Искусственный голод

10 января 1827 при сносе селения Узени-Юрт войска генерала Лаптева, начальника левого фланга Кавказской линии, уничтожили домашний скот жителей - основу пропитания крестьянского двора. Имперский историк Потто фиксировал: деревня «со всем имуществом и даже домашним скотом, была уничтожена до основания»^[1]. Летом 1827 казаки генерала Энгельгардта, начальника левого фланга Кавказской линии, после захвата населения Самашек уничтожили урожай на корню у галгаевцев, живших при ауле на мельницах и хуторах. Потто писал: «предварительно они приказали показать себе поля, принадлежавшие тем галгаевцам, которые жили на мельницах, и выжгли их хлеб на корню»^[1]. Уничтожение скота зимой и созревшего хлеба в страдную пору лишало людей пропитания на год вперёд.

Российская империя обрекала жителей нохчи на голод, разоряя их сёла, посевы и запасы. Историк Д. А. Хожаев пишет, что после ермоловского похода, лишённые крова и пищи, «люди умирали от голода, холода и болезней»^[2].

В декабре 1830 - январе 1831 войска генерала Вельяминова целенаправленно уничтожали зимние запасы продовольствия и корма разоряемых сёл. Имперский историк Потто писал: при сожжении Един-Юрта и Даут-Юрта войска «истребили громадные запасы заготовленного сена»^[1]; 17 января 1831 Гельдиген предан огню «со всеми его запасами»^[1]. Уничтожение сена и хлебных запасов в разгар зимы обрекало жителей, бежавших в горы и леса, на голод.

В августе - сентябре 1832 войска корпусного командира Розена уничтожали посевы и пашни разоряемых сёл - пищевую базу народа накануне зимы. Розен признал это в рапорте военному министру Чернышёву: не подчинившиеся селения «наказаны истреблением жилищ и пашень»^[3]. Имперский историк Волконский писал: 1 сентября жители Автуров за отказ выдать пленных «наказаны истреблением посевов и жилищ»; 3 сентября у Гельдигена отряд «истребил их пашни и дома»^[4].

При истреблении Кишкерой-Юрта отряд Пулло целенаправленно уничтожил зимние запасы: деревня сожжена «с значительным запасом хлеба и сена», а на следующий день часть отряда «занималась истреблением заготовленного в окрестностях сена»^[5]. Уничтожение запасов хлеба и корма в разгар зимы оставляло уцелевших жителей без средств пережить её.

Завершая истребление Малой Чечни, войска Фезе уничтожили и еду уцелевших: 29 января 1837 года, по журналу экспедиции при рапорте Розена военному министру Чернышеву от 11 февраля 1837, «отряд до полудня довершил истребление жилищ и запасов хлеба и сена по Мартанскому ущелью»^[3]. Уничтожение продовольствия и корма посреди зимы оставляло выживших без средств пережить её.

Уничтожая в марте 1837 года кутаны (зимние устройства для скота) по Джалке и у Шали, войска Фезе целенаправленно жгли продовольствие. Рапорт Розена военному министру Чернышеву от 12 апреля 1837 фиксирует: в кутанах «сожгли значительное количество найденного в оных хлеба», у Шали войска «захватили находившихся при них караульных и множество съестных припасов», а колонна Бирзуля сожгла «несколько сот четвертей найденного в оных хлеба» (четверть - старинная мера зерна, около 210 литров)^[3]. Сожжение сотен четвертей хлеба в конце зимы лишало ушедшие в леса и горы семьи средств дожить до урожая.

Весной 1840 года империя ввела в Чечне хлебную блокаду при уже задокументированном голоде. 14 марта 1840 года генерал Пирятинский, начальник центра Кавказской линии (цепи имперских укреплений на земле нохчи), доносил: «по всей Чечне нет совершенно хлеба, народ терпит большую от голода крайность»^[5]. Через три недели, 8 апреля 1840 года, генерал Граббе, командующий войсками Кавказской линии, предписанием генералу Галафееву санкционировал введённый тем запрет: «Распоряжение ваше относительно запрещения продажи зернового хлеба я вполне одобряю и разрешаю вам распространить это запрещение по всем тем частям вверенного края, где вы сочтете нужным»^[5]. Летом войска уничтожали урожай на корню: журнал военных действий отряда генерала Галафеева (6-17 июля 1840 года) называет цель прямо - «наказание возмутившихся деревень истреблением их и уничтожением способов к существованию, ибо теперь можно предвидеть верный недостаток в продовольствии жителей»^[6]. Осенью запасы истребляли перед самой зимой: имперский обзор от 27 октября 1840 года фиксирует - войска шли, «истребив на пути своем весьма значительное количество запасов продовольствия и сена»^[5]. Расчёт признал генерал Головин, командир Отдельного Кавказского корпуса (глава имперских войск и администрации на Кавказе), запиской от 26 апреля 1841 года: «Напрасно мы ожидали, что после истребления в прошлогодней экспедиции продовольственных запасов горцев, их селений и разного имущества голод, стужа и крайняя нищета поколебают лютую власть возмутителя» («возмутитель» - имперский ярлык Шамиля, руководителя сопротивления горцев)^[7].

