Агрессоры могут использовать пропаганду и жесткую цензуру для подмены объективных фактов сфабрикованными нарративами. Внедрение искаженной оптики, при которой акты оккупации выдаются за спасение, а вина за страдания перекладывается на само местное население, обеспечивает идеологическую легитимизации доминирования.
Внедрение нарратива о неразрывной связи Киева и Москвы, служившего политическим целям метрополии: автор стремился «дать московскому царю мотивацию для продолжения борьбы с Речью Посполитой» и «облегчить элите Гетманата инкорпорацию в русское правящее сословие»[1].
В 1830 году, во время продолжавшегося землетрясения, генерал Розен 4-й, командовавший войсками на левом фланге Кавказской линии (восточном участке укреплённой границы империи по Тереку и Сунже), по приказу главнокомандующего Паскевича разослал по аулам прокламации, внушавшие народу искусственную картину мира: природное бедствие объявлялось Божьей карой за сопротивление империи. Историк Я. З. Ахмадов писал о том, как эта ложь звучала среди нохчи: «сторонники российской ориентации утверждали, что землетрясение вызвано гневом Аллаха за попытку вооружённого восстания»[2]. Имперский историк Волконский признаёт источник внушения: главнокомандующий «приказал генералу Розену 4-му распространять в народе совершенно противоположные слухи, а именно, что землетрясение ниспослано Богом горским народам за неблагонамеренные их поступки против русского правительства»[3]. Имперский историк Потто фиксировал акт: Розен «обратился к прокламациям, в которых старался уверить народ, что землетрясение ниспослано ему в наказание за его измену и неблагонамеренные поступки русского правительства»[4].
В начале 1844 года, после поражений имперской армии в 1843 году, генерал Нейдгардт, глава имперских войск на Кавказе, издал воззвание к горцам, переворачивающее картину войны: захватчиком в нём выставлен не имперский генерал, приведший войска, а Шамиль (имам, руководитель сопротивления горцев Дагестана и Чечни российскому завоеванию). Воззвание рисует Шамиля человеком, «который проповедует равенство и истребление всех наследственных властей с единственной целью завладеть наследиями ханов и беков» и который «наполнил ваши аулы ненавистными муртозигатами... обременил вас тяжкими налогами...» (муртазигаты - конные воины постоянного войска имамата)[5]. Результат воззвания историк Н. И. Покровский описал коротко: «Но вопли не помогали» - воплями он называет сами эти имперские увещевания[5].
Войсковую операцию с артобстрелами документы её штаба описали как принесение мира: «Основные задачи Особых оперативных групп ОГПУ при операции в Чеченской Автономной области», утверждённые полномочным представителем ОГПУ (политической полиции, предшественницы современной ФСБ) по краю Евдокимовым, командующим Северо-Кавказским военным округом Уборевичем и членом Реввоенсовета округа Володиным, открываются словами о том, что массовая операция «в конечном своем результате должна принести общее умиротворение Чечне и создать соответствующую обстановку для мирного советско-хозяйственного строительства области»[6]. Ту же рамку предписывалось произносить вслух в каждом ауле: по инструкции о разоружении от 4 августа 1925 года представители власти, войдя в окружённое войсками село, объявляли сходу цель прихода - «изъятие оружия в видах обеспечения чеченской властью нормальной трудовой жизни трудящегося населения», а артобстрелу в этой рамке дано имя: «предупредительный огонь, как мера воздействия»[6]. Организатор операции, секретарь Северо-Кавказского крайкома партии Микоян, довёл эту картину до итоговой формулы в мемуарах: «Это была блестящая операция без всякого кровопролития»[7] - в той же главе он сам описывает чеченских стариков, взятых чекистами в заложники, и обстрел чеченского села войсками СССР.
