмагомадов считают: «более 1200 жителей Беноя, Энгеноя, Даттыха, Гендаргена и других селений Ичкерии насильственно переселены»^[83]; историк Д. А. Хожаев уточняет механизм рассеяния: жители Беноя «29 января 1861 года в числе 1218 человек были высланы и расселены по 5—10 дворов в указанные им плоскостные селения Чечни»^[92]. Выселяли и зимой: историк З. Х. Ибрагимова пишет - «Особенно тяжёлым для чеченцев было переселение, предпринятое в декабре 1860 года, во время сильных морозов. 120 семей горцев, не имевших возможности укрыться в лесу зимой, были переселены в течение 2-х дней на плоскость, их жилища разорены войсками. В течение зимы 1861 года на Чеченскую равнину было выселено 1500 горных чеченцев»^[239]. Аккинское горное общество в июле 1860 года выселено целиком: по имперскому рапорту, «Мятежные Акинцы разселены были между Галашевцами и другими сосѣдними племенами; жилища ихъ были уничтожены»^[246].

Рапорт командующего Кавказской армией военному министру от 6 августа 1860 года фиксирует о выселенных аккинцах: «земля, занимаемая ими, объявлена казенною, и такимъ образомъ дѣло съ Акинцами рѣшено окончательно»^[246]. Историки Я. З. Ахмадов и Э. Х. Хасмагомадов подтверждают: жители Аккинского общества «в течение июля были расселены в Галашевском и других соседних обществах. При этом земля Аккинского общества были объявлены «казенными»»^[83].

Байсангура Беноевского войска взяли в плен 17 февраля 1861 года: генерал Кемпферт рапортовал военному министру 28 февраля - «...Несмотря на отчаянное сопротивление, взяли в плен Байсунгура и четырех его сподвижников... захвачены также семейства Байсунгура и Султан-Мурада — всего 14 человек»^[92]. В марте 1861 года военно-полевой суд в Хасав-Юрте приговорил его к повешению; историк З. Х. Ибрагимова передаёт чеченскую устную традицию о казни: никто из стоявших у виселицы не согласился стать палачом, и «только после того, как распоряжавшиеся проведением казни офицеры предложили денежное вознаграждение добровольному палачу, эту роль взял на себя один из стоявших в толпе дагестанцев»^[239]; семья и сыновья Байсангура сосланы в Сибирь^[92]. Сдавшихся руководителей восстания - наиба Малой Чечни Атаби-муллу Атаева, которого имперские бумаги зовут Атабаем (14 ноября 1861 года), и Уму Дуева (14 декабря 1861 года) император Александр II повелел сослать во внутренние губернии - раздельно: «Уму... отправить на жительство въ дальнія отъ Кавказа губерніи... но съ условіемъ, чтобы онъ не находился въ одномъ городѣ съ Атабаемъ»^[246]. Шейха Кунта-Хаджи, мусульманского проповедника, учившего поминать Бога вслух, хором, с пением и кружением по кругу (такое поминание называется зикр, отсюда имперское прозвище его последователей - зикристы), за которым с начала 1862 года был учреждён постоянный полицейский надзор, арестовали 3 января 1864 года в Сержень-Юрте по распоряжению наместника. Требование его последователей было одно: «Главное требование зикристов, как и прежде, состояло в немедленном освобождении арестованных и прекращении новых арестов. В этом случае кунта-хаджинцы обещали вновь повиноваться властям»^[83]. Начальник Чеченского округа генерал Туманов требования отклонил и добивался выдачи тех, кто ареста избежал; 18 января 1864 года у Шали дело кончилось расстрелом. Огнестрельное оружие пришедшие оставили сознательно - решение идти только с холодным приписывают Мачик-мулле, объявившему, что явившийся ему Кунта-Хаджи наполнит винтовки солдат водой^[83]. Историки Я. З. Ахмадов и Э. Х. Хасмагомадов пишут: «кунта-хаджинцы двинулись на плотные каре регулярных войск лишь с шашками и кинжалами в руках. Туманов позволил им атаковать, после чего отдал приказ открыть ружейный и орудийный огонь»; убитых они считают «свыше 150»^[83]. Историк З. Х. Ибрагимова даёт счёт по месту побоища: «На месте столкновения осталось 164 убитых. В числе заколотых штыками оказалось 5 женских трупов»; потери отряда - 8 убитых и 33 раненых^[239]. По этому делу сослано 18 человек - сам шейх бессрочно в Устюжне Новгородской губернии, его брат Мовсар - в Выборгскую крепость, векили, доверенные люди шейха, - в Смоленскую губернию, девять рядовых зикристов - на крепостные работы с дальнейшим поселением в Сибири^[83][239]. В архивной ведомости поднадзорных Новгородской губернии за 1865 год шейх записан строкой: «Чеченец Ших-Кунты. Возраст 35 лет. Сослан за распространение фантастического учения «зикра»... Получает в месяц 1 руб. 80 коп.»^[239]. Прожив в ссылке чуть более двух лет, Кунта-Хаджи умер от голодного истощения^[83].

После расстрела у Шали империя потребовала от чеченских обществ выдать уцелевших. 26 января 1864 года Лорис-Меликов, начальник Терской области, собрал в крепости Грозной наибов и «почетных» жителей: историк З. Х. Ибрагимова пишет - он «объявил собравшимся чеченцам, что они обязаны выдать всех зикристов [последователей шейха Кунта-Хаджи]. Был назначен последний срок - 1 февраля, после чего начальник области пригрозил начать военные действия. Он также запретил исполнение зикристских обрядов»^[239]. Историки Я. З. Ахмадов и Э. Х. Хасмагомадов приводят требование дословно: «...способствовать восстановлению порядка, нарушенного зикристами...», и фиксируют запрет «громкого» зикра, за соблюдением которого должны были следить духовенство и сельские старшины^[83].

В разорённом Джумсое в июне 1860 года войска пощадили тех, кто выдал заложников: «оставлены не тронутыми тѣ дома и пашни, хозяева которыхъ явились на свои мѣста и выдали аманатовъ» (аманат - человек, которого империя забирала из общины как заложника, чтобы держать её в повиновении угрозой расправы над взятым)^[246]. После шалинского расстрела, по историку З. Х. Ибрагимовой, «Семьи не пойманных зикристов взяли под стражу и выслали в Екатериноград. В связи с этим один зикрист сам сдался, чтобы освободили его семью» - Екатериноград здесь не кубанский Екатеринодар, а станица Екатериноградская на Тереке, ныне в Кабардино-Балкарии; аулы Чечни «были связаны взаимной порукой», со списками ответчиков перед правительством^[239].