Голод был спланированной целью политики 1852-1857 годов - империя писала об этом в приказах и отчётах. 29 июля 1852 года у аула Белгатой колонна, по записи имперского историка Волконского, «найдя там такие же запасы сена, как и накануне, истребила их до последнего стебелька»^[8]. Барятинский, командовавший на левом фланге Кавказской линии (цепи имперских укреплений на земле нохчи), письмом Воронцову, наместнику на Кавказе, от 16 августа 1852 года считал эффект для дагестанской конницы имама Шамиля, руководителя сопротивления горцев Дагестана и Чечни российскому завоеванию: «в предстоящую зимнюю экспедицию Шамиль почти не может иметь в Чечне тавлинской кавалерии, потому что нечем ее будет продовольствовать»^[7]. Доктрину закрепил Воронцов отношением военному министру Чернышеву от 28 августа 1852 года: лишённые посевов и сена чеченцы «должны - или переселиться въ наши предѣлы, или уйти въ самую глубь горъ»^[9]. Генерал Ольшевский подвёл итог практике в записках: «Уничтожение хлебных посевов... заставляло чеченцев скорее других мер покоряться нам, переселяясь в наши пределы»^[7]. Результат зафиксировали историки Я. З. Ахмадов и Э. Х. Хасмагомадов: «в 1856-1857 гг. в Чечне наступил голод, которого чеченцы почти никогда не знали»^[10].

Историк Н. И. Покровский пишет о Малой Чечне (равнинно-предгорной западной части Чечни): её жители «еще в начале пятидесятых годов были загнаны русскими войсками в горные трущобы и обречены на голод» (кампания C1166)^[7]. Просеки продолжали ту же работу: «Расчистка гехинской просеки дает Евдокимову возможность опустошить поля тех из малочеченцев, которые еще не принесли покорности, скрываясь в горах»^[7]. Выбор, который оставляла политика, сформулирован в рапорте генерала Евдокимова, командовавшего Чеченским отрядом, от 25 марта 1857 года: бегство в горы - или выход «къ намъ на поляны»^[11]; голод в горах делал первый путь смертельным.

Свистунов, начальник Терской области, писал Смекалову 18 августа 1877 года: «Беной же и Зандак надо поголовно выселить в Сибирь, или, если эти подлецы не пожелают, выморить всех зимой как тараканов и уничтожить голодом»^[12]; эту же директиву Свистунова приводит историк Д. А. Хожаев^[2]. В имперской публикации переписки (письмо Смекалову от 18 августа 1877 года, №226) формула читается: «выморозить всѣхъ зимою, какъ таракановъ и уничтожить голодомъ»^[13]. Продовольственную базу уничтожали с первых дней: 13 апреля 1877 года за один лишь пропуск отряда Алибека-Хаджи, руководителя восстания, через село «покосы и кукурузные поля жителей [Беноя] были полностью сожжены царскими войсками»^[14]. Полковник Батьянов, по историку З. Х. Ибрагимовой, «широко применял уничтожение запасов хлеба и сена», считая, что это заставляет «одуматься» многих^[14]. В Чеберлое войска простояли около 20 дней - «Все это время они портили поля чеберлоевских селений. Жители же их находились тогда в таком состоянии, словно бы поразило их величайшее наводнение»^[10].

Конфискация абсолютно всего продовольствия, включая выкачку семенных фондов, через механизм непосильных хлебозаготовок, что привело к массовому смертоносному голоду^[15].

СССР, депортируя чеченцев и ингушей с родной земли, не позаботился о продовольствии в местах ссылки - от голода и болезней в ссылке за четыре с половиной года умерла почти треть депортированных. Колонизатор отобрал у народа скот и продовольствие ещё дома: постановлением Государственного комитета обороны СССР от 31 января 1944 года народные комиссариаты (министерства) обязывались «принять на Северном Кавказе от спецпереселенцев скот и сельскохозяйственную продукцию... с выдачей на принятое обменных квитанций», а из отобранного скота 350 лошадей, «годных к строевой службе», передавались кавалерийским частям советской милиции^[16]. Народный комиссар (министр) внутренних дел Киргизской ССР Пчелкин докладывал народному комиссару (министру) внутренних дел СССР Берии 22 апреля 1944 года: продовольствие, привезённое ссыльными, «иссякает», «установленная норма крайне недостаточна», колхозы помочь «не в состоянии из-за отсутствия его, в результате в отдельных районах имеют место случаи... употребления кореньев и трав»^[17]. Историк П. М. Полян пишет: из-за нехватки продуктов, помещений и кормов ссыльным в Киргизии «пришлось забить до 90 %» скота, выданного «в порядке возмещения за оставленный ими в местах прежнего жительства», а выделенные им фонды местное начальство раздавало другим - в Казалинском районе «одну тонну хлеба выдали местному партактиву», в колхозах Базар-Курганского района «продукты выдали только трудоспособным спецпереселенцам, а нетрудоспособных лишили пайка»^[17]. В ссылке чеченцы и ингуши умирали десятками тысяч: к концу 1944 года число ссыльных («спецпереселенцев» в терминах колонизатора) в Киргизии упало примерно на 11,5 тысячи, в Казахстане - более чем на 46 тысяч человек^[10]. В 1945 году среди северокавказских ссыльных умерло 44 652 ребёнка - родилось 2230; голодало не менее 80 тысяч человек^[10]; зимой 1948-1949 годов в Казахской ССР (нынешнем Казахстане) голодало до 118 тысяч, 418 человек умерли от голода^[10]. К октябрю 1948 года в ссылке умерло около 146,9 тысячи северокавказских ссыльных; прямые потери чеченцев и ингушей историки считают в 145,7 тысячи человек, а вместе с неродившимися - 300 тысяч; довоенную численность народ восстановил только к 1959 году^[10].