Ограничение географии расселения

СССР запрещал ссыльным чеченцам и ингушам покидать район поселения, который порой состоял из нескольких улиц. Комиссия Центрального комитета партии признавала это в 1953 году в записке главе правительства Маленкову: «отлучка спецпоселенца без соответствующего разрешения за пределы района, обслуживаемого спецкомендатурой... рассматривается как побег и влечет за собой ответственность в уголовном порядке»^[1]. Ссыльная ингушка Аза Базоркина, получившая в шестнадцать лет паспорт со штампом «спецпоселенец», свидетельствует, как комендант не выпустил друга её отца проводить умершую жену: «Мусульманское кладбище находилось за чертой города и проводить жену за эту черту он не позволил»^[2]. Лишь постановлением от 5 июля 1954 года Совет Министров СССР ослабил режим: занятым общественно полезным трудом дал «право проживания в пределах данной области, края, республики»^[3], но побег остался преступлением: за выезд с поселения без разрешения судили по статье 82 Уголовного кодекса РСФСР (побег с места обязательного поселения)^[1], и в 1956 году «из 328 тысяч чеченцев на учете в спецкомендатурах состояли немногим более 191,4 тысяч»^[4]. Запрет на возвращение пережил и указ от 9 января 1957 года: министр внутренних дел СССР Дудоров просил руководство большевистской партии («ЦК КПСС») разрешить «лиц чеченской и ингушской национальностей, возвращающихся к прежнему месту жительства без разрешения Оргкомитета, задерживать, снимать с поездов, пароходов, других видов транспорта и возвращать к местам бывшего поселения», а 9 апреля 1957 года докладывал: за три дня в поездах «было выявлено и задержано 2139 чел.»^[5]. Оргкомитет растянул возврат на четыре года и сделал его платным: возвращающиеся жаловались формальному главе государства Ворошилову, что представителем Оргкомитета Немухиным им «был сообщен порядок возвращения нас в течение 1957-1960 гг., причем все расходы, связанные с переездом, относились за счет нас, самих переезжающих»^[5]; 26 января 1957 года Оргкомитет и бюро областного комитета партии («Грозненский обком КПСС») установили, что «приезд для постоянного местожительства на территории республики может производиться только по разрешению Оргкомитета ЧИАССР [Чечено-Ингушской республики]», и предписали полиции оккупанта прописывать приезжих только по этим разрешениям^[5]; Совет Министров РСФСР 5 сентября 1960 года продлил срок возвращения «до 1963 г.»^[5]. Горная Чечня осталась закрытой: пять горных районов - Галанчожский, Чеберлоевский, Шароевский, Итум-Калинский и Шатойский - указ от 9 января 1957 года не воссоздал^[5]. Историки Я. З. Ахмадов и Э. Х. Хасмагомадов пишут, что «горцам было запрещено проживание» там, а репатриантов «селили в новых совхозах, рабочих поселках, фермах... особенно в затеречных казачьих районах, причем в засушливых, нездоровых, отдаленных от районных центров и городов местах»^[4]. Те же историки пишут, что в станицах попутно «создавались условия для их быстрой культурной и языковой ассимиляции»: «В станицах преподавание велось только на русском языке, руководителями станичных советов, районов и хозяйств оставались исключительно русские»^[4]. Погром августа 1958 года в Грозном, с требованием из резолюции погромщиков «Чечено-ингушскому населению разрешить проживать в Грозненской области не более 10 % от общего количества населения»^[5], СССР обернул против самих чеченцев. Историки пишут: «В ноябре 1958 г. в Грозном и в Грозненском (сельском) районе был установлен особый паспортный режим, согласно которому здесь вводились серьезные ограничения на прописку... подлинная цель данной акции состояла в создании административных препонов на пути миграции чеченского населения в Грозный», а «Инициатором введения запрета... выступили партийные и советские органы Чечено-Ингушетии»^[4].