«Сосланы навечно»: жизнь в спецпоселении и возвращение на занятую родину (1949-1965)

Чеченцы прожили ссылку под постоянными нападениями и провокациями. Империя сама сделала их мишенью - клеймом «предателей», попустительством начальства и тайной полицией, которая после каждого погрома назначала виновными самих чеченцев. 16 июня 1950 года в городе Лениногорске в Казахстане на чеченцев напали рабочие, завербованные на свинцовые рудники, а заводилами у них были уголовники, выпущенные из казахстанских лагерей. Погром готовили втайне и чеченскую общину застали врасплох: больше всего людей убили в первый день, когда чеченские мужчины поодиночке и небольшими группами разъехались поздравлять родных с окончанием рамадана (для мусульман это большой религиозный праздник). Местное начальство, полиция оккупанта и спецкомендатура не остановили нападавших; чеченцы организовали оборону сами и спустя два дня уличных боёв, к 18 июня, вытеснили погромщиков на окраину города, а советские войска вошли только 19 июня. Историки Я. З. Ахмадов и Э. Х. Хасмагомадов пишут: «В общей сложности было зверски убито 36 чеченцев, включая женщин и детей»^[2]. Управление спецпоселениями МГБ (предшественницы современной ФСБ) Казахской ССР признавало тем же летом «массовые драки между выселенцами-чеченцами и местными жителями (на ст. Кушмурун Кустанайской области, в Усть-Каменогорске и Лениногорске Восточно-Казахстанской области), сопровождавшиеся убийствами и тяжелыми ранениями» - и вину за них возлагало на самих чеченцев^[3]; про Усть-Каменогорск 9-е управление МГБ СССР докладывало в 1952 году: «возникла массовая драка, в которой участвовало до 150 чеченцев и около 300 рабочих. Этот массовый беспорядок был ликвидирован только после вмешательства части МГБ»^[3]. Отдел спецпоселений полицейского ведомства в справке, составленной в июле 1950 года, датировал погром в Лениногорске 17 июня и считал убитых по-своему: «В драке были убиты 34 спецпереселенца-чеченца», а нападение в Усть-Каменогорске относил к 27 июня^[5]. В декабре 1954 года в селе Елизаветинка Акмолинской области учащиеся школы механизации называли чеченцев «предателями и изменниками родины» - с этими обвинениями русские пошли на массовое столкновение с чеченцами^[3]. 15 мая 1955 года в Экибастузе рабочие, мобилизованные через военкомат на шахты, избили на улице двух чеченцев; полицейские укрыли избитых в отделении, но рабочие пришли туда и потребовали их выдачи. Министр внутренних дел СССР Круглов доносил руководству большевистской партии и правительству: «Получив отказ, бывшие солдаты оттеснили сотрудников отделения милиции, насильно вытащили чеченцев на улицу и избили их. После этого рабочими был избит ряд других проживающих в городе чеченцев. В результате драки убито 3 и получили ранения 4 чеченца»^[3].

