Захват заложников

В качестве гарантии подчинения оккупационная администрация удерживала представителей элиты нохчи: историк Е. Н. Кушева пишет, что «аманатом в Терском городе был оставлен его племянник Батай»^[1].

В результате разорения поселений подчиненные общества выдали людей оккупационной администрации: в челобитной царю Михаилу Федоровичу кабардинский князь Сунчалей Янглычевич Черкасский фиксирует, что они «аманаты дали в Терской город»^[1].

Оккупационная администрация использовала захват заложников из числа коренного населения для гарантии лояльности горных обществ нохчи: в отписке терского воеводы князя Венедикта Андреевича Оболенского с товарищами в Посольский приказ от 1647 года официально констатируется факт «дачи аманата в Терский город»^[1]; метрополия предписала воеводам «велеть у них взять аманатов родственных нарочитых людей»^[1], в результате чего горцы «аманата в Терской город дали доброго, Касу»^[1][2].

Оккупационная администрация ставила задачу изъятия заложников у горных обществ нохчи (шибутян), однако попытка не увенчалась успехом: в 1658 году центральный аппарат Посольского приказа прямо предписал терским воеводам «велеть у них взять аманатов родственных нарочитых людей»^[1], после чего терские воеводы Мелентий Квашнин с товарищами приказали своему военному эмиссару «аманата на Терек взять»^[1], однако в выписке в доклад Посольского приказа царю Алексею Михайловичу 1660 года выдача новых заложников не зафиксирована, а лишь констатируется старый факт, что «на Терке у них [аманат есть]»^[1].

Оккупационная администрация Российской империи институционализировала систему удержания родственников местной элиты: историк Я. З. Ахмадов фиксирует, что «В 1735 г. в Кизляре уже содержалось два аманата из Чеченского владения: от Айдемира - Бардыхан, и от чеченского владельца Алисултана Казбулатова - Бамат»^[3].

Оккупационная администрация Российской империи продолжала физически удерживать родственников элиты нохчи: историк Я. З. Ахмадов фиксирует наличие документа за 1738 год, определенного как «Письмо чеченского владельца А. Бартыханова подполк. Бунину о своей верной службе России и с просьбой отпустить его сестру из Кизляра»^[3].

Оккупационная администрация Российской империи расширяла систему удержания родственников знати: историк Я. З. Ахмадов констатирует, что для контроля над территориями «в залог верности присяге русским властям выдаются аманаты»^[3].

Российская империя удерживала заложников из числа жителей нохчи как гарантию подчинения. По постановлению, предъявленному командующим Кавказской линией генералом Булгаковым, чеченские старшины обязывались «даем первейших из нас аманатами по выбору Российского в здешнем краю начальника»; селения Большой Атаги, Малой Атаги и Гехи «дали 3-х аманатов из лучших семейств», которых главнокомандующий на Кавказе генерал Гудович предписал «отправить в Кизляр… иметь над ними надзор и выдавать на содержание их каждому в месяц по 10 р.»^[4].

Российская империя разорением селений силой принуждала нохчи к выдаче заложников. Имперский историк Потто пишет, что после того как полковник Эристов разорил присунженские селения, нохчи «дали аманатов, обещая больше не тревожить русских границ»^[5].

Регулярная армия Российской империи удерживала представителей присунженских селений как залог подчинения. Имперский генерал Ермолов в «Записках» свидетельствует, что при выходе войск к Сунже «в лагерь взяты были от их селений аманаты»^[6]. Имперский историк Потто подтверждает, что Ермолов «от всех аулов, сидевших над Сунжой, взял аманатов»^[7].

Российская империя удерживала заложников из нохчи и принуждала ими к подчинению. Историк Д. А. Хожаев приводит «Обращение» Ермолова к чеченцам с прямой угрозой: при малейшем неповиновении «аманаты повешены, деревни истребляются огнём, жён и детей вырезывают»^[8]. Имперский историк Потто подтверждает, что начальник левого фланга Кавказской линии Греков принуждал именно заложниками: всякое нападение на отряд «неминуемо повлечёт за собою смертную казнь или ссылку в Сибирь аманатов», и потому «чеченцы волей-неволей мирились с тем, что падали и исчезали леса — их вековая защита»^[7].