СССР объявил хозяйственный протест чеченцев «восстанием», организованным «фашистскими агентами». Партийные органы советской колониальной администрации Чечено-Ингушетии, «по подсказке НКВД-НКГБ», дали протесту конца октября 1941 года имя, которое историки приводят так: «открытое антисоветское «кулацко-бандитское восстание»»; сами события, как пишут историки Я. З. Ахмадов и Э. Х. Хасмагомадов, носили «черты социального протеста»[2]. Эта версия закрепилась в документах: в докладе командира 141-го полка внутренних войск НКВД (предшественников современной Росгвардии) подполковника Халухаева от 26 июня 1943 года октябрь 1941 года описан так: «немецко-фашистскими агентами было поднято вооруженное контрреволюционное восстание»[8]. Подсчёт спецслужб противоречил картине, которую они навязывали: за весь 1941 год органы НКВД ликвидировали 12 «банд» общей численностью до 100 человек, зафиксировав четыре «бандпроявления», в которых погибло девять человек[2]. За этими цифрами нет восстания: во всех «бандах», которые НКВД насчитал и ликвидировал за год, состояло до ста человек на всю Чечню, а в стычках погибло девять. Дезертирство, которое колонизатор вменил чеченскому народу, было дезертирством новобранцев, а не фронтовиков - в справке начальника управления Министерства внутренних дел Грозненской области Дементьева от 1956 года сказано: при первой мобилизации «дезертировали в пути следования к месту отправки 450 человек, уклонились от призыва 269 человек»[8], и историки подтверждают: задержанные дезертиры были «отнюдь не с фронта, а из частей, проходивших формирование в Грозном или следовавших через него»[2]. О фронтовом дезертирстве Я. З. Ахмадов и Э. Х. Хасмагомадов пишут: «за первые шесть месяцев войны известны факты дезертирства с передовой 38 человек»; при этом, пишут они, к «дезертирам» в Чечено-Ингушетии «стали причислять и тех, кто бежал от смерти из «трудармии» или уклонился от мобилизации в нее», и они же пишут об учёте: ««Уклонившимся», а то и дезертиром считались и те, кто по первому требованию не явился на призывные участки, хотя бы по причине инвалидности или собственной смерти»[2]. Историки отмечают, что оценки опирались «на данные исключительно центрального аппарата НКВД ЧИАССР», а «реальными здесь были только бомбардировки советской авиацией чеченских аулов и хуторов. Все остальное под вопросом»[2]. Военкоматы провели три призыва: 29 августа - 2 сентября 1941 года (подлежало призыву 8 тысяч человек), в октябре 1941-го (4733 человека) и 17-25 марта 1942 года: «Подлежало призыву 14 577 чел., из которых было призвано только 4395»[8] - люди массово уклонялись от призыва. В апреле 1942 года СССР отменил призыв чеченцев и ингушей вовсе - в справке Дементьева сказано: «В связи с этим в апреле 1942 г. последовал приказ НКО СССР об отмене призыва в армию чеченцев и ингушей»[8] (НКО - министерство обороны СССР). Чеченский историк А. Г. Авторханов, писавший в эмиграции, датирует освобождение от службы февралём 1942 года и передаёт мотивировку приказа словами «чеченцы и ингуши по религиозным убеждениям отказываются есть свинину»[9]. Историки Я. З. Ахмадов и Э. Х. Хасмагомадов пишут, что прекращения призыва в марте 1942 года добились органы НКВД, а официальную мотивировку передают так: «прекращение призыва мотивировалось чуть ли не заботой о чеченцах и ингушах, даже невозможностью обеспечить их питание мясом (горцы не ели свинину, а баранины и говядины заготовлено в виде консервов практически не было)»[2]. Через два года СССР обвинил народ, который сам же отстранил от призыва, в уклонении от службы и переходе к противнику; на этом обвинении колонизатор построил указ о депортации народа со своих земель в 1944 году, известной как операция «Чечевица» (кампания C1180) и позже признанной геноцидом чеченского народа: Россией в 1991 году[10], Европейским парламентом в 2004-м[11] и Украиной в 2022-м[12].
СССР строил обвинения чеченцев в «бандитизме» на фальсифицированной статистике: проверка центрального аппарата советского НКВД (предшественника современной ФСБ) летом 1943 года показала, что из 213 объявленных убитыми «бандитов» на учёте состояли только 22 человека; на конец августа 1943 года на учёте числилось 359 участников «бандгрупп» на всю Чечено-Ингушетию[2]. 9 ноября 1943 года заместитель народного комиссара (министра) внутренних дел Кобулов подал народному комиссару (министру) внутренних дел Берии докладную «О положении в районах Чечено-Ингушской АССР» «с заведомо фальшивыми цифрами, о якобы массовом количестве активных бандитов и дезертиров. «Кобулов! Очень хорошая записка», - указал Берия на докладе и дал ход подготовке операции «Чечевица»»[2]. Берия лгал и в итоговом докладе - доносил руководству СССР, что выселение прошло «без серьезных случаев сопротивления и инцидентов»; историки Я. З. Ахмадов и Э. Х. Хасмагомадов пишут: «В своем донесении руководству страны нарком внутренних дел откровенно лгал: выселение чеченцев сопровождалось множеством инцидентов и массовыми убийствами мирных жителей»[2]. Чеченский историк А. Г. Авторханов, писавший об этом в эмиграции в 1952 году, разобрал официальную версию по пунктам. Мотив, объявленный указом 25 июня 1946 года, он приводит дословно - «Многие из чеченцев и ингушей, подстрекаемые немецкими агентами, присоединились добровольно к организованным немцами формированиям и вместе с немецкими вооруженными силами выступали с оружием в руках против Красной Армии... Поэтому Чечено-Ингушская республика ликвидируется с выселением ее населения» - и называет его рассчитанным «на невежество советского народа и на неосведомленность Запада»[9]. Против версии он ставит два факта: «во время второй мировой войны ни разу не было ноги немецкого солдата на территории Чечено-Ингушской республики, если не считать кратковременного занятия пограничного местечка Малгобек, населенного русскими», и «присоединяться к немецким формированиям чеченцы и ингуши и физически не могли, так как в Чечено-Ингушетии не было обязательной мобилизации»[9].
Создание искусственной картины радиационного благополучия и преступный, принудительный вывод людей на первомайские демонстрации в Киеве под радиоактивные осадки для маскировки катастрофы[13].