В операции Кундухова зимой 1860-1861 годов шли «7 сотен чеченской милиции» полковника Чермоева^[83]; Атаби-мулла Атаев, наиб Малой Чечни (в имперских документах - Атабай), в ноябре 1861 года сдался, по документу, «командиру Чеченского конно-иррегулярного дивизиона Вагапу Адуеву» - Адуеву, служившему империи в её чине^[83]. Против шейха Кунта-Хаджи власть мобилизовала лояльное духовенство: историки Я. З. Ахмадов и Э. Х. Хасмагомадов пишут - «были предприняты меры к тому, чтобы склонить наиболее видных представителей чеченского мусульманского духовенства открыто выступить против Кунта-Хаджи и проповедуемого им учения»^[83].

По сводке историков Я. З. Ахмадова и Э. Х. Хасмагомадова, из 643 тысяч десятин (десятина - чуть больше гектара) равнинной и предгорной Чечни чеченским селениям оставлено 347 тысяч, казачьим станицам передано 222 тысячи - треть, офицерам-частным владельцам - 28 тысяч, укреплениям - 17 тысяч, казне - около 30 тысяч «запасных»^[83]. Тот же раздел ведомство описало само: Терское межевое управление, считая одну лишь плоскостную часть Большой и Малой Чечни (охват уже, чем равнинная и предгорная Чечня в своде историков), подытожило: «Вся плоскостная часть Большой и Малой Чечни, с прилегающим малочеченским лесом, составляет площадь 271086 десятин. Из неё разновременно отошло 6 казачьим станицам 650 десятин, Терскому казачьему войску 1560 десятин леса, пожаловано в частную собственность за заслуги отдельных лиц 8645 десятин, отдано городам и слободам 8266 десятин, 43 чеченским аулам наделено 234970 десятин, в ведении лесного ведомства состояло 16965 десятин. Таким образом, свободных земель нет…»^[239]. Леса конфискованы полностью: «в Чечне и Ингушетии царизм присвоил леса общей площадью 225,5 тысяч десятин (они стали «казенными») и еще 33,5 тысячи десятин по Сунже и ее притокам передал казачьему войску. Леса брались под вооруженную охрану, и несчастных крестьян, попавшихся на порубке леса, преследовали тяжелыми карами»^[83]. У горных аулов, по историку З. Х. Ибрагимовой, «было конфисковано в казну 50989 десятин пастбищ», а затем эти же пастбища переданы общинам «на условиях оброчного пользования»^[239]. Отнимали и расчищенное своими руками: в 1874 году в Веденском округе владельцам 250 десятин расчищенных из-под леса участков предложили присягнуть на Коране, что расчистка шла с разрешения обществ, - «во всем округе только Ш. Долатмурзиев, житель селения Белгатой, смог присягнуть... все остальные участки, владельцы которых к чести своей не рискнули дать ложную клятву, были признаны общественными»^[83]; после восстания 1877 года у жителей Дышни-Ведено отобраны 74 свидетельства на расчищенные участки «в качестве наказания, за поддержку восставших»^[239]. В 1888 году чеченские общества обратились с прошением к императору: строительные материалы и дрова они «вынуждены покупать у частных владельцев или у казны, а раньше пользовались ими бесплатно»^[239]. В 1891 году общество Владикавказской железной дороги получило концессию на ветвь от станции Беслан через Грозный на Петровск^[247]. 15 июня 1891 года Александр III именным указом министру путей сообщения предписал изъятие земель под трассу: «Разрѣшивъ сооруженіе Петровской желѣзной дороги, взамѣнъ ранѣе указаннаго направленія ея отъ Владикавказа до Петровска, по направленію отъ станціи Бесланъ... до Петровска, повелѣваемъ: 1) сдѣлать надлежащія распоряженія къ отчужденію... необходимыхъ для сей цѣли земель»^[248]. Полотно, станция и всё путевое хозяйство легли на земли, которые к тому времени числились за Терским казачьим войском и станицей Грозненской, - на ту самую плоскостную землю, что была отнята у чеченских аулов и передана войску: историки Я. З. Ахмадов и Э. Х. Хасмагомадов пишут, что «железнодорожное полотно (и, соответственно, станция и все путевое хозяйство) прошло по землям, принадлежавшим Терскому казачьему войску», а «грозненский городской вокзал был построен на земле станицы Грозненской»^[83]. Торг о цене шёл между дорогой, городом и казаками: городские власти потребовали «по 60 рублей за каждый квадратный сажень городских земель, отчуждаемых для возведения вокзала, локомотивного депо с мастерскими, товарной станции и подъездных путей», а казаки станицы Грозненской предложили строителям свой участок бесплатно - в расчёте, что вслед за станцией у них поднимутся нефтеперерабатывающие и другие предприятия^[83]. Деньги за отчуждение получали держатели захваченного, чеченские общества в этом расчёте не участвовали.

Станица Кахановская «была основана в 1860 г. на месте села Умахан-Юрт в излучине нижней Сунжи» и оказалась почти в окружении 14 чеченских сёл, которые приняли к себе выселенных умаханюртовцев^[239]. Шесть станиц Кизлярского отдела «располагались на землях изгнанного чеченского населения», а станица Барятинская, поставленная вплотную к крупному селу Старый Юрт, отняла у староюртовцев часть их земель^[239]. Всего на Сунженской линии, по подсчёту историка З. Х. Ибрагимовой, «горцы лишились 262946 дес. плоскостной земли»^[239].

Норма надела была расписана по сословию и происхождению: «казакам отводится по 30 десятин (десятина - чуть больше гектара) на душу, а туземцам не более 2-5 десятин»^[239]; разрыв закрепляли и общие правила наделения: по счёту газеты «Казачий вестник» за 1884 год, на который опирается историк З. Х. Ибрагимова, русские жители Кавказского края получали «по 24–30 десятин на душу земельного надела, тогда как туземцы по 12–18 десятин на дым, в среднем насчитывавший 5 мужчин» (дым - двор, домохозяйство)^[239]. В 1886 году в Грозненском округе «на многодетную чеченскую семью... в среднем приходилось 11 десятин земли, в то время как среднестатистическая казачья семья владела более чем 92 десятинами»^[83]. Приказом наместника №418 от 1863 года «право покупать у местного населения земельные участки получили русские офицеры и чиновники областной администрации»^[239] - рядовой чеченец покупателем той же категории земли быть не мог; правила 1 марта 1902 года учредили скупку частновладельческих земель «для надобностей Кавказских казачьих войск, на средства их капиталов»^[239].

Историки Я. З. Ахмадов и Э. Х. Хасмагомадов приводят сводку по материалам Кавказского военного округа (РГВИА, ф. 1300, оп. 7, д. 3) и работе А. И. Хасбулатова: «По данным 1877 г., в среднем на душу населения в Нагорной Чечне, включая Ичкерию с населением почти в 100 тысяч человек, приходилось по 0,3 десятины (десятина - чуть больше гектара) пахотной земли... такого фантастического безземелья, как в Нагорной Чечне, не знала ни одна область Российской империи»^[83]. В 1901 году на Чеченской равнине «на семью (обычно довольно многочисленную) приходилось от 7 до 14 десятин»^[239]. Счёт по бюджету семьи вела сама областная статистика: «Казачья семья имела от своего земельного надела валовой доход 918 рублей... и оставался излишек 140 рублей. Самая богатая чеченская семья на плоскости, по сведениям Терского областного статистического комитета (1903 г.), от земельного надела получала доход 262 рубля, расходуя на своё содержание 414 рублей, дефицит составлял 152 рубля»^[239].