Зимой 1826-1827 генерал Лаптев, начальник левого фланга Кавказской линии, вытребовал с селения Гельдиген аманатов, использовав схваченного молодого гельдигенца как рычаг. Юноша пошёл на постановочный «плен», чтобы отвести от села готовившийся удар: оккупация не оставила селу иного способа купить безопасность, кроме выдачи заложников. Имперский историк Потто признаёт: Лаптев, получив человека в руки, «отверг все предложения и потребовал одного - аманатов. Волей-неволей пришлось принять это условие, и гельдигенцы, всегда стоявшие во главе кровавых движений, оставили в наших руках заложников своего спокойствия»^[9].

С весны до конца лета 1829 главнокомандующий Паскевич насильно удерживал при действующей армии вызванных на переговоры чеченских старшин, прямо называя их заложниками. В предписании Эмануэлю от 16 мая 1829 он писал: «Одно отсутствие сих людей, которые у нас будут в роде аманатов, удержит немирных Чеченцев от всяких враждебных покушений»^[10]. Итог он подвёл 2 августа 1829: «Чеченские старшины, быв приняты мною благосклонно, остались в отряде и были при мне в военных действиях против Турок. Продержав их таким образом в течении целого лета, я доставил Линии с их стороны спокойствие»^[10]. Тем же документом заложничество закреплено как система управления Чечнёй: «В залог покорности означенных Чеченцев оставить в кр. Грозной представленных от каждого старшинства аманатов; в случае же, если от которого ещё не доставлен аманат, то старшина до времени доставления аманата обязывается... оставаться сам залогом в кр. Грозной»^[10].

В августе - сентябре 1832 корпусный командир Розен принуждал сёла Чечни и Ичкерии к выдаче аманатов под прямой угрозой истребления. Розен доносил военному министру Чернышёву о селе Мискит: «когда им объявлено было, что в случае малейшего сопротивления вся деревня, хлеба и сено будут истреблены, то они немедленно представили аманатов»^[11]. Итог Розен подвёл там же: заложническим подчинением охвачено «Чеченских и Ичкеринских селений более 80-ти»^[11].

В 1836-1840 годах Пулло, командующий Сунженской линией, а затем левым флангом Кавказской линии (цепи имперских укреплений на земле нохчи), сделал захват заложников несущим институтом аманатско-податной системы в захваченных империей аулах Чечни. Аманат - человек, которого империя забирала из семьи или общины как заложника; угроза расправы над взятым держала родных и весь аул в подчинении. В докладной записке 1840 года Пулло описал метод: «Аманатов брал я не без разбору, как то делалось прежде, но от наиболее уважаемых или наименее надежных семейств и этим средством неоднократно многие аулы, замышлявшие возмущение, были удержаны в повиновении» - и масштаб института: «на содержание аманатов употреблялось ежегодно до 20 тыс. руб...»^[12]. Захват шёл волнами по мере продвижения войск: имперский историк Юров записал о декабре 1839 года, что под давлением отряда даже селения, запиравшие вход в Аргунское ущелье, «смирились, выдали аманатов» - войска забирали людей как «знак покорности»^[13]. Условия содержания заложников Юров описал так: «с арестантами и даже аманатами обращались бесчеловечно, держа их в сырой яме, где они нередко заболевали»^[13]. В той же докладной записке Пулло требовал сделать заложничество бессрочным: аманатов за проступки поручителей «должно непременно сообразно с их возрастом переводить в кантонисты или арестантские роты, заменяя места убывших другими аманатами» - детей-заложников отдавать в кантонисты (военное сословие, куда империя принудительно зачисляла малолетних), взрослых - в арестантские роты (принудительные работы под военным конвоем); в докладной записке 1840 года это зафиксировано как план^[12].

В ходе истребления Малой Чечни экспедицией Фезе в январе 1837 года войска брали заложников с аулов, поставленных перед выбором между подчинением и участью соседей. По журналу экспедиции, представленному Розеном военному министру Чернышеву 11 февраля 1837, 26 января в Ачхое взяты 6 аманатов «из семейств почетнейших старшин», в Пхан-кичу - 4 (аманат - человек, которого империя забирала у общины как гарантию подчинения; журнал оформляет изъятие людей словом «выдали»)^[11]. Заложники из самых влиятельных семей делали каждую общину ответственной перед империей жизнями своих людей.

