| ID | Название |
|---|---|
| T0113.001 | Законодательный запрет родного языка |
| T0113.002 | Исключение родного языка из делопроизводства |
В рамках лингвистической ассимиляции агрессоры могут на государственном уровне запрещать публичное использование языка коренного народа. Выпуск официальных указов, криминализация книгопечатания, запрет театральных постановок и публичных выступлений на родном языке лишают местное население легальных механизмов сохранения, трансляции и развития своей культуры.
Прямой указ правителя против самого языка местного населения в печати: тем же указом Петра I книги предписано сверять с московскими, «дабы никакой розни и особливаго наречия в оных не было»[1].
Массовое изъятие национальной учебной и духовной литературы: «в 1769 г. Св. Синодъ не только не разрѣшилъ печатанія южно-русскихъ букварей, но предписалъ отобрать уже находящіеся на рукахъ, такъ какъ буквари того времени разсматривались какъ церковныя книги»[2].
Секретный циркуляр Валуева цензурным комитетам (18 июля 1863), остановивший печать на родном языке: «пропуском же книг на малороссийском языке как духовного содержания, так учебных и вообще назначаемых для первоначального чтения народа, приостановиться»[3].
Тотальный законодательный запрет языка: «Не допускать ввоза в пределы империи… каких бы то ни было книг, издаваемых за границей на малорусском наречии»; «Воспретить равномерно всякие на том же наречии сценические представления, тексты к нотам и публичные чтения»[4].
Запрет языка в публичных выступлениях: на археологическом съезде в Киеве в 1899 году власти запретили учёным из австрийской Украины читать доклады на украинском языке - те демонстративно отказались от участия в заседаниях[5]. На открытии памятника Котляревскому в Полтаве 30–31 августа 1903 года галичанам разрешили выступать по-украински, но когда местные украинцы начали читать приветственный адрес, городской голова прервал чтение, сославшись на приказ министерства внутренних дел; лишь в 1906 году Сенат отменил запрет и «поставил на вид» министру «неправильность его действий»[5]. В 1904–1905 годах запрошенные Комитетом министров комиссии Киевского и Харьковского университетов и Академия наук высказались за отмену запретов украинского слова, однако указы 1876 и 1881 годов формально так и не были отменены[5].
Главнокомандующий белой армией Деникин в обращении «К населению Малороссии» ручался: «не будет никаких ограничений в отношении малорусского языка в печати»[6]. Запрет пришёл через три недели после захвата Киева и был устроен как система разрешений: по приказу начальника администрации белых генерала Май-Маевского «все киевские газеты и остальные повременные издания выходят не иначе, как с разрешения на то киевского губернатора», каждое издание прямо из типографии представляется прокурору и губернатору, действует «строгая предварительная военная цензура», а за отступление - штраф 20 000 рублей и полгода тюрьмы[7][8].
Украинской печати разрешений эта система не давала. Бюро информации при Совете обороны УССР сообщало из захваченного Киева: газеты белых - «Киевлянин» под редакцией Шульгина, «Эхо», «Вечерняя газета» «и ряд других листовок» - выходят ежедневно, но «в Киеве не выходит ни одна украинская газета», а «на улицах Киева совершенно не слышно украинской речи»[9]. Историки Института истории Украины подтверждают итог: при белых закрывались украинские газеты, а украинские книги забирали из магазинов[10]. Обещание не трогать украинское слово держалось ровно до входа белых в Киев.