В 1895 году казаки сдали в аренду 420 тысяч десятин (десятина - чуть больше гектара) «юртовых» земель, официальная арендная плата за которые составила свыше 140 тысяч рублей в год; сверх того в аренду шли «запасные» земли - до 65 тысяч десятин ежегодно^[83]. К 1913 году станицы сдавали 424 тысячи десятин войсковых земель и получали 806,5 тысячи рублей арендной платы, а основными арендаторами были чеченцы - до 77 процентов крестьянских хозяйств^[83]. Аренда стала такой массовой, что администрация Терской области забеспокоилась: историки Я. З. Ахмадов и Э. Х. Хасмагомадов пишут, что власти «всерьез опасались, что, арендуя одни и те же участки в течение многих лет, горцы могут, в конце концов, предъявить на них претензии», и, кроме того, стремились закрепить в области как можно больше «иногородних» крестьян, «а потому в конце XIX в. вышло распоряжение, запрещавшее казакам сдавать свою землю в аренду непосредственно горцам»^[83]. Пользование землёй, отнятой у чеченцев, было поставлено в зависимость от разрешения властей, а само это разрешение отзывалось, как только пользование грозило превратиться в право.

Запрет прямой сдачи земли горцам, введённый в конце XIX века, дал посредников: «Результатом данного решения стало появление большого числа посредников, через которых земля все же попадала к горцам, но уже по более высокой цене»^[83]. Кто на этом зарабатывал, называет историк З. Х. Ибрагимова: «Спекулятивная аренда получила широкое распространение, ею занимались и чины правительства и администрации и офицеры, бравшие в аренду большие площади по 10-15 копеек за десятину и сдающие их в субаренду горскому населению по цене, в несколько раз превосходившей первоначальную»^[239]. Разницу в цене клали в карман чиновники и офицеры той же администрации, которая землю и отобрала.

«Только в 1867 г. за разного рода «заслуги» было передано по Чечне в частное владение 8674 десятины (десятина - чуть больше гектара)» - по историку З. Х. Ибрагимовой, получили её 57 чеченцев, а инициатором раздач она называет наместника на Кавказе Барятинского^[239]; крупнейшие наделы получили чеченские владетельные фамилии - Таймазовы (6550 десятин), Бековичи-Черкасские (свыше 6350), Турловы, Эльдаровы; раздавали землю и русским офицерам - «полковник Ипполитов получил более 1 тысячи десятин земли в Аргунском округе»^[83]. Иерархия раздач была сословной: крупнейшим горским владельцам - «от 1 до 5 тыс. десятин, смотря «по степени значения и оказанных каждым услуг правительству»», лицам второй категории (горская знать при первой - русских дворянах) - до 1 тысячи^[239]. Землёй оплачивалась и низовая администрация: «сельские старшины получали по пять паев пахотных и сенокосных земель»^[83], аульные секретари - до 75 десятин^[249].

1 апреля 1858 года «Положение об управлении Кавказской Армией» создало при Главном штабе особое отделение по горским народам - историк З. Х. Ибрагимова называет это «первым законодательным утверждением системы «военно-народного управления», фактически сложившейся по мере завоевания края»^[249]. В 1859 году, «в связи с реформой местной администрации и введением в действие Положения о Главном управлении наместника Кавказского», Госконтроль был «лишен возможности следить за деятельностью местных властей»: в составе Главного управления наместника учредили особый контрольный департамент, подотчётный не центральному ведомству, а самому начальнику Главного управления^[249]. 16 января 1860 года император Александр II утвердил положение, которым Левое крыло Кавказской линии (цепи имперских укреплений на земле нохчи) переименовано в Терскую область^[249]. 24 мая 1860 года Барятинский, наместник на Кавказе, приказал создать при Главном штабе Кавказской армии «Канцелярию по управлению кавказскими горцами» - позже она называлась «Кавказское горское управление», затем «Кавказское военно-народное управление»^[249]. 25 декабря 1860 года утверждены «временные штаты военно-народного управления Терской области»: область разделена на шесть округов - Кабардинский, Владикавказский, Чеченский, Кумыкский, Ичкеринский и Аргунский^[249].

Историки Я. З. Ахмадов и Э. Х. Хасмагомадов пишут: «в 1867 г. начальником Среднего военного отдела был назначен генерал-майор князь Туманов, а из восьми начальников горских округов шестеро являлись полковниками и двое - майорами»^[83]. Начальник Терской области соединял в одних руках гражданскую, военную и казачью власть и в отношении горцев мог, по тем же историкам, «по своей воле применить... оружие и поднять против них подчиненные ему войска и казаков, предавать горцев военному суду и в административном порядке высылать из области «нежелательные элементы»»^[83]. С сентября 1866 года наместник получил право замещать горцев на постах приставов (назначенных империей надзирателей) пришлыми офицерами - историк З. Х. Ибрагимова фиксирует итог: горцы в системе управления Терской области долгое время не могли подняться выше должности сельских старшин^[249]. Самих старшин власть подбирала и приводила к присяге на «беспрекословное исполнение... всех поручений и требований администрации»; выбора населению не оставляли - «Местное начальство не считало возможным предоставить даже право выбора аульных старшин, так как «не находило достаточных ручательств, чтобы оно не повлекло за собой важных неудобств в деле управления горцами»»^[249]. Судебную систему венчали те же офицеры: в 1862 году создан областной Главный народный суд, все члены которого назначались начальником области, а в 1870 году - окружные «Горские словесные суды» под председательством офицеров администрации; историки Я. З. Ахмадов и Э. Х. Хасмагомадов заключают: «Таким образом, созданная для горцев Терской области судебная система не только не выводилась из-под контроля военных властей, но, наоборот, прямо им подчинялась»^[83]. Положением 1895 года о сельских обществах право схода передано ограниченному числу «выборных», причём окружной начальник мог лишить «выборного» должности и распустить весь сельский сбор^[83].

Область делили заново в 1862, 1869, 1888 и 1899 годах^[249]. С 1 мая 1888 года Веденский и Аргунский округа влиты в Грозненский - по формуле, которую приводит историк З. Х. Ибрагимова, «чтобы оградить казачество от «разлагающего» влияния горцев»^[249]. Чеченские селения на правом берегу Терека, которые предполагалось передать Кизлярскому и Пятигорскому отделам, выделили в особый участок и временно оставили в ведении начальника Грозненского округа; горские округа делились на участки, а казачьи отделы - по признакам комплектования воинских частей, на сотни и полки^[249]. С 1 января 1899 года область перекроили ещё раз: четыре отдела - Пятигорский, Моздокский, Кизлярский, Сунженский - и четыре округа: Владикавказский, Хасав-Юртовский, Нальчикский, Грозненский^[249].