Каждая присяга весеннего тура Фезе (февраль-апрель 1837) оплачивалась людьми: войска забирали аманатов (аманат - человек, которого империя забирала у общины как гарантию подчинения) у каждого подчинившегося общества. Рапорты Розена военному министру Чернышеву фиксируют механизм: Шали - «представили в залог оной аманатов», Гельдиген - «выдали по выбору из лучших семейств аманатов», Яман-су и Аксай - «с обезпечением оной аманатами», Гойтинский лес и Мартанское ущелье - «представили аманатов в обезпечение своей покорности»; сводка от 4 марта 1837 считает: за 12-22 февраля «взято аманатов 52 чел.»^[11]. В апреле в Гертлинском селении, по рапорту от 30 мая, «Фезе приказал взять под стражу семейство старшины и ещё 12 душ»^[11].

Подавляя восстание 1840 года, имперские войска продолжали забирать заложников (аманат - человек, которого империя забирала из семьи или общины как заложника; угроза расправы над взятым держала родных и весь аул в подчинении). 15 марта 1840 года генерал Пулло, командовавший левым флангом Кавказской линии (цепи имперских укреплений на земле нохчи), взял заложников в ауле Алды у крепости Грозной - капитан Пушкин доносил начальнику штаба войск Кавказской линии Траскину: «ген. Пулло... вошел туда сам и взял новых пять аманатов»^[12]. «Условия, предписываемые покоряющимся горцам», изданные генералом Граббе, командующим войсками Кавказской линии, 15 июня 1840 года, открываются требованием заложников: «Немедленно выдать аманатов от этих аулов. Командующий войсками предоставляет себе назначить, сколько и из каких фамилий означенные аманаты должны быть выданы» - и замыкаются угрозой: «аманаты непокорных аулов ссылаются в Сибирь»^[12].

Заложников брали не в наказание за восстание, а по подозрению - до того, как аул что-либо сделал. 9 января 1842 года начальник Сунженской линии рапортом генералу Ольшевскому, начальнику левого фланга Кавказской линии (цепи имперских укреплений на земле нохчи), доложил о распоряжении по Кумыкской плоскости (равнине к северо-востоку от Чечни): «я предписал полк. Фрейтагу... ежели будет подозрение, что которая либо деревня хочет бежать, то тотчас взять из нее большое число аманатов, с тем, чтобы сами жители их кормили» (аманат - человек, которого империя забирала из общины как заложника; угроза расправы над взятым держала родных и весь аул в подчинении)^[12]. Тот же рапорт признаёт, чем империя держит людей: «Зима и аманаты удерживают их, в настоящее время от побега в Чечню»^[12]. Заложников из вайнахских обществ брала и гражданская администрация империи в Грузии - по одному лишь известию о переходе к сопротивлению. 26 мая 1841 года грузино-имеретинский гражданский губернатор доложил Брайко, управляющему гражданской частью в Закавказском крае, что по вести о переходе кистинцев (вайнахского общества на границе с Грузией) на сторону Шамиля (имама, руководителя сопротивления горцев Дагестана и Чечни российскому завоеванию) губернский секретарь Лиммерман предписал уездным заседателям (чиновникам уездного управления) «задержать здесь под благовидным предлогом всех кистин, зимовавших в Тушетии и на Алванском поле» (Тушетия и Алванское поле - горная область и равнина на северо-востоке Грузии)^[12]. Задерживали не участников перехода, а тех, кто пришёл на зимовку; предлог для задержания сам документ называет «благовидным».

Переселённых к укреплениям держали заложниками. Генерал Слепцов рапортом от 4 октября 1850 года доложил, что содержит в казачьей станице Сунженской, поставленной на месте чеченского аула Дибир-Юрт, заложников (аманатов) - людей, которых империя забирала из семей переселённых, чтобы держать общины в повиновении под угрозой расправы над взятыми: «Аманатовъ же, взятыхъ мною въ удостовѣреніе безусловной покорности переселившихся, я содержу въ ст. Сунженской»^[14]. Заложник обеспечивал и резню хутора наиба Дубы (наместника имама Шамиля, руководителя сопротивления горцев российскому завоеванию) 6 марта 1847 года: имперский офицер Полторацкий записал о двух подкупленных племянниках наиба - «в то время, как один из двух был, как аманат (заложник), арестован на гауптвахте в Воздвиженском, другой... вел неприятельский отряд в родное гнездо свое»^[15].

