Агрессоры могут использовать системное, демонстративное и масштабное насилие против местного населения. Эта форма радикального давления применяется для нейтрализации защиты в активной фазе конфликта и для последующего закрепления оккупационного режима. Проведение массовых внесудебных казней, публичных расправ и истязаний направлено на тотальный психологический слом воли колонизируемого общества, физическое подавление сопротивления и принуждение к безоговорочной покорности.
Оккупационная администрация Терского города применяла массовое устрашающее насилие: в челобитной царю Михаилу Федоровичу кабардинский князь Сунчалей Янглычевич Черкасский докладывал, что военные отряды «шибуцкие и калканские и ероханские и мичкиские многие кабаки повыжгли и совсем разорили»[1] и «многих лю[дей] побили»[1].
Правительство Московского Царства применяло показательные жестокие казни для психологического слома коренного населения: историк Я. З. Ахмадов фиксирует, что плененный лидер восстания был «повешен за ребро на крюке в соответствии с приказом Петра I П.М. Апраксину («учини жестокую смертную казнь»)»[2].
Показательное уничтожение города как акт устрашения для остальной страны. Петр I лично отдал приказ: «а Батурин в знак изменникам (понеже боронились) другим на приклад сжечь весь»[3][4]. Грушевский: московское войско, взяв Батурин «через измену одного человека», «страшно расправилось с населением: людей вырезало, город разрушило дотла, начальников отдало на страшные муки»[5].
Устрашение населения показательной расправой над целым городом: при взятии Батурина «в кровавой резне и пожаре погибло множество защитников и жителей города»[4], «город был разрушен дотла, а жители уничтожены», а вернувшимся жителям вменили специальный налог «за измену»[6]. Разорение гетманской столицы уничтожило и государственный архив Гетманщины - он пострадал «при штурме А.Меншиковым Батуринского замка 1708»[6].
Массовые казни пленных казаков после капитуляции при Переволочной и Полтаве для окончательного запугивания сторонников автономии[4].
Регулярная армия Российской империи насаждала подчинение страхом показательного уничтожения семей. Имперский генерал Ермолов в «Обращении» к чеченцам объявил: «Малейшее неповиновение… и Ваши аулы будут разрушены, семейства распроданы в горы, аманаты повешены, деревни истребляются огнем, жен и детей вырезывают»[7][8].
Российская империя уничтожала отдельное селение показательно, чтобы ужасом принудить остальных нохчи покинуть свои земли. Имперский историк Потто пишет, что генерал Ермолов решил очистить кумыкскую плоскость, «заставив чеченцев уйти… за горный Качкалыковский хребет», а понудить их к этому «можно было только примером ужаса», и «искупительной жертвой был избран» аул Дади-юрт[8]. Сам Ермолов в своих «Записках» признаёт этот расчёт: «понудить их к удалению жён может один только пример ужаса», и после уничтожения аула «пример Дадан-юрта распространил повсюду ужас»[9].
Российская империя истребляла людей напоказ, чтобы устрашить горцев. Историк Д. А. Хожаев пишет, что в Герзель-аульском укреплении «царские генералы решили устроить показательную экзекуцию для устрашения горцев», для чего вызвали «318 человек из уважаемых людей аксаевских (кумыкских и чеченских) селений», которых генерал Лисаневич, «выкликая поочередно собравшихся… угрожал им, подвергал оскорблениям»[7].
23 августа 1832 при штурме Герменчука войска корпусного командира Розена сожгли заживо около 60 окружённых защитников села во главе с муллой Абдурахманом, отказавшихся сдаться. Розен доносил военному министру Чернышёву: группа «в числе около 60-ти чел. ... предводительствуемая... муллою Абдур-Рахманом, была отрезана и окружена нами в одном большом доме»[10]. Имперский историк Волконский, писавший по донесениям Розена, признаёт способ расправы: «генерал-маиор Вольховский приказал набросать в трубы горящие дрова и сено. Это подействовало... большая же часть с муллою Абдурахманом погибла в пламени, продолжая петь стихи корана»[11]. Демонстративное сожжение людей заживо служило устрашению всей Чечни; Волконский признаёт расчёт: разгром Герменчука «должен был самым удручающим образом подействовать на чеченцев»[11].