Крепость Грозная, заложенная генералом Ермоловым на Сунже 10 июня 1818 года^[239], в 1870 году стала городом Грозным^[83]. 21 марта 1888 года указом императора Александра III из названий округов Терской области стёрты имена народов: Чеченский округ переименован в Грозненский, Ингушский - в Назрановский, Кабардинский - в Нальчикский, Кумыкский - в Хасав-Юртовский, Военно-Осетинский - во Владикавказский^[249]. Округа, названные по живущим в них народам, получили имена имперских крепостей и слобод - карта управления перестала называть народы по имени.

С 1882 года «особо важные» дела, где обвиняемыми были горцы, передавались военно-полевому суду; в 1893 году с разрешения императора значительная часть уголовных дел горцев изъята из общегражданских судов - в чьё ведение перешли эти дела, источник не уточняет^[249]. Наказывать можно было и без суда: начальник области арестовывал горцев до одного месяца по личному усмотрению, на аульные общества налагал взыскания за укрывательство^[249]; 19 ноября 1893 года на Терскую область распространены правила административной высылки в Восточную Сибирь по обвинению или подозрению в краже лошадей и скота^[249], а по историкам Я. З. Ахмадову и Э. Х. Хасмагомадову решение об административной ссылке сроком до пяти лет принимал командующий Кавказской армией, и местом ссылки служил остров Чечень на Каспии^[83]. «Временное положение о мерах по удержанию туземного населения Терской области от хищничества» 1894 года — проект его представил на утверждение начальник Терской области генерал Каханов — по историку З. Х. Ибрагимовой, узаконило круговую поруку сельского общества за совершённые преступления^[249]; историки Я. З. Ахмадов и Э. Х. Хасмагомадов фиксируют механику: горские селения платили за угнанный скот, «если следы угнанного скота оказывались потерянными вблизи данного селения», причём «совершенно игнорировалась возможность того, что похитители могли быть и не горцами»^[83]. Коренным жителям запрещалось занимать должности пристава и начальника округа и быть мировыми судьями^[249]; положение 1888 года об управлении Терской и Кубанской областями установило, словами историка З. Х. Ибрагимовой, «узко-кастовое военно-казачье управление, без участия в нём не только представителей горских народов, но и не казачьего элемента... горцы ставились вне действия общих законов»^[249]. В 1890-х годах администрация отдельным распоряжением запретила казакам куначество с горцами (куначество - побратимство, институт дружбы домами)^[249]. Разделяли и по службе: «политическая неблагонадёжность» кавказских мусульман заставила власть отказаться от формирования из них строевых частей, и с 1886 года по распоряжению военного министра новобранцы из Терской области распределялись только в войска, стоявшие на Кавказе^[249]. Земства в области не вводились вовсе; внесённое в 1914 году в Государственную думу предложение о земских учреждениях в Терской области до революции принято не было^[249].

«Положение о видах на жительство» 1894 года закрепило сословное неравенство: дворяне, чиновники и купцы получали бессрочные паспортные книжки, приписанные к сельским обществам горцы - книжки на пять лет либо краткосрочные паспорта и билеты на отлучку^[249]. Действие режима историк З. Х. Ибрагимова формулирует по материалам области: «Терские горцы, в случае появления своего за Кубанью или в других частях Российской империи без паспортов, считались бродягами и злоумышленниками и как таковые наказывались»; она же пишет: «Паспортная система служила для администрации Терской области излюбленным средством стеснения даже хорошо ей известных лиц»^[249]. Внутри области действовал режим отлучек: разрешение отлучиться до месяца давал сельский старшина, на больший срок - начальник округа; самовольная отлучка наказывалась штрафом, арестом или общественными работами, а переселиться из одного общества в другое горец не мог без согласия двух сельских общин — той, которую покидал, и той, куда переходил^[83].

Ещё в 1880 году указом наместника из слободы Шатой высланы все горцы - «вследствие уменьшения русских в слободе» - с запретом впредь селиться^[249]. 14 мая 1893 года началось выселение горцев из городов и слободок области; запреты снимались поэтапно десятилетиями: для Грозного - 18 марта 1901 года, для слободы Воздвиженской - 27 февраля 1906 года, для Ведено и Шатоя - только 10 мая 1916 года^[249]. Отмену начальник области обосновывал не правами выселенных - он ходатайствовал об отмене закона 14 мая 1893 года как «служащего тормозом к обрусению племён»^[249]. Приказом от 26 августа 1898 года начальник гарнизона укрепления Шатой запретил вход в укрепление без билета - население трёх участков осталось без доступа к почтово-телеграфной конторе, сберегательной кассе и аптеке^[249].

17 августа 1884 года утверждено «Обязательное постановление о продаже, хранении и ношении боевого огнестрельного оружия в Кавказском крае»: боевые ружья - только по разрешительным свидетельствам полиции, продажа и покупка оружия армейского образца запрещены^[249]. 1 июля 1899 года постановление ужесточено: прежние свидетельства аннулированы, требовалось ежегодное переоформление, оружие без свидетельства изымалось и продавалось в доход казны^[249]. В 1892 году по распоряжению начальника Терской области конфисковывалось всё оружие, с которым горцы появлялись в русских населённых пунктах, включая привезённое на продажу; с 1893 года властям разрешены обыски оружия в домах^[249]. Историки Я. З. Ахмадов и Э. Х. Хасмагомадов фиксируют контраст: милиционеры-горцы на имперской службе носили оружие постоянно, «в отличие от простых горцев, которые не могли вооруженными появляться за пределами своих селений»^[83].

Историк З. Х. Ибрагимова пишет: административный аппарат в Чечне и Ингушетии с 1860-х годов «содержался в основном на средства, собираемые с народа»^[249]. В воинскую повинность горцев империя не верила - и обложила их взамен деньгами: законами 2 и 9 июня 1887 года для мусульман Терской области введён денежный сбор взамен воинской службы, размером «не превышал 22 копеек с «дыма»»^[249] («дым» - отдельный двор, домохозяйство)^[249]; историки Я. З. Ахмадов и Э. Х. Хасмагомадов подтверждают: «в 1887 г. российское правительство ввело для них специальный денежный сбор»^[83]. Дальше сборы только росли: «С 1887 по 1905 гг. сумма налогов выросла с 228,1 до 678,8 тыс. рублей, то есть увеличилась за эти годы почти в три раза», а подымная подать - налог с каждого двора - «в Терской области достигла в 90-х гг. до 70 коп. за десятину, а в это время во внутренних губерниях страны она была не более 17 коп., или в 4 раза меньше»^[249]. Сверх сбора сельские общества несли повинности: содержание старшины и правления, дорог, канав и караулов^[83].

