Переяславская рада (1654)

Московское царство использовало критическое положение Гетманщины, чтобы навязать формат подчинения, изначально отказавшись брать на себя симметричные обязательства. На требование казаков о взаимной присяге царский посол ответил отказом - по отчёту самого посольства, присягать за государя «такого никогда не бывало и не будет, и гетману даже говорить такого не подобает, ибо всякий подданный должен присягать своему государю»^[3]; Хмельницкому пришлось трижды за день 18 (8) января 1654 созывать раду, но Бутурлин, сославшись на самодержавный характер власти российского монарха, отказал и во второй раз^[1]. Сам «договор» не был двусторонним актом: «Оригиналы документов договора не сохранились. Известны только их копии и черновики»; украинская сторона подавала условия «в форме прошений-челобитных к царю», а «акты царского правительства имели форму „пожалований" со стороны царя»^[4] - письменные условия оформлены лишь в Москве в марте 1654 года.

Захват территорий соседнего государства преподносился населению Московского царства не как акт политической или военной экспансии, а как священная миссия защиты братьев по вере. Этот миф пережил века: еще в 1990 году Солженицын воспроизводил его дословно – «Возврат этих земель в Россию был всеми тогда осознаваем как ВОССОЕДИНЕНИЕ»^[5].

Москва с самого начала заложила асимметричный фундамент отношений, жестко обрезав международную субъектность автономии. Жалованная грамота царя Алексея (27 марта 1654) прямо ограничила внешние сношения гетмана: «А с турским салтаном и с польским королем без нашего царского величества указу ссылки не держать»^[2].