Методом аманатско-податной системы Пулло, командующего левым флангом Кавказской линии (цепи имперских укреплений на земле нохчи), был намеренно наводимый страх. Пулло в докладной записке 1840 года описал это прямо: «угрожая всем непокорным обществам и истреблением их имущества, я навел на них такой страх, привел их в такое положение, что одни за другими начали покоряться. С 1834 года по 1840 год отложившиеся аулы мичиковцев, ауховцев и салатавцев, Большой и Малой Чечни и никогда непокоренные селения ичкеринцев и гумбетовцев признали власть русского правительства» (перечислены горские общества Чечни и соседнего Дагестана)[12]. Страх был не побочным эффектом, а заявленным инструментом: подчинение обществ Пулло ставит в заслугу как прямой результат угроз истребления.
Весенний тур Фезе по Чечне (февраль-апрель 1837) строился на демонстративном насилии, конвертируемом в присягу. Рапорт Розена военному министру Чернышеву от 4 марта 1837 фиксирует результат уничтожения аулов: «Чеченцы, объятые страхом от предшествовавших действий... пришли в большое уныние»[10] - после чего присяги пошли одна за другой. Сам Фезе доложил расчёт генералу Вельяминову 15 марта 1837: он действовал «в намерении пользоваться по возможности паническим страхом», которым после боя при Автурах «объяты были тавлинцы и андийцы»[12]; тем же словом рапорт Розена от 11 марта описывает требование подчинения от андийцев - «желая воспользоваться страхом»[10]. Страх гнал людей с земли: после мартовских облав по лесам жители, по рапорту от 12 апреля, «сими поисками принуждены были уйти в отдаленные горы»[10].
Вторжение имперских войск в Ичкерию (горную юго-восточную Чечню) в мае 1839 года открылось публичной угрозой истребления. Генерал Граббе, командующий войсками Кавказской линии (цепи имперских укреплений на земле нохчи), прокламацией «к Ичкеринскому народу» угрожал: «Тѣ-же аулы, которые дадутъ убѣжище Ташев-хаджи, будутъ всѣ истреблены до основанія и дѣти ваши еще долго будутъ помнить, какъ казнятся всѣ возмутители» (Ташу-Хаджи - шейх, в 1834-1836 годах имам Чечни, духовный и военный руководитель чеченского сопротивления)[13].
Генерал Нейдгардт, глава имперских войск на Кавказе, предписанием начальнику Назрановского отряда от 5 апреля 1844 года прописал страх целью действий войск: «чтобы одновременным появлением и действиями отрядов с разных сторон, на всем протяжении театров возмущения, распространить страх на все народонаселение, и удерживая чеченцев в домах своих, препятствовать им подать помощь лезгинским племенам» (лезгинские племена - в имперском лексиконе горцы Дагестана)[12]. Страх населения здесь - не побочный эффект военных действий, а их заявленная цель, поставленная войскам письменным приказом.
Резня как средство устрашения была осознанной практикой периода - и империя награждала за неё. Историк Н. И. Покровский пишет об ударе по хутору наиба Дубы (наместника имама Шамиля, руководителя сопротивления горцев российскому завоеванию): «русское командование не отказывалось и от отдельных коротких ударов с целью устрашения чеченцев. Объектом одного из таких ударов избран был хутор наиба Дубы... Произошла форменная резня»[14]. За эту резню империя раздала награды: имперский офицер Полторацкий, участник резни, приводит приказ - «за отличное мужество и храбрость, оказанные в деле при истреблении аула Дубы, производятся такие-то, и из прапорщиков в подпоручики - Полторацкий», а Воронцов, наместник на Кавказе, прислал отряду «128 знаков отличия военного ордена» для солдат[15]. Награждение за «дело при истреблении аула» - официальное признание резни образцовой службой.
В начале XX века терские власти начали привлекать воинские команды и казачьи подразделения к массовым обыскам в горских аулах - формально для изъятия оружия и «задержания беглых»[16]. Историки Я. З. Ахмадов и Э. Х. Хасмагомадов пишут, во что это превращалось: повальные обыски в горских селениях «как правило, сопровождались грабежами и другими незаконными действиями солдат и казаков, что всячески поощрялось терским начальством, которое постоянно искало предлог для применения более жестких мер в отношении горцев»[16]. Насколько буквально работало это поощрение, видно по ноябрю 1902 года: во время обыска, устроенного казаками на базаре селения Шаами-Юрт, начались массовые беспорядки, атаман станицы Самашкинской Гриднев запретил своим применять огнестрельное оружие, и столкновение обошлось без кровопролития - после чего начальник Терской области отстранил Гриднева от должности, а участвовавшим в беспорядках казакам выразил недовольство за их «пассивность»[16]. Санкция на это шла с самого верха: когда начальник Терской области доложил, что столкновения между чеченцами и казаками приносят материальный ущерб и человеческие жертвы и что эти группы населения следует развести, Николай II ответил, что «именно это соседство и поддерживает в казаках их старую дедовскую удаль, а по сему принимать меры к смягчению обстановки нет никакой необходимости»[17]. Кровопролитие в чеченских селениях было для власти не издержкой, а рабочим состоянием края.