Президиум Верховного Совета СССР указом от 11 марта 1952 года велел даже отсидевших срок не выпускать на волю: «Отбывших наказание за разные преступления в исправительно-трудовых лагерях, колониях и тюрьмах» чеченцев, ингушей и других выселенных народов - «по истечении срока наказания направлять этапом на спецпоселение, под надзор органов Министерства государственной безопасности СССР, по месту жительства их семей»^[5]. Общегосударственная амнистия 27 марта 1953 года была уголовной и ссыльных не касалась вовсе. Историки Я. З. Ахмадов и Э. Х. Хасмагомадов пишут: «вопрос о восстановлении Чечено-Ингушской АССР не ставился даже в порядке обсуждения. На все многочисленные письма и обращения горцев в Москву следовал жестокий недвусмысленный ответ, что чеченцы и ингуши должны оставаться в местах своего проживания навечно»^[2]. Империя отрезала ссыльных и от образования. Дети формально подлежали всеобщему обучению, но в 1945 году в отдельных областях Казахстана до 70% детей спецпереселенцев не ходили в школу: семьям, ограбленным при выселении, нечем было одеть детей - в документах это записано «по причине отсутствия теплой одежды и обуви»^[2], а в 1946 году из 89 тысяч детей спецпереселенцев с Северного Кавказа, обязанных учиться по закону о всеобщем образовании, реально учились только 22 тысячи^[2]. К 1949 году не менее 60% северокавказских спецпереселенцев были полностью неграмотными, полное среднее образование было у 2,1%, высшее - у 0,2%^[2]. Империя перекрыла и дорогу в вуз: выпускнику школы требовалось специальное разрешение республиканских органов внутренних дел, учиться разрешали только в Казахстане, Киргизии и Узбекистане, а после диплома чеченцы и ингуши всё равно не могли покинуть места выселения - и, по данным органов внутренних дел, значительная часть спецпереселенцев с высшим образованием, юристы, литераторы и педагоги, не могла устроиться по специальности^[2]. Образованных становилось меньше даже в абсолютных числах: в 1946 году в Казахстане насчитывалось 1248 человек с высшим и средним специальным образованием среди выселенных с Северного Кавказа, к началу 1948 года их осталось 1127^[2]. Президиум Верховного Совета СССР указом от 16 июля 1956 года снял учёт спецпоселения - и той же второй статьёй лишил людей имущества и права на родину^[4]. Сегрегацию не оправдывали даже собственные счёты империи. В феврале 1953 года инспекторы центрального комитета большевистской партии Ганенко и Алаторцев объехали спецпоселения в Казахстане и Узбекистане, и комиссия, разбиравшая их записку, пересказала её так: «Многие местные партийные и советские органы допускают пренебрежительное отношение к работе среди спецпоселенцев, проходят мимо многочисленных фактов произвола в отношении этой части населения, ущемления законных прав спецпоселенцев, огульного политического недоверия к ним, что искусственно порождает настроения недовольства среди спецпоселенцев»^[3]. Министерство внутренних дел в 1954 году назвало не соответствующими действительности жалобы на чеченцев и ингушей, будто бы терроризирующих местное население: на учёте спецпоселения в 1954 году состояло 506 043 человека, выселенных с Северного Кавказа, а осуждено и сидело в заключении из них только 5418 - около одного процента^[3]. То же министерство насчитало к 10 ноября 1955 года у высланных «за предательство» чеченцев 2280 участников войны, 4455 награждённых орденами и медалями и 2553 семьи погибших на фронте, у ингушей - ещё 1085, 1869 и 871^[5]. Империя амнистировала даже реальных пособников немецких оккупантов: указ от 17 сентября 1955 года так и назывался - «Об амнистии советских граждан, сотрудничавших с оккупантами в период Великой Отечественной войны 1941-1945 гг.». Но историки Я. З. Ахмадов и Э. Х. Хасмагомадов пишут, что горских народов, репрессированных «якобы за «сотрудничество с немцами»», «данный указ не коснулся»^[2]. В августе 1956 года инспекция, объехавшая Казахстан и Киргизию, докладывала Президиуму Верховного Совета задним числом: «С 1948 по 1953 г. условия жизни спецпоселенцев были отягощены различного рода ограничениями, которые не вызывались серьезными причинами с точки зрения поведения самих спецпоселенцев. Многих чеченцев сняли с работы, исключили из партии, арестовывали и затем осуждали на длительные сроки тюремного заключения»^[3]. Президиум Верховного Совета СССР указом от 9 января 1957 года признал «необходимым восстановить национальную автономию чеченского и ингушского народов», рекомендовал само восстановление Президиуму Верховного Совета РСФСР и отменил лишь запрет возвращаться: «статью 2 Указа от 16 июля 1956 года в части запрещения чеченцам и ингушам возвращаться на прежнее местожительство»^[6]. Указ Президиума Верховного Совета РСФСР в тот же день восстановил республику^[3], но возвращать конфискованное имущество ни один из этих актов не велел.

Колонизатор под угрозой тюрьмы эксплуатировал труд депортированных чеченцев. Правительство СССР постановлением от 21 февраля 1948 года велело организовать «правильное и обязательное трудоиспользование спецпоселенцев»^[3]. По справкам отдела спецпоселений тайной полиции, чеченцы и ингуши работали в распоряжении всех министерств («наркоматов»), кроме военного: на 1 января 1949 года 125 753 человека были заняты в сельском хозяйстве, 6175 - в угольной промышленности, 9737 - в металлургии, 12 011 - в местной промышленности^[7]. Тех, кого ведомство записывало в «злостно уклоняющиеся от работы в колхозах», Министерство внутренних дел СССР и Генеральный прокурор совместным приказом требовали судить по статье 82 - «лишение свободы на 8 лет», но тайная полиция признавала, что на местах людей отправляли в новую высылку на те же 8 лет и вовсе без суда - решениями колхозных собраний^[3]. Даже послабление колонизатор привязал к труду: постановлением от 5 июля 1954 года «О снятии некоторых ограничений в правовом положении спецпоселенцев» правительство СССР разрешило жить не в границах комендатуры, а в пределах своей области - но только занятым общественно полезным трудом^[3][8].

