Агрессоры могут использовать религиозную риторику и институты для идеологического обоснования экспансии. Захват территорий преподносится не как акт вооруженной агрессии, а как священная миссия по защите единоверцев, восстановлению канонической справедливости или исполнению божественного предназначения. Использование подобных нарративов позволяет колонизатору морально оправдать вторжение в глазах собственного общества, мобилизовать его на поддержку конфликта, а также замаскировать политическое поглощение под духовное объединение.
Правительство Московского царства использовало религиозную идентичность и концепцию защиты единоверцев для идеологического прикрытия военной экспансии: историк Майкл Ходарковский констатирует, что дипломатический аппарат позиционировал царя в качестве «универсального христианского правителя, который «поддерживал истинную христианскую веру»»[1], а вторжения мотивировались «божественной обязанностью спасать православных христиан из неверного плена»[1]; в результате, как резюмирует историк Майкл Ходарковский, при продвижении на новые территории «военные и политические интересы Москвы больше не могли быть отделены от идеологической и теологической риторики экспансии»[1], из-за чего Северный Кавказ «стал религиозным фронтиром»[2].
Захват территорий соседнего государства преподносился населению Московского царства не как акт политической или военной экспансии, а как священная миссия защиты братьев по вере. Этот миф пережил века: еще в 1990 году Солженицын воспроизводил его дословно – «Возврат этих земель в Россию был всеми тогда осознаваем как ВОССОЕДИНЕНИЕ»[3].
Имперский исторический миф напрямую базировался на религиозной манипуляции: экспансия оправдывалась концептом религиозного единства. Автор конструировал идеологему, чтобы «дать московскому царю мотивацию для продолжения борьбы с Речью Посполитой за освобождение из-под власти католиков остальной части „единого православного народа"»[4].
Аннексия митрополии маскировалась под защиту единоверцев: реформа проводилась «с опорой на православное движение против турецких завоевателей»[5], а «Главным проектом Голицына в отношении Украины… стала реформа украинской православной церкви, точнее — подчинение киевской митрополии московскому патриарху»[5][6].
Дипломатическое закрепление духовной экспансии: Москва добилась включения в договор статьи о положении православных в Речи Посполитой – договор 1686 года предписывал польской стороне «никакого утеснения и к вере Римской и к Унии принуждения чинить не велить»[7] – и присвоила себе роль покровителя православия на польских землях, опираясь на уже подчиненную Москве киевскую митрополию. Договор закреплял и церковный рычаг: православным епархиям в Речи Посполитой «по духовному ихъ чину и обыкновенію, довелось пріимати благословеніе и рукоположеніе отъ Кіевскаго Митрополита; и то никому изъ нихъ въ милости Его Королевскаго Величества вредити не имеетъ»[8] - а киевская митрополия была уже подчинена Москве.
Анафему гетману Ивану Мазепе огласили по прямому распоряжению царя Петра I - письмо местоблюстителю патриаршего престола Стефану Яворскому от 31 октября 1708 года: «изволте онаго за такое ево дело публично в саборной церкви проклятию предать...»[6]. Часть украинского духовенства обряд не приняла: бывший лохвицкий протопоп в 1724 году во время объявления анафемы в одной из церквей сказал «Наш Мазепа свят и будет на небе, а ваш государь нет»[6]. Вселенский патриархат анафему никогда не признавал: «анафема была наложена на Ивана Мазепу по политическим причинам и не имела богословского или канонического обоснования»[9].
Использование церкви как инструмента наказания: анафема была оглашена по прямому распоряжению царя - «изволте онаго за такое ево дело публично в саборной церкви проклятию предать...»[6]. Богословского обоснования под это не подводили, и часть украинского духовенства обряд не приняла: бывший лохвицкий протопоп во время объявления анафемы сказал «Наш Мазепа свят и будет на небе, а ваш государь нет»[6].
Оккупационная администрация Российской империи использовала религиозные предлоги для экспансии: историк Майкл Ходарковский (Michael Khodarkovsky) приводит меморандум генерал-губернатора П. С. Потемкина, который в 1784 году заявлял, что под предлогом возвращения в веру и отправки к горцам священников империя сможет пролить «свет божественного блаженства среди всех народов, рассеянных в горах»[2].
Идеологическое оправдание захватнической войны религией и панславизмом: по Достоевскому, «настояниями и кровью России славяне уже освобождены… турецкой империи уже не существует и… Балканский полуостров свободен и живет новою жизнью»[10] – войне придавался статус священной миссии освобождения единоверцев.