В распоряжениях Свистунова, начальника Терской области, генералу Смекалову неизменно повторялось требование: «продвигайтесь хотя понемногу вперед, беспощадно уничтожая перед собой все и всех... Силы наши все будут прибывать; только без сожаления косите все, бейте и вешайте беспощадно» - распоряжения приводит историк А. И. Исмаилова по имперскому изданию «Материалы для описания русско-турецкой войны 1877-78 гг.»[18]. Историки Я. З. Ахмадов и Э. Х. Хасмагомадов фиксируют: на заключительном этапе каратели «действовали в полном соответствии» с этим приказом[16].
Запугивание населения и подавление освободительного движения радикальными монархическими организациями, чья программа строилась на принципах «единство и неделимость Российской империи, сохранение самодержавия… великодержавный шовинизм, антисемитизм, воинствующее православие»[19]. Итогом стали «спровоцированные «Союзом» массовые еврейские погромы, в частности в Украине, в «черте осёдлости»»[19].
Военная директива Российской империи конца 1907 года предписывала командующему бригадой, стоявшей в Грозненском и Веденском округах, в случае восстания «...действовать с полной энергией, рассеивая банды до полного уничтожения, а равно стирая с лица земли укрывавшие их селения, памятуя, что такой способ не только будет более действенен, но и более гуманен»[16]. Предписанное исполняли. В августе 1908 года «экзекуции» с массовыми обысками подверглось селение Цацан-Юрт, с жителей которого взыскали «контрибуцию» за несданное оружие - 7 тысяч рублей[16]. В 1911 году в Веденском и Грозненском округах снесли все хутора, построенные «самовольно», а с чеченского населения обоих округов взыскали 100 тысяч рублей в пользу пострадавших «...во время нападения шайки Зелимхана»[16]. Людей из окружения абрека убивали и вешали: повешен Саламбек Гороводжиев, в марте 1911 года в Старых Атагах убит Аюб Томаев[16]. Преследовали и за слово: «Строжайшим образом была запрещена любая пропаганда, подрывающая авторитет правительства и местных властей», нарушителю грозило до трёх лет тюрьмы или штраф до 3 тысяч рублей[16].
В захваченном Киеве оккупанты за 1919 год расстреляли сотни людей: убивали по ночам, имена убитых ежедневно печатали в газете, а в последнюю неделю августа объявили «неделю красного террора». Очевидица - киевлянка Катерина Коваль-Медзведская, прожившая в городе под московской оккупацией семь месяцев, с февраля по август 1919 года. Она записала: 24 августа 1919 года «официально объявлена „неделя красного террора" - кровь полилась реками. Всесильные в тот день Петерс, Ворошилов и Лацис не считаются с членами правительства Раковским, Мануильским и другими, подписывавшими ордера об освобождении из ЧК тех или иных лиц, а приказывают их расстреливать „в порядке красного террора"». Расстреливали по ночам: «С 2 до 4 часов зловещую ночную тишину в несчастном, измученном городе нарушали одиночные выстрелы и пронзительные звуки автомобильной сирены. Люди, жившие поблизости от одной из 17 разбросанных по городу чрезвычаек, понимали, что это расстреливают наших братьев, крики и стоны которых красные палачи заглушали остро-пронзительными звуками сирен»[20].