Колхозные собрания приговаривали депортированных чеченцев к высылке из мест поселения на 8 лет - без суда, следствия и защиты. Правительство СССР установило такой порядок постановлением от 2 июня 1948 года: общее собрание колхоза или села выносило «общественный приговор» о выселении «за злостное уклонение от трудовой деятельности в сельском хозяйстве и ведение антиобщественного, паразитического образа жизни», а проводили эти собрания органы Министерства внутренних дел. Само министерство докладывало: «Мероприятия по выселению были определены общими собраниями колхозов и крестьян сел, проводившимися органами МВД»^[5]. Министерство внутренних дел в докладе 1950 года признавало: «выселенцы, злостно уклоняющиеся от работы в колхозах, по решениям колхозных собраний высылаются на 8 лет в отдаленные районы страны» - так делали в Кзыл-Ординской, Кустанайской, Павлодарской и Южно-Казахстанской областях Казахстана^[3]. Само министерство называло высылку без суда лишь «ошибочной практикой» и «неправильным применением меры наказания»: по его же приказу таких людей полагалось отдавать под суд^[3]. Историк В. А. Козлов пишет по документам министерства: «Более дальновидные полицейские чиновники вынуждены были признать, что наказывать чеченцев и ингушей за уклонение от работы нецелесообразно» - иначе «заработает естественный защитный механизм - единое монолитное сообщество поведет себя как один человек - всех не накажешь!»^[3].

СССР с помощью судов и тайной полиции преследовал религиозных лидеров депортированных чеченцев. Верховный суд Киргизской ССР приговором 1-7 июля 1952 года отправил в лагеря десятерых руководителей и старейшин религиозных братств - Накшбанди, Кунта-Хаджи, Авды и Чимирзы - на сроки от 8 до 25 лет; лидеру общины Нуриду Джабраилову в вину поставили, что он «под прикрытием религиозных убеждений проводил резко антисоветскую агитацию» и «призывал массы спецпереселенцев не работать в колхозе», руководителю братства Кунта-Хаджи Юсупу Ахматову - что он «категорически запрещал мюридам [своим последователям] посещать культурно-просветительные учреждения» и «запрещал детям посещать школу»; итог: «к 25 годам лишения свободы с отбытием в ИТЛ [исправительно-трудовом лагере], с последующим поражением избирательных прав сроком на 3 года и конфискацией всего имущества каждый»^[3]. Тайная полиция «разрабатывала» духовенство - так на её языке называлась тайная слежка: на человека или группу заводили секретное дело, следили за ними через осведомителей и копили материалы для ареста. Историк В. А. Козлов пишет: два «наиболее характерных» таких дела на чеченцев, заведённые в 1952 году управлениями МГБ (предшественницы современной ФСБ) областей Казахской ССР, «получили весьма красноречивые клички: «Упрямые» и «Фанатики». Оба дела проходили по окраске «мусульманское духовенство»» (окраска - так тайная полиция называла тему дела)^[3]. Министр государственной безопасности Казахской ССР Бызов докладывал 12 августа 1950 года о таких же делах «Блок», «Мстители» и «Кавказцы» - по последнему тайная полиция так же вела дело на бывших руководящих работников Чечено-Ингушетии - и называл число арестованных: «Всего в Казахстане за антисоветскую деятельность органами МГБ арестовано за 1949 г. и 7 месяцев 1950 г. 874 выселенца»^[3].