Историки Я. З. Ахмадов и Э. Х. Хасмагомадов пишут: штрафные суммы расходовались на содержание ссыльных и секретной агентуры, а порой покрывали растраты чиновников - в 1893 году начальник Надтеречного участка поручик Томашевский растратил свыше 300 рублей, собранных с чеченских селений^[83]. Характер власти признал изнутри полковник Белик, назначенный в 1860 году первым начальником Чеченского округа; позднее он писал: в Чечне «господствует большей частию не закон, а произвол, часто основанный на недобросовестности начальника, и тем самым мы только поселяем в народе недоверие к себе, даже ненависть»^[83].

15 марта 1873 года утверждён герб Терской области: «В черном щите, серебряная волнообразная перевязь вправо. Императорский штандарт на золотом древке. Щит увенчан древней Царской Короной и окружен золотыми дубовыми листьями, соединенными Александровской лентой»^[249]. Смысл знака историк З. Х. Ибрагимова читает так: серебряная перевязь - это Терек, который долго был границей, а теперь «оба его берега были объединены Императорским штандартом, и Терек стал полностью российским - таков основной смысл этого герба»^[249]. Проект герба города Грозного выполнил Б. В. Кёне, чиновник герольдии: на лазоревом щите серебряная гора между двумя золотыми морскими лилиями, а в правой вольной части - герб Терской области^[249], так что городской знак нёс на себе имперский символ области. Землю метили и фигурой завоевателя. Первым памятником Ермолову в Грозном служила «заботливо сохраняемая землянка, в которой он жил при основании крепости Грозной»^[249], а позже у землянки встал бронзовый бюст генерала. Что значил этот знак, Ибрагимова формулирует так: бюст напоминал о самых трагических годах завоевания Кавказа и был символом драматической судьбы горских народов, а памятник генералу, «с варварской жестокостью истреблявшим целые народы во имя завоевания Кавказа», стал для чеченцев «своего рода «бельмом на глазу»»^[249]. Знак пережил империю: при советской власти памятник «с завидной периодичностью взрывали по ночам и так же по ночам восстанавливали»^[249].

В начале XX века терские власти начали привлекать воинские команды и казачьи подразделения к массовым обыскам в горских аулах - формально для изъятия оружия и «задержания беглых»^[83]. Историки Я. З. Ахмадов и Э. Х. Хасмагомадов пишут, во что это превращалось: повальные обыски в горских селениях «как правило, сопровождались грабежами и другими незаконными действиями солдат и казаков, что всячески поощрялось терским начальством, которое постоянно искало предлог для применения более жестких мер в отношении горцев»^[83]. Насколько буквально работало это поощрение, видно по ноябрю 1902 года: во время обыска, устроенного казаками на базаре селения Шаами-Юрт, начались массовые беспорядки, атаман станицы Самашкинской Гриднев запретил своим применять огнестрельное оружие, и столкновение обошлось без кровопролития - после чего начальник Терской области отстранил Гриднева от должности, а участвовавшим в беспорядках казакам выразил недовольство за их «пассивность»^[83]. Санкция на это шла с самого верха: когда начальник Терской области доложил, что столкновения между чеченцами и казаками приносят материальный ущерб и человеческие жертвы и что эти группы населения следует развести, Николай II ответил, что «именно это соседство и поддерживает в казаках их старую дедовскую удаль, а по сему принимать меры к смягчению обстановки нет никакой необходимости»^[239]. Кровопролитие в чеченских селениях было для власти не издержкой, а рабочим состоянием края.

Воинские команды и казачьи подразделения, привлечённые в начале XX века к повальным обыскам в горских аулах, грабили жителей при поощрении властей: историки Я. З. Ахмадов и Э. Х. Хасмагомадов пишут, что обыски «как правило, сопровождались грабежами и другими незаконными действиями солдат и казаков, что всячески поощрялось терским начальством»^[83].

Летом 1865 года Чечню покинула пятая часть чеченского народа - и почти половина ушедших погибла. Первые семьи вышли из Владикавказа 28 мая 1865 года, последние пересекли границу 10 сентября^[239]; историк Д. А. Хожаев подводит счёт: «в Турцию уходят с родной земли 23057 человек (5 тысяч семей) чеченцев, карабулаков и ингушей»^[92]; историки Я. З. Ахмадов и Э. Х. Хасмагомадов считают «до 23 тысяч чеченцев», из них более 4,5 тысяч семей - жители Малой Чечни и Ичкеринского округа, а всего в 1860-е годы выселено «до 20% от общего числа чеченцев»^[83]. Гибель началась сразу: историк З. Х. Ибрагимова пишет - «В ходе переселения погибло около 40000 горцев Терской области, что составляло чуть менее половины всего выселившегося их состава»; по донесениям российского консула, в Трапезунде в 1864 году умирало 180-250 человек в день, в Самсуне - 200^[239]. Земли для поселения «были непригодны для земледелия – каменисты и бесплодны»^[239]; колония Рас-Эль-Айн, где поселили в основном чеченцев, сократилась к 1878 году с 4-5 тысяч семей до 500^[239]. Сами мухаджиры - так называли ушедших, от арабского «мухаджир», переселенец - писали начальнику Терской области: «Мы узнали, что Мусса нас обманул... Из нас и так погибла уже одна треть» (Мусса - это генерал Кундухов, они звали его по имени)^[239].

Начальник Терской области генерал Лорис-Меликов изложил план: «...чеченское население необходимо было сбить в одно место... Население это, с одной стороны отрезанное от гор новыми станицами... не осмелилось бы более грозить нам восстанием и не избегало самого бдительного надзора»^[83]. Землю ушедших забирала казна: «многие аулы совсем опустели, неухоженные земли заросли бурьяном. Эти земли конфисковывались в пользу казны»^[239], и отводились они «русским офицерам, местной знати и, главным образом, казачьим войскам»^[239]. Замещение шло станицами: только за 1861-1865 годы на освободившихся землях Северного Кавказа образована 81 казачья станица^[250]. В Чечне это видно пошагово: в 1868 году расселение чеченцев прямо подчинили размещению Сунженских казачьих полков - был вариант оставить жителей на правом берегу Сунжи, «но на эти земли претендовало казачье войско, поэтому чеченцев переселили на левый берег Терека и Сунжи, а их земли заняли 1-й и 2-й Сунженские полки»^[239]. С 1863 по 1885 год в Терской области основано 112 селений, в основном за счёт русских поселенцев, а Терское казачье войско занимало треть площади области, составляя пятую часть её жителей^[239]. Разницу видно по наделам: казачья семья получала в среднем от 57 до 90 десятин (десятина - чуть больше гектара)^[249], тогда как в чеченских аулах на семью приходилось «0,5 – 10 десятин... то есть не более 2 десятин на душу»^[250].