С 24 по 30 августа включительно газета «Известия» - издание киевской оккупационной власти - ежедневно объявляла списки десятков расстрелянных «в порядке красного террора»; 26 августа «объявлен был список 167 лиц, расстрелянных „в порядке красного террора"» - среди них люди, о чьём освобождении очевидица за два дня до того читала приказ в канцелярии центрального органа колониальной администрации (ВУЦИК). «А сколько же людей погибало без объявления, просто исчезали без следа!»[20]. Один из таких газетных списков уцелел в перепечатке: врио начальника Информационной части белых Шумахер привёл в «Сводке сведений о злодеяниях и беззакониях большевиков» № 25 напечатанный в киевских «Известиях» перечень расстрелянных оккупантами: профессор, преподаватель гимназии, купцы, домовладельцы, присяжные поверенные, бывший киевский губернатор Суковкин, бывший вице-губернатор Неклюдов, 80-летний Слинко[21]. Сама форма объявлений шла из Москвы: постановление правительства РСФСР «О красном терроре» от 5 сентября 1918 года за подписями министра юстиции Курского и министра внутренних дел Петровского требовало «опубликовывать имена всех расстрелянных, а также основания применения к ним этой меры» - киевские списки с формулой «в порядке красного террора» давали имена и основание - то, чего требовало постановление[22].
Глава советской колониальной администрации Украины Раковский 9 августа 1919 года писал Ленину, что киевская тайная полиция увлекалась расстрелами по наскоро составленным спискам и что всего в Киеве расстреляно более 300 человек[23], а председатель украинской тайной полиции Лацис в отчётной книге 1920 года привёл собственную статистику: «Киевской Чрезвычайной Комиссией совместно с В.У.Ч.К. расстреляно 825» человек за 1919 год до октября[24].
Добровольческая армия ответила массовыми казнями на восстание в Грозном в декабре 1919 года: после подавления выступления в ночь на 23 декабря руководитель повстанцев Гикало доложил: «Сейчас в Грозном кошмарные репрессии: 79 человек повешено и масса расстреляна»[16].
В ноябре 1921 года российские оккупационные войска под командованием Котовского окружили у села Малые Миньки на севере Житомирской области отряд воинов армии Украинской Народной Республики (УНР), вернувшихся из-за Збруча поднимать восстание против советской власти, - этот рейд называют Вторым зимним походом[25]. Пленных Украинцев отвезли в соседнее село Базар, и российская выездная комиссия («чрезвычайная пятёрка») приговорила 359 человек к расстрелу[26].
Колонизаторы устроили публичную казнь для устрашения. Накануне расстрела они заставили крестьян из села Базар выкопать длинный ров в балке, а к месту казни свезли жителей окрестных сёл[26]. Цель записана в свидетельствах, которые собрала связная украинского подполья, побывавшая на месте сразу после казни: людей согнали «для устрашения населения от попыток сопротивления советской власти»[26]. Отряд армии захватчика окружил 359 пленных Украинцев плотным кольцом и расстрелял их на глазах у согнанных соотечественников[26].
Расчёт на устрашение записан и в самом приговоре: комиссия постановила расстрелять пленных, чтобы «показать всему капиталистическому миру и его наймитам, что власть Советов безпощадно карает всякого покушающегося нарушить ее мирную работу»[26].
Советская Россия казнила напоказ: «Во время проведения чеченского съезда в Грозном по приговору местной ЧК были демонстративно расстреляны 7 чеченцев. Эта казнь произвела настолько «...убийственное впечатление на массы не успевших разъехаться после съезда чеченцев», что командование Кавказской Трудовой Армии потребовало впредь приводить в исполнение смертные приговоры над чеченцами как можно дальше от Чечни»[16].
Системное психологическое подавление через публичные показательные суды над «саботажниками» и введение карательного закона об охране социалистической собственности («закон о пяти колосках»)[27].
Создание атмосферы тотального парализующего страха в обществе через фабрикацию дел (например, «Союза освобождения Украины») и проведение публичных показательных процессов[27].