Даже принимая перебежчиков из верхушки имамата, империя страховалась заложниками. Когда в начале февраля 1854 года на имперскую сторону переходил Умаев, наиб Малой Чечни (наместник имама Шамиля, руководителя сопротивления горцев Дагестана и Чечни российскому завоеванию), пристав (назначенный империей надзиратель) потребовал гарантию - подполковник Предемиров рапортом генералу Вревскому от 6 февраля 1854 года: «опасаясь со стороны его измены и не желая через то понести из-за него потерю в людях, я потребовал, чтобы он предварительно дал аманат. 3-го февраля был доставлен в аманаты к приставу сын Эндирея» (аманат - человек, которого империя забирала из общины как заложника)^[12]. Ребёнок наиба стал платой за право отца сдаться.

В разорённом Джумсое в июне 1860 года войска пощадили тех, кто выдал заложников: «оставлены не тронутыми тѣ дома и пашни, хозяева которыхъ явились на свои мѣста и выдали аманатовъ» (аманат - человек, которого империя забирала из общины как заложника, чтобы держать её в повиновении угрозой расправы над взятым)^[16]. После шалинского расстрела, по историку З. Х. Ибрагимовой, «Семьи не пойманных зикристов взяли под стражу и выслали в Екатериноград. В связи с этим один зикрист сам сдался, чтобы освободили его семью» - Екатериноград здесь не кубанский Екатеринодар, а станица Екатериноградская на Тереке, ныне в Кабардино-Балкарии; аулы Чечни «были связаны взаимной порукой», со списками ответчиков перед правительством^[17].

Свистунов, начальник Терской области, предписал начальнику Аргунского округа 20 августа 1877 года: «В случае не только принятия мятежников каким-либо аулом, но малейшего в нем беспорядка или ослушания властям, вы будете присылать в Грозный аманатов такого аула, а я их буду расстреливать» (аманат - человек, которого империя забирала из общины как заложника)^[18]. Полковник Батьянов, по историку З. Х. Ибрагимовой, заявлял, что полагает «полезною мерою расстрелять из числа аманатов по пять человек каждого отложившегося аула»^[17].

В 1906 году начальник Веденского округа подполковник Добровольский, как пишут историки Я. З. Ахмадов и Э. Х. Хасмагомадов, «не нашел ничего более умного, как дать команду в Харачое хватать женщин-родственниц абрека Зелимхана»^[19]. «Осенью 1910 г. схвачена и выслана семья Зелимхана», а в ноябре 1911 года «выслано 24 родственника Зелимхана вместе с семьями, после того как они не выполнили требование выдать или убить Зелимхана» - по донесению властей, эти люди ещё и «...агитировали среди прочего населения Хорочоя, что делать этого не следует»^[19].

25 мая 1919 года командующий Украинским фронтом РСФСР Антонов-Овсеенко, разоружая сёла, приказал армиям: «предварительно брать заложников из кулацких элементов»^[20]. 29 июня 1919 года центральный орган колониальной администрации Украины (ВУЦИК) узаконил «взятие заложников» постановлением о всеобщей мобилизации^[21], а 11 декабря 1919 года военный министр РСФСР Троцкий включил «систему заложников» в перечень средств, которыми армии, «вступающие в Украину», обязаны разоружать население^[22].

В Житомире за девять дней советской власти в марте 1919 года заложники сидели в тайной полиции «до уплаты контрибуции» - пока город не внесёт наложенную на него выплату; так записал уполномоченный Центрального комитета помощи пострадавшим от погромов Лившиц, отметив, что значительную часть арестованных «в виде заложников» составляли евреи^[23]. Так же было в Фастове: до уплаты наложенной на город контрибуции заложниками сидели евреи^[24]. Держала заложников и оккупационная тайная полиция в Киеве: глава советской колониальной администрации Украины Раковский писал Ленину 9 августа 1919 года, что после объявления «красного террора» из-за восстания Григорьева она расстреляла 30 заложников - бывших членов монархической организации «Союз русского народа», устраивавшей погромы, и царских чиновников; когда собрались расстрелять ещё 15 и Раковский с председателем украинской тайной полиции Лацисом проверили их биографии, опасными врагами оказались лишь двое^[25].