СССР оставил ссыльных чеченцев без школы на родном языке и без письменности, а из энциклопедий народ вычеркнул. Обучение в школах шло на казахском и киргизском языках. Историк А. Б. Кузнецова приводит слова бывших ссыльных: «была ликвидирована письменность на чеченском и ингушском языках»^[7]. МГБ (предшественница современной ФСБ) насчитало на 1 января 1952 года не охваченных обязательным обучением «детей народностей, выселенных из Северного Кавказа, - 33 702» и объяснило это «отсутствием зимней одежды и обуви, в связи с тяжелым материальным положением родителей, отсутствием школ в ряде мест расселения или отдаленностью школ от мест проживания»^[5]. Летом 1956 года проверяющие объехали места ссылки и доложили Президиуму Верховного Совета СССР: «Обучение детей в школах на родном языке не проводилось», в 1955/56 учебном году «из 61 тыс. детей школьного возраста обучалось только 50 тыс., или 81 %», а неграмотных «по некоторым районам количество их достигает 40-50 %»^[3]. Историки Я. З. Ахмадов и Э. Х. Хасмагомадов пишут, что «из всех справочников и энциклопедий сталинского времени тщательно вымарывалось упоминание о чеченцах и ингушах», а лингвист Ю. Дешериев «совершил по тем временам настоящую «идеологическую диверсию», издав в 1953 г. в Москве исследование «Бацбийский язык»» - историки пишут, что так он «пытался сохранить для потомков язык вайнахского народа, долженствующего, по решению «отца народов» [Сталина], исчезнуть с лица земли» (бацбийцы Закавказья, поясняют они, говорили на одном из диалектов чеченского языка)^[2]. Те же историки пишут, что язык удержала сама чеченская интеллигенция: её усилиями летом 1955 года вышел первый номер чеченской газеты «Къинхьегаман байракх» («Знамя труда»)^[2].

СССР запрещал ссыльным чеченцам и ингушам покидать район поселения, который порой состоял из нескольких улиц. Комиссия Центрального комитета партии признавала это в 1953 году в записке главе правительства Маленкову: «отлучка спецпоселенца без соответствующего разрешения за пределы района, обслуживаемого спецкомендатурой... рассматривается как побег и влечет за собой ответственность в уголовном порядке»^[8]. Ссыльная ингушка Аза Базоркина, получившая в шестнадцать лет паспорт со штампом «спецпоселенец», свидетельствует, как комендант не выпустил друга её отца проводить умершую жену: «Мусульманское кладбище находилось за чертой города и проводить жену за эту черту он не позволил»^[9]. Лишь постановлением от 5 июля 1954 года Совет Министров СССР ослабил режим: занятым общественно полезным трудом дал «право проживания в пределах данной области, края, республики»^[10], но побег остался преступлением: за выезд с поселения без разрешения судили по статье 82 Уголовного кодекса РСФСР (побег с места обязательного поселения)^[8], и в 1956 году «из 328 тысяч чеченцев на учете в спецкомендатурах состояли немногим более 191,4 тысяч»^[2]. Запрет на возвращение пережил и указ от 9 января 1957 года: министр внутренних дел СССР Дудоров просил руководство большевистской партии («ЦК КПСС») разрешить «лиц чеченской и ингушской национальностей, возвращающихся к прежнему месту жительства без разрешения Оргкомитета, задерживать, снимать с поездов, пароходов, других видов транспорта и возвращать к местам бывшего поселения», а 9 апреля 1957 года докладывал: за три дня в поездах «было выявлено и задержано 2139 чел.»^[3]. Оргкомитет растянул возврат на четыре года и сделал его платным: возвращающиеся жаловались формальному главе государства Ворошилову, что представителем Оргкомитета Немухиным им «был сообщен порядок возвращения нас в течение 1957-1960 гг., причем все расходы, связанные с переездом, относились за счет нас, самих переезжающих»^[3]; 26 января 1957 года Оргкомитет и бюро областного комитета партии («Грозненский обком КПСС») установили, что «приезд для постоянного местожительства на территории республики может производиться только по разрешению Оргкомитета ЧИАССР [Чечено-Ингушской республики]», и предписали полиции оккупанта прописывать приезжих только по этим разрешениям^[3]; Совет Министров РСФСР 5 сентября 1960 года продлил срок возвращения «до 1963 г.»^[3]. Горная Чечня осталась закрытой: пять горных районов - Галанчожский, Чеберлоевский, Шароевский, Итум-Калинский и Шатойский - указ от 9 января 1957 года не воссоздал^[3]. Историки Я. З. Ахмадов и Э. Х. Хасмагомадов пишут, что «горцам было запрещено проживание» там, а репатриантов «селили в новых совхозах, рабочих поселках, фермах... особенно в затеречных казачьих районах, причем в засушливых, нездоровых, отдаленных от районных центров и городов местах»^[2]. Те же историки пишут, что в станицах попутно «создавались условия для их быстрой культурной и языковой ассимиляции»: «В станицах преподавание велось только на русском языке, руководителями станичных советов, районов и хозяйств оставались исключительно русские»^[2]. Погром августа 1958 года в Грозном, с требованием из резолюции погромщиков «Чечено-ингушскому населению разрешить проживать в Грозненской области не более 10 % от общего количества населения»^[3], СССР обернул против самих чеченцев. Историки пишут: «В ноябре 1958 г. в Грозном и в Грозненском (сельском) районе был установлен особый паспортный режим, согласно которому здесь вводились серьезные ограничения на прописку... подлинная цель данной акции состояла в создании административных препонов на пути миграции чеченского населения в Грозный», а «Инициатором введения запрета... выступили партийные и советские органы Чечено-Ингушетии»^[2].

