в кампании «Религиозный фронтир и фабрикация исторического права (1550–1721)»
Правительство Московского царства использовало религиозную идентичность и концепцию защиты единоверцев для идеологического прикрытия военной экспансии: историк Майкл Ходарковский констатирует, что дипломатический аппарат позиционировал царя в качестве «универсального христианского правителя, который «поддерживал истинную христианскую веру»»[1], а вторжения мотивировались «божественной обязанностью спасать православных христиан из неверного плена»[1]; в результате, как резюмирует историк Майкл Ходарковский, при продвижении на новые территории «военные и политические интересы Москвы больше не могли быть отделены от идеологической и теологической риторики экспансии»[1], из-за чего Северный Кавказ «стал религиозным фронтиром»[2].