Вывоз заложников из Киева при эвакуации в конце августа 1919 года описала очевидица Катерина Коваль-Медзведская: «Взяты были на учёт врачи, инженеры, топографы, которых в последние дни, под угрозой расстрела, силой вывезли на Москву. Кроме того, сотнями были вывезены, как заложники, помещики и более крупные купцы»^[26].

В 1923-1924 годах Чеченский ревком сделал заложничество официальной практикой борьбы с «бандитизмом»: «Были приняты меры к взятию на учет всех имевшихся в Чечне преступников и введена практика взятия заложников из числа близких родственников скрывающихся бандитов»^[19].

Чтобы получить укрывавшегося в горах Чечни имама Нажмуддина Гоцинского, ОГПУ (политическая полиция, предшественница современной ФСБ) забрало из сёл стариков и держало их заложниками под угрозой уничтожения сёл артиллерией. Один из организаторов операции, секретарь Северо-Кавказского крайкома партии Микоян, описал это сам: «чтобы поймать его, чекисты пригласили к себе из сел, где он мог скрываться, стариков и, объявив их заложниками, предупредили, что если они не скажут, где находится Гоцинский, то разрушат села артиллерией, а их арестуют и предадут суду. Целые сутки уговаривали стариков, но все было безрезультатно. Тогда в этот район прислали самолет. Они страшно боялись самолета. Только после того, как по селу выпустили несколько снарядов с тем, чтобы без разрушения домов жители почувствовали его силу, старики сказали, в каком ущелье скрывается Гоцинский»^[27]. Слово «заложники» есть и в документах самой операции: 4 сентября 1925 года начальник Чеченского областного отдела ОГПУ Миронов доносил: «Доношу, население выдает Нажмудина. Сейчас веду переговоры с представителями. Дело ведется через отпущенных мною заложников... Пусть 15 часов появятся аэропланы, но не бьют. Для эффекта пусть прибудут штук 6—7»^[28]. Для Шароевского района счёт заложников известен по документам военного архива: историк А. Ю. Лашков пишет, что «командование военной группировки потребовало от населения Шароевского района сдать известного бандита Гоцинского. При этом 40 человек из числа почтенных стариков были взяты в заложники. Однако требование о сдаче Гоцинского в назначенный срок не было удовлетворено, поэтому войска прибегли к усиленным репрессиям. За два дня на район сбросили 22 пуда бомб [около 360 килограммов - как 22 мины современного 120-мм миномёта]»^[29]. Уцелевший спутник Гоцинского называет другое число и добавляет то, чего нет в советских бумагах: из разрушенного аула Хакмеды «было взято 105 заложников», а заложникам грозил расстрел - в его рассказе сказано: «о расстреле заложников в случае сопротивления писали в своих прокламациях большевики»^[30]. В инструкции о разоружении от 4 августа 1925 года, утверждённой руководителями операции, слова «заложники» нет - она разрешает только аресты «влиятельных лиц аула» как крайнюю меру: заложничество делалось сверх написанного, и его следы остались в донесениях исполнителей и мемуарах организатора.

Заложники значились отдельной учётной графой в итоговом докладе о карательной операции 1930 года: командующий оккупационными войсками Северо-Кавказского военного округа Белов доложил краевому комитету партии («крайком ВКП(б)») дословно: «Изъято по Чечне: активного контрреволюционного и бандитского элемента 122 чел., из них главарей — руководителей движения — 9, добровольно явилось главарей — 7, заложников — 35. Добровольно явившиеся рядовые участники не учтены, их сотни»^[31]. Историки Я. З. Ахмадов и Э. Х. Хасмагомадов цитируют эту строку доклада: среди арестованных в ходе операции - «руководителей повстанческого движения — 9, заложников — 35»^[19]. Чеченский историк А. Г. Авторханов, работавший в те годы в Чечне и писавший об этом в эмиграции, описал, зачем чекисты брали заложников и что их ждало: «К старой царской системе брать «аманатов» (заложников) для принуждения «бандитов» к сдаче чекисты прибегали постоянно, и в более широком масштабе», но «в истории советской Чечено-Ингушетии не было ни одного случая, чтобы при явке «бандита» были бы освобождены «аманаты»»; о судьбе тех и других Авторханов пишет: добровольно явившийся, «вопреки торжественному обещанию сохранить ему жизнь, – расстреливался, а «аманаты» ссылались в Сибирь, в том числе женщины и дети»^[32].