Колонизатор уничтожал горные сёла чеченцев, чтобы народу было некуда возвращаться. Историки Я. З. Ахмадов и Э. Х. Хасмагомадов пишут: «Политика обезлюдения Горной Чечни, начатая в феврале 1944 г., нашла свое продолжение в 1957-1960 гг.» - и объясняют, как это делалось: «Остатки домов взрывались и сжигались, рушились мосты и тропы. Органы КГБ и МВД силой оружия изгоняли на равнину семьи горцев, правдами и неправдами проникших заоблачными тропами в свои родные аулы»^[2]. Историк А. Б. Кузнецова подводит итог: «Отдаленные от коммуникаций поселки и населенные пункты (высокогорные) были уничтожены», а с заселением сельских районов приезжими «были утеряны навыки отгонного животноводства, обработки высокогорных участков земли, террасного земледелия»^[7].

В июне 1956 года начальник советской милиции Барсуков докладывал: «разместить чеченцев и ингушей в районах, где они проживали до выселения, не представляется возможным», потому что «эти районы заселены переселенцами из центральных областей РСФСР», а на землях, отошедших к Северной Осетии, где до выселения «проживало 77 578 чеченцев и ингушей», «возвращение чеченцев и ингушей местные [и] партийные органы считают нецелесообразным»^[3]. Министр внутренних дел СССР Дудоров в июне 1956 года предлагал вовсе не возвращать народ: «Прежняя территория заселена» - и ставил вопрос «о создании для чеченцев и ингушей областной автономии на территории Казахской и Киргизской ССР»^[5]. От плана СССР отказался из-за «резко отрицательного отношения чеченцев и ингушей» и их стремления вернуться домой^[7]. Указ от 9 января 1957 года поручил установить границы российскому парламенту (Президиуму Верховного Совета РСФСР)^[5] - и Пригородный район остался за Северной Осетией. Историки Я. З. Ахмадов и Э. Х. Хасмагомадов пишут: «Дружные протесты чечено-ингушской делегации по вопросу о Пригородном районе были проигнорированы ЦК КПСС»; колонизатор отрезал «1600 квадратных километров исключительно черноземных земель», а республику увеличил «за счет песчаных земель Бурунной степи (по существу, полупустынь) за Тереком»^[2]. Историки пишут, что в Дагестане колонизаторы «стремились не допустить одновременно восстановления Ауховского (чеченского) района. Для этого возвращающимся чеченцам не разрешали селиться в своих старых домах в родных аулах, а расселяли небольшими группами» по пяти районам^[2]. Российский парламент, устанавливая границы республики, не вернул ей и бывший Ауховский район - в перечне переданных земель его нет^[3]. 10 апреля 1964 года новосёлы села Дучи бывшего Ауховского района избили и выдворили чеченца Салиха Сайтамулова, вернувшегося на участок родителей, а 12 апреля около 500 чеченцев пришли в Дучи с требованиями, как записало следствие, «о разрешении Сайтамулову и другим чеченцам проживать в сел. Дучи и других бывших чеченских селениях, возвращении им их бывших домовладений и земельных участков»; КГБ (предшественник современной ФСБ) при правительстве Дагестана ответил уголовным делом о массовых беспорядках^[8]. Дело развалилось: историк В. А. Козлов пишет, что чеченцы «держались сплоченно и от дачи показаний уклонялись», и дело прекратили «за отсутствием... состава преступления»^[8].