Историки Я. З. Ахмадов и Э. Х. Хасмагомадов пишут: «Главным же средством для изгнания горцев стало лишение их основного источника существования – земли. Передача обширных земель на равнинах под казачьи станицы оставляла без средств к существованию тысячи горцев»^[83]. Имперская статистика фиксировала итог: «на каждое семейство в аулах приходится 0,5 – 10 десятин... При такой тесноте не только развитие хозяйств, но даже существование народа не может считаться обеспеченным» (десятина - чуть больше гектара)^[250]. При этом собственные исполнители операции доносили обратное. Начальник Аргунского округа майор А. Ипполитов писал начальнику Терской области генералу Лорис-Меликову: «Я могу положительно сказать Вашему Сиятельству, что о добровольном переселении в Турцию народ даже не думает, при общем сборе они объявили мне, что пойдут только тогда, когда вся Чечня поголовно уйдёт, или же тогда, когда им прикажут идти»^[239]. Полковник Беллик 25 марта 1865 года доносил тому же Лорис-Меликову слова чеченца: «не пойдём мы в Турцию и не пустим тех, кто собирается туда; в Турции ждёт нас смерть, ждёт она нас и здесь, но здесь она приятней, потому что здесь наша родина и здесь лежат отцы наши, побитые русскими»^[239].

Наместник на Кавказе и главнокомандующий Кавказской армией Барятинский - о желающих уйти чеченцах: «...это, пожалуй, и не дурно, что уйдет вся эта сволочь, которая нам только в тягость. Не останавливайте, пусть идут в Мекку или куда хотят. А уж я постараюсь представить Государю это дело в настоящем виде...» - императору дело представили как «добровольное движение самих чеченцев»^[83]. Начальник Кубанской области генерал Евдокимов, проводивший выселение горцев Западного Кавказа, сформулировал принцип: «Первая филантропия – своим; горцам же я считаю себя вправе предоставить лишь то, что останется на их долю после удовлетворения последнего из русских интересов»^[83]. Оптику, в которой такие решения принимались, формулировала и имперская наука: Берже, 22 года возглавлявший Кавказскую археографическую комиссию и составивший первые десять томов «Актов»^[251], обосновывал недоверие к горцам их природой: «Восьмисоттысячное горское население Терской и Дагестанской областей составляет тут почти сплошную массу... Проникнутая мусульманским фанатизмом, распаленным продолжительной войной, она продолжает ненавидеть нас, как недавних еще заклятых врагов, как неверных, и будет сохранять это чувство до тех пор, пока мы останемся в ее глазах гяурами»^[250]. Это не приказ, а голос эпохи - тот язык, на котором выселение выглядело естественным.

Начальник Терской области генерал Лорис-Меликов в специальной депеше в Главный штаб Кавказской армии подчёркивал: «Для успеха дела необходимо, чтобы горцы не только не знали о желании нашем содействовать переселению, но и местная власть должна напротив, как бы отклонять их от этого намерения»^[83]; исполнять её поручили начальнику Среднего военного отдела Туманову, и он отчитывался о ней самому Лорис-Меликову: «Первым и непременным условием к возбуждению в чеченцах желания переселиться в Турцию полагаю не обнаружение, что желание это исходит от правительства... следовательно, все это должно оставаться в глубочайшей тайне; от нашего умения будет зависеть без кровопролития или особых неурядиц довершить великое…»^[239]. В Чечне «распространялись поддельные прокламации, якобы исходящие от турецкого правительства, в которых переселенцам обещался радушный прием и хорошее материальное обеспечение»^[83] - сам Лорис-Меликов письменно просил прислать ему образцы турецких прокламаций «для распространения в населении»^[239]. Агенты пугали народ будущим: «распускали провокационные слухи о том, что ни один чеченец не получит ни клочка земли, что вся молодёжь будет отдана в солдаты, что мусульманская религия скорее будет запрещена и все станут христианами»^[239].

Генерал Кундухов, до того сам начальник Чеченского округа, получил от наместника «весьма деликатное задание – провести неофициальные переговоры с турецким правительством об осуществлении массового переселения чеченцев» и письменное предписание «приступить к возбуждению в среде чеченского населения стремления к уходу в Турцию»^[83]. На агитацию он получил из казны 5 тысяч рублей^[83]; историк З. Х. Ибрагимова пишет о 10 тысячах «для «негласного вознаграждения» трёх или четырёх личностей, наиболее популярных среди населения, т.е. для подкупа влиятельных лиц»^[239]; лично Кундухову выплачено 45 тысяч рублей «якобы за оставленное в России имущество» при общих расходах казны более 130 тысяч^[83]. Сам Кундухов описал в мемуарах вербовку чеченской верхушки в феврале 1865 года: пригласив наиба (поставленного властью управляющего округом) Малой Чечни Садуллу Османова (в других источниках - Саадула Осмаев) и старшину карабулакского общества Цугова, он добился того, что «Они все без малейшего возражения согласились переселиться... и поклялись готовиться к переселению»^[92]. Османов не был назначенцем со стороны: в сводном списке наибов имамата он стоит как «Саадулла Османов из Нихалоя (наиб Малой Чечни)»^[83] - человек, воевавший вместе с Шамилём, за имперское жалованье и землю погнал свой народ в Турцию. Цена покупки видна на нём же: наибством он управлял восемь лет, за службу получил 550 десятин земли, дал клятву на Коране содействовать переселению «до конца» и обязался вести вторую волну уходящих - идти впереди первых было условием выплаты вознаграждения^[239]. Работал он так, что даже начальник Терской области генерал Лорис-Меликов признавал: наиб «перегибает палку», распуская превратные слухи, и хотел поскорее избавиться от слишком запальчивого агитатора^[239].

Ответ империи на просьбы вернувшихся зафиксирован формулой «на самом высоком уровне»: «Об обратном переселении горцев и речи быть не может»^[83]. По правилам, утверждённым в июне 1861 года начальником Главного штаба Кавказской армии генералом Карцовым, горцам, вступившим в турецкое подданство или просрочившим паспорта, возвращаться «решительно воспрещалось»^[239]. К ноябрю 1865 года на границе скопилось 2600 человек, готовых ради возвращения принять православие, - «Однако российское руководство даже на таких условиях не спешило пропускать их через границу... возвращаться им было уже некуда, родовые земли были или конфискованы или проданы»^[239]. Пытавшихся вернуться тайно ловили годами: в 1867 году задержано 162 человека, в 1868 - 663, в 1869 - 369, в 1870 - 1263; «За десять лет, с 1862 по 1872 гг., в Терскую область сумели вернуться 5964 горца (в основном чеченцы), из которых 2315 человек власти в принудительном порядке снова выслали в Турцию»^[83]. Даже разрешённых не пускали домой: вернувшихся карабулаков (вайнахское общество, родственное чеченцам) «не были допущены на родные земли, а поселены одним аулом Сагопши на землях чеченского селения Пседах»^[83].

