Ограничение географии расселения

Оккупационная администрация метрополии юридически запретила свободное проживание коренного населения в Терском городе, организовав принудительную высылку неутвержденных лиц и тотальный демографический контроль: в 1631 году царь Михаил Федорович издал указ в приказ Казанского дворца, предписывающий переписать прихожих нохчи (мичкизян и окочан) и постановляющий, что тех из них, кому «верить которым будет не мочно», необходимо «ис Терского города велети высылать вон, и велеть им ехать отколь хто приехал»^[1]; для обеспечения надзора в государственной росписи служилым людям по области приказа Казанского дворца на 1637 год центральная власть детально зафиксировала количество подчиненных жителей Терского города, включая 350 «окотцких людей» и 680 прихожих «окочан, и татар, и мичкизян, и шибутян»^[2]; а в 1640 году по распоряжению терского воеводы терский сын боярский П. Лукин и подьячий Ф. Белков составили поименную роспись населения Терских слобод, жестко зафиксировав каждый двор подчиненных нохчи (окочан)^[1][2].

Российская империя сгоняла нохчи с равнинной земли, чтобы расчистить её под себя и под лояльных соседей, и закрывала возврат крепостями. Историк Д. А. Хожаев приводит признание генерала Орбелиани, что такой сгон был повсеместной системой: «во всей Чечне не осталось ни одного аула, ни одного двора, которые по нескольку раз не переселялись бы с одного места на другое»^[3]. Сам генерал Ермолов в всеподданнейшем рапорте признаёт это применительно к качкалыкам нохчи: ради очистки аксаевского прибрежья он выгнал их оттуда и поставил на их месте крепости Амир-Аджи-юрт и Внезапную, ради «освобождения его [Аксая] от Качкалыков, которых тотчас приказал я выгнать из оного; учредил кр. Внезапную»^[4].

«Условия, предписываемые покоряющимся горцам», изданные генералом Граббе, командующим войсками Кавказской линии (цепи имперских укреплений на земле нохчи), 15 июня 1840 года, запретили чеченцам свободно выбирать место жизни. Пункт 5 предписал: «Не переходить из одного аула в другой для постоянного жительства без дозволения местного начальства»^[5]. Право жить на своей земле там, где жили поколениями, империя превратила в выдаваемое начальством разрешение.

Бежавших к восставшим надтеречных чеченцев (жителей левого берега Терека) империя навсегда лишила права вернуться домой. «Доклад канцелярии по управлению мирными горцами» (не ранее июля 1841 года) фиксирует распоряжение: «бежавшим чеченцам объявить, что они навсегда лишились права селиться на местах до побега ими занимаемых»^[5]; подполковнику Бековичу-Черкасскому (из кабардинского владетельного рода, на российской службе, приставленному к надтеречным аулам) «предписано было возвращающихся из бегов чеченцев без разрешения не принимать»^[5]. Дома двенадцати деревень к этому времени были разобраны и вывезены в казачьи станицы - возвращаться было некуда и запрещено. Программа завоевания Чечни, утверждённая императором Николаем I в 1843 году, прописала, где и как чеченцам разрешено жить. Военный министр Чернышев докладом императору от 16 ноября 1843 года зафиксировал волю Николая I: разрешить чеченцам обратное поселение на правом берегу Сунжи близ имперских укреплений «не иначе как большими аулами, для приспособления их к обороне несколько самостоятельно и удобнейшего удержания жителей в повиновении, имея при том в виду впоследствии времени, обратить их в казачее сословие. Левый же берег Сунжи и пространство до Терека назначены для водворения казачьих станиц и снабжения их землею»^[5]. Норма закрепила двойное отчуждение: жить у своих рек чеченцам позволялось только большими аулами под пушками укреплений, а левобережье Сунжи до Терека отписывалось казакам. Уцелевших жителей Малой Чечни империя сселяла на равнину под пушки возводимых укреплений. Воронцов, наместник и главнокомандующий на Кавказе, рапортом лета 1846 года фиксировал ход и заминку политики: «Переселение жителей Малой Чечни на равнину близ возводимого укрепления еще не имеет надлежащего успеха»^[5]. У форта Ачхой к августу 1846 года уже жили переселенцы - именно между ними разрешено было поселиться семьям чеченца Топи, обещавшего служить империи тайным разведчиком в горах и проводником для войск^[5]. Выбор места жизни заменён назначением: жить - у укрепления, на виду гарнизона.