Историки Я. З. Ахмадов и Э. Х. Хасмагомадов пишут, что чиновники Оргкомитета, ведавшего возвращением чеченцев в республику, «зачастую вымогали взятки за пропуска, дающие право немедленно переселиться из Казахстана и Средней Азии на Кавказ»^[2]. Цену назвал главный агроном Министерства сельского хозяйства Казахстана Х. У. Арсанукаев в заявлении главе правительства СССР Булганину 27 августа 1957 года: «раздача пропусков была организована с тем расчетом, что ставленники членов Оргкомитета, да и сами они, изрядно наполнили свои чемоданы деньгами - один пропуск ими продавался в среднем за 2 тыс. руб.», - и передавал слова возвращающихся: «Во время нашего выселения Берия и то не нанес такой большой материальный ущерб нашему народу, как это нынче нанес нам Оргкомитет ЧИАССР [Чечено-Ингушской республики]»^[3]. Чиновник правительства РСФСР Белов ответил 4 октября 1957 года, что взятки при выдаче пропусков уже разбирало руководство большевистской партии («ЦК КПСС»), членам Оргкомитета Тонгиеву и Дукузову областной комитет партии «наложил на них строгое партийное взыскание», и предложил «ограничиться принятыми мерами»^[3]. Дома выселенных никто не возвращал: «Как ни дико, но чаще всего чеченцам приходилось выкупать свои дома и земли у новых владельцев»^[2] - за государственный кредит дома выехавших выкупали колхозы и совхозы республики: к октябрю 1958 года у них числилось 10 413 свободных «жилых домов... у выехавшего населения осетинской, аварской и других национальностей»^[3].

Колонизатор оставил высшие должности восстановленной республики за русскими руководителями. Историки Я. З. Ахмадов и Э. Х. Хасмагомадов пишут, что вокруг первого секретаря областного комитета большевистской партии («обкома КПСС») Яковлева «сложилась группировка руководящих работников, которая отрицательно относилась «...к акту восстановления автономии чечено-ингушского народа...»», а сам Яковлев «открыто заявлял, что считает большой ошибкой решение по реабилитации репрессированных народов»^[2]. Чиновник правительства РСФСР Федин докладывал 29 августа 1957 года, что трое членов Оргкомитета из чеченцев и ингушей - Дукузов, Мальсагов и Тепсаев - «более восьми месяцев не назначены ни на какие должности и по существу ни за что конкретно не отвечают», хотя «в республике ощущается большой недостаток в кадрах из чеченцев и ингушей»^[3]. Писатель А. Е. Костерин, свидетель событий, писал: «Все велось и ведется так, чтобы вызвать эксцессы со стороны изгнанников и против партийно-советских организаций, и против тех, кто заселил их селения... Эти эксцессы были, есть и, к сожалению, будут, если не изменится позиция и тактика обкома»^[2]. Те же историки пишут: «Очень быстро в социалистической Чечено-Ингушетии формируется негласная система распределения высших должностей» - посты первого секретаря областного комитета партии, министра внутренних дел, прокурора, главы КГБ (предшественника современной ФСБ), руководителя «Грознефти» и другие «закрепляются за русскими руководителями»^[2].

Колонизатор заселил земли выселенных чеченцев и ингушей приезжими и держал их там все годы ссылки. В 1956 году комиссия руководства большевистской партии («ЦК КПСС») готовила восстановление республики и доложила о приезжих: в районы, отошедшие Грозненской области, «было переселено из РСФСР, Украины и Молдавии 78 тыс. чел.», на земли, отданные Дагестану, «переселилось из высокогорных районов республики 46 тыс. горцев», в районы, отданные Северной Осетии, - «55 тыс. чел.»^[5]. Историки Я. З. Ахмадов и Э. Х. Хасмагомадов пишут, что уже к середине мая 1944 года приезжих в Грозненской области было 40% от числа выселенных оттуда чеченцев, а «желающих ехать на новые места было мало» - и колонизатор платил переселенцам по 2500 рублей на семью и освобождал их от налогов на год^[2]. Чеченский историк А. Г. Авторханов, писавший в эмиграции, видел в замене населения расчёт империи, и назвал его: «создать на Кавказе новый колониально-колонизаторский и военно-полицейский корпус иноземцев, подчиненных, исполнительных и послушных в деле защиты советских имперских интересов». Итог он подвёл так: «заселением сюда более чем миллионного населения советских колонизаторов большевики уже вбили первый клин между братскими народами Кавказа»^[1]. Вторым мотивом он называет нефть - «ясно обозначенный курс Советского правительства взять окончательно в имперские руки ведущую и основную для всего Советского Союза кавказскую нефтяную экономику»^[1]. Историки Я. З. Ахмадов и Э. Х. Хасмагомадов подводят итог: «В результате искусственных сдвигов границ территорий, «поправок» в расселении репрессированных народов, к 1961 г. чеченцы и ингуши составили 41% населения республики, в то время как в 1939 г. их доля достигала 58,4%»^[2].