Наутро после ночных арестов 31 июля 1937 года бюро областного комитета партии постановило: провести во всех колхозах собрания «с разъяснением политической обстановки в деревне», а до 5 августа - районные и комсомольские собрания «об итогах операции»[28]. 3 августа 1937 года Центральный комитет большевистской партии (ЦК ВКП(б)) телеграммой № 1178 обязал областные комитеты партии: организовать «в каждой области по районам 2-3 открытых показательных процесса» над назначенными «вредителями сельского хозяйства» - «широко осветив ход судебных процессов в местной печати»[28]. Газета «Грозненский рабочий» освещала открытые суды с августа 1937 года - 20 августа под заголовком: «Суд над бывшими руководителями Чечингторга»[28]. С 11 сентября 1937 года та же газета печатала обличения волнами, день за днём: 11 сентября: «Распутать буржуазно-националистический клубок» - с отчётом о собрании, где «из 587 членов и 132 кандидатов партии, присутствовавших на собрании... выступило 520 человек»; 15 сентября: «Враги чечено-ингушского народа: выкорчевать и до конца разгромить банду буржуазных националистов»; 16 сентября: «Враги народа хозяйничают в Чечингиздате: волчью шайку возглавляет махровый националист Арсанукаев»; 17 сентября: «Разоблачить и разгромить подлую банду буржуазных националистов! - таков общий голос парторганизаций Чечено-Ингушетии»; людей газета обличала поимённо - Горчханова, Саламова, Мехтиева, Вахаева, Окуева, Ханиева, Мациева, Яндарова[28]. 27 сентября газета напечатала анонс: «Вредители зерна: к предстоящим процессам» - за три дня до репортажа о самом суде; 12 октября под заголовком: «Суд над вредителями с Артемовского элеватора» - газета отчиталась: «переполнившие зал рабочие и домохозяйки встретили приговор бурными аплодисментами»; 3 ноября под заголовком: «Суд над вредителями 2-го нефтеперегонного завода»[28]. В марте 1938 года участники митинга в Октябрьском районе Грозного требовали от Военной коллегии Верховного суда СССР расстрела «взбесившихся фашистских собак»[28], «Грозненский рабочий» 11 марта напечатал открытое письмо пионеров грозненской школы № 3 с требованием «физического уничтожения озверелых врагов народа»[29], а о суде 16-26 марта историк К. Г. Дендиев пишет: разбирательство по делу «Буржуазно-националистической троцкистско-бухаринской контрреволюционной группы Абастова, Кебиева, Зармаева и др.» «слушалось в открытом заседании, с участием государственного обвинителя и органа защиты», а обвинительное заключение напечатал «Грозненский рабочий»[28].
Историки Я. З. Ахмадов и Э. Х. Хасмагомадов пишут о днях выселения чеченцев: «в течение двух-трех суток, пока шло выселение, убивая по одному-два человека то там то здесь, каратели в общей сложности уничтожили не одну тысячу человек. Причем громко и внятно объявлялось на русском языке: за попытку к бегству - расстрел, за неисполнение приказа - расстрел, за выражение протеста - расстрел»[16]. Чеченский историк Далхан Хожаев пишет, что угрозы «объявляли по-русски, хотя многие языка не понимали», и счёт расправ пошёл с первых часов: «На плоскости Чечни за несколько часов были расстреляны сотни людей (мужчины, женщины, дети и старики)»; в горах, где людей гнали к дорогам пешком, «чаще, чем на равнине, пристреливали отставших, ослабевших, не понявших приказа, да и так просто - «при попытке к бегству»»[30]. Историк З. С. Исакиева пишет о колоннах из горных селений: «Тех, кто не мог передвигаться, выводили из колонны и расстреливали, даже не разрешая похоронить»[31].
Создание атмосферы тотального страха через кровавые провокации спецгрупп НКВД, действовавших под видом УПА: нарком Строкач «инициировал формирование специальных групп НКВД УССР из бывших партизан для борьбы с УПА» и «собственноручно допрашивал захваченных руководителей проводов ОУН Западной Украины»[19]. Террор был и демонстративным: «одной из форм борьбы была политика запугивания членов ОУН и УПА и местного населения: открытые судебные процессы и казни, выставление тел погибших на всеобщее обозрение, разрушение повстанческих могил»[32].
Организация публичной политической травли (нападки на Рыльского, Сосюру, Яновского, кампания по «борьбе с космополитами»), насаждавшая атмосферу страха. Её итогом стала казнь фигурантов дела ЕАК: «12 августа 1952 все они были казнены»[33].
Использование политических судебных процессов, допросов и административного давления КГБ на подписантов «Письма 139» для создания атмосферы страха в культурной среде: «Начались административные репрессии против „подписантов", кагэбистское давление. По Киеву и Украине пошли слухи о существовании подпольной террористической бандеровской организации, управляемой западными спецслужбами»[34].
Привлечение к боевым действиям российских неонацистских группировок (таких как ДРГ «Русич» под командованием А. Мильчакова), главари которых открыто призывали к немотивированному садистскому насилию над гражданскими («Режь бомжей, щенков и детей!»)[35].