Колонизация Сунженской линии (цепи казачьих станиц по реке Сунже) оставила чеченскому народу малую часть его собственной земли. Историки Я. З. Ахмадов и Э. Х. Хасмагомадов подводят итог: «после создания Сунженской казачьей линии и других многочисленных военных укреплений, большая часть населения страны оказалась согнанной на пространстве протяженностью примерно 70 верст с запада на восток и 40 верст с юга на север» (верста - чуть больше километра); на душу приходилось меньше 2 десятин земли (десятина - чуть больше гектара) при норме выживания в 5^[6]. Ещё раньше империя взялась за сам порядок расселения: «еще в 40-е гг. XIX в. российские власти стремились ликвидировать многочисленные хутора на территории плоскостной Чечни, вынуждая их жителей переселяться в крупные селения с целью облегчить сбор налогов и податей и обеспечить должный полицейский контроль над населением»^[6].

Ответ империи на просьбы вернувшихся зафиксирован формулой «на самом высоком уровне»: «Об обратном переселении горцев и речи быть не может»^[6]. По правилам, утверждённым в июне 1861 года начальником Главного штаба Кавказской армии генералом Карцовым, горцам, вступившим в турецкое подданство или просрочившим паспорта, возвращаться «решительно воспрещалось»^[7]. К ноябрю 1865 года на границе скопилось 2600 человек, готовых ради возвращения принять православие, - «Однако российское руководство даже на таких условиях не спешило пропускать их через границу... возвращаться им было уже некуда, родовые земли были или конфискованы или проданы»^[7]. Пытавшихся вернуться тайно ловили годами: в 1867 году задержано 162 человека, в 1868 - 663, в 1869 - 369, в 1870 - 1263; «За десять лет, с 1862 по 1872 гг., в Терскую область сумели вернуться 5964 горца (в основном чеченцы), из которых 2315 человек власти в принудительном порядке снова выслали в Турцию»^[6]. Даже разрешённых не пускали домой: вернувшихся карабулаков (вайнахское общество, родственное чеченцам) «не были допущены на родные земли, а поселены одним аулом Сагопши на землях чеченского селения Пседах»^[6].

Ещё в 1880 году указом наместника из слободы Шатой высланы все горцы - «вследствие уменьшения русских в слободе» - с запретом впредь селиться^[8]. 14 мая 1893 года началось выселение горцев из городов и слободок области; запреты снимались поэтапно десятилетиями: для Грозного - 18 марта 1901 года, для слободы Воздвиженской - 27 февраля 1906 года, для Ведено и Шатоя - только 10 мая 1916 года^[8]. Отмену начальник области обосновывал не правами выселенных - он ходатайствовал об отмене закона 14 мая 1893 года как «служащего тормозом к обрусению племён»^[8]. Приказом от 26 августа 1898 года начальник гарнизона укрепления Шатой запретил вход в укрепление без билета - население трёх участков осталось без доступа к почтово-телеграфной конторе, сберегательной кассе и аптеке^[8].

Колонизатор запер ссыльных чеченцев и ингушей в местах вселения: комендатуры запретили отлучки без своего разрешения, действовала круговая порука «десятидворок» - десять соседних дворов отвечали друг за друга^[6]. Люди всё равно бежали: за весну 1944 - конец 1950 года - свыше 20,6 тысячи побегов, почти всех беглецов чекисты задержали^[6]. В 1948 году колонизатор запретил ссыльным жить ближе 100 километров от границы СССР и повторно переселил свыше 6 тысяч человек вглубь Казахстана^[6].