Просека - широкая полоса, вырубленная в лесу, чтобы лишить обороняющихся укрытия и пустить по ней войска, - была несущим инструментом завоевания 1857-1859 годов: лес, защищавший чеченские общества, вырубался планомерно. «Журнал военных действий Чеченского отряда» с 15 января 1857 года фиксирует будни: «21-го числа всѣ войска... заняты были истребленіемъ ауловъ, садовъ и лѣса»; «22-го числа тѣ-же занятія. Аулы окончательно уничтожены, сады вырублены и Гельдыгенская просѣка проложена шириною въ 750 саж.» - это около полутора километров (сажень - чуть больше двух метров)^[246]. Назначение просек генерал Евдокимов, командовавший Чеченским отрядом, доложил военному министру Сухозанету рапортом от 25 марта 1857 года: просека «отняла отъ непокорныхъ широкія поля, мѣста ихъ посѣвовъ», а население поставила перед выбором - «искать спасеніе или бѣгствомъ въ горы, или выходомъ къ намъ на поляны»^[246]. 19 марта 1857 года генерал Николаи занял Гойтемировские ворота - проход в Аух и Ичкерию (чеченские области на северо-востоке и юго-востоке): рапорт объясняет задачу - «Чтобы уничтожить это гнѣздо разбойниковъ и открыть доступы въ Аухъ и Ичкерію, необходимо было овладѣть уроч. Гойтемиръ-Капу и устроить тамъ просѣку»^[246]; историк Д. А. Хожаев подтверждает по полковой истории: «19 марта 1857 года эти укрепления были захвачены царскими войсками и уничтожены»^[92]. В феврале 1859 года лес рубили уже у стен Ведено - столицы имамата, государства Шамиля: «8 февраля 1859 года, несмотря на сопротивление чеченцев и дагестанцев, многочисленные царские войска, расчистив от лесов все пространство между селениями Тевзан и Элистанжи, вышли к укреплению Ведено»^[92].

Генерал Евдокимов, командовавший войсками левого крыла Кавказской линии (цепи имперских укреплений на земле нохчи), записал в журнале военных действий зимы 1857 года: он направил генерала Мищенко вниз по Хизы-Шавдону, «поручивъ ему... истреблять аулы, чтобы отнять у Чеченцевъ самую мысль о возможности оставаться на мѣстѣ прежняго жительства»^[246]. Исполнение записано там же: «Ген.-м. Мищенко сжегъ всѣ аулы и хутора на назначенномъ ему пространствѣ; къ нему вышло множество покорившихся... до 400 двор., подъ прикрытіемъ части войскъ... направлена въ Умаханъ-юртъ»^[246]. На рапорт об этой кампании император Александр II ответил одобрением «за совершенно успѣшное окончаніе 1-го періода зимней кампаніи»^[246]. В ноябре 1857 года тот же журнал подвёл итог похода на пограничную с Чечнёй Салатавию: «Салатавія разорена и сожжена, такъ что жители ея должны уже будутъ селиться на мѣстахъ прежнихъ Салатавскихъ ауловъ по Сулаку»^[246]. Взяв Ведено, столицу имамата - государства Шамиля, - империя уничтожила крепость: «Занятая 1 апреля 1859 года царскими войсками, крепость Ведено была полностью уничтожена в течение пяти дней»^[92].

Историк Н. И. Покровский пишет о Малой Чечне (равнинно-предгорной западной части Чечни): её жители «еще в начале пятидесятых годов были загнаны русскими войсками в горные трущобы и обречены на голод» (кампания C1166)^[252]. Просеки продолжали ту же работу: «Расчистка гехинской просеки дает Евдокимову возможность опустошить поля тех из малочеченцев, которые еще не принесли покорности, скрываясь в горах»^[252]. Выбор, который оставляла политика, сформулирован в рапорте генерала Евдокимова, командовавшего Чеченским отрядом, от 25 марта 1857 года: бегство в горы - или выход «къ намъ на поляны»^[246]; голод в горах делал первый путь смертельным.

Историк Н. И. Покровский пишет: «Весь январь 1857 г. Чеченский и Кумыкский отряды рубят просеки», а «С 10 ноября началась новая экспедиция в Аух. Ауховцы не выдержали и сдались, "принесли покорность"»^[252]. В 1858 году войска генерала Евдокимова вошли в Аргунское ущелье: «Царские войска ведут наступление по долине Аргуна. В январе Чеченский отряд занял выход из Аргунского ущелья на плоскость... только в июле 1858 г. Евдокимов двинулся дальше... 4 июля он перешел Мескен-Дук и проник в Шатоевское общество»^[252]. Ход летней экспедиции виден по журналу самого генерала Евдокимова, поданному военному министру Сухозанету рапортом от 11 августа 1858 года, № 237: 4 августа к Аргуну подошёл имам Шамиль «со всею своею кавалеріею изъ Назрановской экспедиціи» и стал с двумя орудиями за оврагом Верды-ахк; «убѣдясь въ намѣреніи нашемъ оставаться на правомъ берегу Чанты-Аргуна, онъ приказалъ снимать лагерь», после чего имперские «2 легкихъ орудія и 2 полу-пудовыхъ мортиры открыли, по приказанію моему, огонь по горцамъ». В тот же день Евдокимов «осмотрѣлъ мѣсто, на которомъ должно быть возведено главное укрѣпленіе, и тотчасъ-же приказалъ приступить къ разбивкѣ» его^[246]. В феврале 1859 года войска подошли к Ведено, столице имамата и резиденции имама Шамиля (руководителя сопротивления горцев Дагестана и Чечни российскому завоеванию), - крепость пала 1 апреля 1859 года^[252].

7 декабря 1857 года, по журналу генерала Евдокимова, командовавшего Чеченским отрядом, «явились депутаты от всего народонаселения долины Хулхулау с предложением принести покорность и переселиться в наши пределы» - запись приводит историк Н. И. Покровский^[252]. «В апреле 1858 г. сдаются гойтинцы и вслед за ними гехинцы. К середине апреля русское командование может окончательно заявить, что завоевание Малой Чечни им закончено»^[252]. «В августе 1858 года шатоевцы сложили оружие»^[92] - тот же журнал Евдокимова датирует это 7 августа и объясняет причину: «Лишь только Шатоевцы увидѣли, что Тавлинцы оставляютъ ихъ и что мы намѣрены твердо упрочиться въ занятомъ нами краѣ, то тотчасъ прислали ко мнѣ депутатовъ съ предложеніемъ покорности и съ просьбою о дозволеніи поселиться на мѣстахъ бывшихъ своихъ ауловъ»^[246]; «5 апреля чеберлоевцы изгнали наиба и покорились», а «12 апреля свое бессилие перед русской армией признали ауховские чеченцы»^[92]. Капитуляцию оформляла и бумага с обещаниями: в январе 1859 года, при наступлении на Ведено, распространена прокламация главнокомандующего Барятинского к чеченскому народу - полный текст приводит историк Д. А. Хожаев: «правительство Русское предоставляет вам совершенно свободно исполнять навсегда веру ваших отцов», «вас никогда не будут требовать в солдаты и не обратят вас в казаков», «даруется вам льгота на три года... по истечении сего срока вы должны будете для содержания ваших народных управлений вносить по три рубля с дома», «поставленные над вами правители будут управлять по шариату и адату» (шариат - исламское право; адат - обычное право горцев)^[92].