СССР запрещал ссыльным чеченцам и ингушам покидать район поселения, который порой состоял из нескольких улиц. Комиссия Центрального комитета партии признавала это в 1953 году в записке главе правительства Маленкову: «отлучка спецпоселенца без соответствующего разрешения за пределы района, обслуживаемого спецкомендатурой... рассматривается как побег и влечет за собой ответственность в уголовном порядке»^[9]. Ссыльная ингушка Аза Базоркина, получившая в шестнадцать лет паспорт со штампом «спецпоселенец», свидетельствует, как комендант не выпустил друга её отца проводить умершую жену: «Мусульманское кладбище находилось за чертой города и проводить жену за эту черту он не позволил»^[10]. Лишь постановлением от 5 июля 1954 года Совет Министров СССР ослабил режим: занятым общественно полезным трудом дал «право проживания в пределах данной области, края, республики»^[11], но побег остался преступлением: за выезд с поселения без разрешения судили по статье 82 Уголовного кодекса РСФСР (побег с места обязательного поселения)^[9], и в 1956 году «из 328 тысяч чеченцев на учете в спецкомендатурах состояли немногим более 191,4 тысяч»^[6]. Запрет на возвращение пережил и указ от 9 января 1957 года: министр внутренних дел СССР Дудоров просил руководство большевистской партии («ЦК КПСС») разрешить «лиц чеченской и ингушской национальностей, возвращающихся к прежнему месту жительства без разрешения Оргкомитета, задерживать, снимать с поездов, пароходов, других видов транспорта и возвращать к местам бывшего поселения», а 9 апреля 1957 года докладывал: за три дня в поездах «было выявлено и задержано 2139 чел.»^[12]. Оргкомитет растянул возврат на четыре года и сделал его платным: возвращающиеся жаловались формальному главе государства Ворошилову, что представителем Оргкомитета Немухиным им «был сообщен порядок возвращения нас в течение 1957-1960 гг., причем все расходы, связанные с переездом, относились за счет нас, самих переезжающих»^[12]; 26 января 1957 года Оргкомитет и бюро областного комитета партии («Грозненский обком КПСС») установили, что «приезд для постоянного местожительства на территории республики может производиться только по разрешению Оргкомитета ЧИАССР [Чечено-Ингушской республики]», и предписали полиции оккупанта прописывать приезжих только по этим разрешениям^[12]; Совет Министров РСФСР 5 сентября 1960 года продлил срок возвращения «до 1963 г.»^[12]. Горная Чечня осталась закрытой: пять горных районов - Галанчожский, Чеберлоевский, Шароевский, Итум-Калинский и Шатойский - указ от 9 января 1957 года не воссоздал^[12]. Историки Я. З. Ахмадов и Э. Х. Хасмагомадов пишут, что «горцам было запрещено проживание» там, а репатриантов «селили в новых совхозах, рабочих поселках, фермах... особенно в затеречных казачьих районах, причем в засушливых, нездоровых, отдаленных от районных центров и городов местах»^[6]. Те же историки пишут, что в станицах попутно «создавались условия для их быстрой культурной и языковой ассимиляции»: «В станицах преподавание велось только на русском языке, руководителями станичных советов, районов и хозяйств оставались исключительно русские»^[6]. Погром августа 1958 года в Грозном, с требованием из резолюции погромщиков «Чечено-ингушскому населению разрешить проживать в Грозненской области не более 10 % от общего количества населения»^[12], СССР обернул против самих чеченцев. Историки пишут: «В ноябре 1958 г. в Грозном и в Грозненском (сельском) районе был установлен особый паспортный режим, согласно которому здесь вводились серьезные ограничения на прописку... подлинная цель данной акции состояла в создании административных препонов на пути миграции чеченского населения в Грозный», а «Инициатором введения запрета... выступили партийные и советские органы Чечено-Ингушетии»^[6].