Историк Д. А. Хожаев пишет о вёснах 1859 года: «Всех покоренных горцев тут же, под конвоем царских войск, переселяли на плоскость для надзора»^[92]. На плоскость, то есть на равнину под надзор, гнали сразу: в декабре 1857 года до 400 дворов, вышедших из истребляемых аулов, направлены под прикрытием войск в Умахан-юрт^[246]. После взятия Ведено генерал Евдокимов приказал своему подчинённому Ностицу «приступить къ переселенію Чеченцевъ, живущихъ между Хулхулау и Гудермесомъ»: 8 апреля 1859 года «до 300 сем., жившихъ въ ближайшихъ хуторахъ на правомъ берегу Хулхулау, тотчасъ же явились въ лагерь со своими пожитками и скотомъ»^[246]. Сопротивление переселению фиксируют сами имперские документы: наиб (управляющий округом при имаме) Осман «нѣсколько разъ пытался пройти мимо отряда на плоскость и старался воспрепятствовать переселенію Чеченцевъ»^[246]; отдельно, по журналу военных действий не позднее 9 апреля 1859 года, «ичкеринцы, ауховцы и салатавцы, собравшись в большом числе, хотели воспрепятствовать переселению» жителей с Аксая^[253]. Аулам верховьев Фортанги и Ассы, принуждённым к капитуляции в ноябре 1858 года, выселение назначили отсрочкой: «оставаться въ занимаемыхъ ими мѣстахъ еще въ теченіи трехъ мѣсяцевъ, съ раннею-же весною они выселятся на плоскость Малой Чечни въ Галашевское общество»^[246]. Последним держался Беной: историки Я. З. Ахмадов и Э. Х. Хасмагомадов пишут, что Евдокимов «осенью 1859 г. и в начале 1860 г. принялся за жителей горного общества Беной», часть которых «расселили по окрестным аулам и хуторам»^[83].

Генерал Евдокимов записал в журнале военных действий по 22 июня 1859 года (рапорт военному министру Сухозанету, № 544): за отказ выдать пленных «я объявилъ Беноевцевъ и ихъ сосѣдей непокорными, лишенными покровительства Русскихъ законовъ и приказалъ окрестному населенію захватывать ихъ въ плѣнъ и отнимать у нихъ скотъ»^[246]. Историк Д. А. Хожаев передаёт ту же политику: «Временной администрации окрестных селений прямо предписывалось прекратить всякие контакты с Беноем, брать в плен и уничтожать беноевцев»^[92].

В ноябре 1858 года генерал Евдокимов, по собственному журналу, «нашелъ болѣе выгоднымъ употребить въ дѣло мирное туземное населеніе»: наиб (управляющий округом при имаме) Саиб-Дулла с двумя с лишним тысячами вооружённых чеченцев принудил к сдаче аулы верховьев Фортанги и Ассы, которые «выдали Саибъ-Дуллѣ 27 чел. русскихъ плѣнныхъ и аманатовъ изъ лучшихъ фамилій» (аманат - человек, которого империя забирала из общины как заложника)^[246]. Бывших наибов имамата власть берегла для будущей службы: полковник Белик, по рапорту Евдокимова от 8 сентября 1858 года, который цитирует историк Н. И. Покровский, «водворял порядок и устанавливал первые начала управления во вновь покоряющихся обществах; жертвы, преследуемые народом, искали у него убежища»^[252]. 4 июля 1859 года, по историку Д. А. Хожаеву, чеченские старшины пришли к главнокомандующему Кавказской армией Барятинскому: «чеченская депутация почетных лиц, среди которых были бывшие наибы Талхиг, Эски, Эдил, Дуба, Умалат, явилась в крепость Грозную к князю Барятинскому» - это Талхиг Шалинский, наиб Большой Чечни и начальник артиллерии имамата, и Дуба Вашендароевский, наиб Малой Чечни; перешедшие наибы «получили царские чины, награды и были назначены наибами тех же участков, где когда-то они служили Шамилю»^[92]. 19 августа 1859 года главнокомандующий Барятинский дал «предварительное согласие на отвод земель в Чечне и на Кумыкской плоскости» подпоручику Асханову, подполковнику Чермоеву и Пензулаеву^[253]. Итог подвёл историк Н. И. Покровский: «главами царской администрации в Чечне и Дагестане после 1859 г. выступают лица, хорошо знакомые нам как наибы Шамиля»^[252].

Массовый набор крестьян в ополчение: «Поводом к ним стало опубликование во время Крымской войны 1853—1856 манифеста императора Николая I, предусматривавшего создание подвижного государственного ополчения»^[209] - манифест и указы о наборе от 29 января 1855 года (№ 28.991–28.993); Киевской губернии в перечне призываемых губерний не было, крестьяне восприняли общеимперский призыв как обращённый к себе^[254].

Вооруженное подавление антикрепостнического движения крестьян («Киевская козаччина»): «На подавление «козаччины» правительство бросило регулярные войска и полицию. В нескольких сёлах и местечках произошли кровавые столкновения»^[209].

Период 1852-1856 годов прошёл сериями карательных выходов по Большой Чечне (равнинной восточной части Чечни) и её окраинам. 4 января 1852 года в крепости Воздвиженской собрался отряд Барятинского, командовавшего на левом фланге Кавказской линии (цепи имперских укреплений на земле нохчи): имперский историк Волконский, участник похода, считает «свыше десяти тысяч штыков, около полторы тысячи кавалерии, 24 орудия», а задачу передаёт так - «разбить неприятельские скопища, уничтожить все средства продовольствия жителей и неприятеля, и потом действовать сообразно с обстоятельствами»^[255]. Восточнее выходы шли до 1856 года: генерал Бакланов записал в мемуарах о «сильном бою при истреблении аулов Денги-Юрт и Али-Юрт» 25 февраля 1853 года^[256]. Наградную механику походов разоблачил изнутри имперский офицер Полторацкий: солдаты Кабардинского полка заняли оставленные чеченцами окопы на Мичике без потерь, и их «направили в тот же день брать аулы Гурдалой и Аса-Юрт, где им удалось потерять несколько убитых и раненых, что было необходимо, так как штурм окопов обошелся им без единой царапины»^[257] - аулы атаковали ради потерь для наградного представления.