Оккупационные и подконтрольные администрации

Оккупационная администрация метрополии ликвидировала самоуправление нохчи, силой подчинив их пришлой элите: историк Е. Н. Кушева констатирует, что в 1614 году царь Михаил Федорович повелел кабардинскому князю Сунчалею Янглычевичу Черкасскому «быть над Окопаны надо всеми... князем, судить и в ратном строенье и во всяких делах ведать»^[1].

Назначенная администрация принуждала коренное население к бесплатному труду: историк Е. Н. Кушева указывает, что кабардинский князь Сунчалей Янглычевич Черкасский заставлял подчиненных служилых окочан Терского города «изделия на него всякие делати, пашни пахати и сена косити»^[1]. Сама метрополия годами не оплачивала военную службу коренного населения: в отписке терского воеводы Петра Петровича Головина астраханскому воеводе Ивану Никитичу Одоевскому фиксируется, что они «служат де они государю царю... всякие государевы терские... службы... а государевым денежным и хлебным жалованьем не пожалованы десятый год»^[2].

Представители власти метрополии открыто отбирали собственность у населения нохчи, используя свое служебное положение: в своей челобитной царю Михаилу Федоровичу служилые окочане Терского города отчитывались, что кабардинский князь Сунчалей Янглычевич Черкасский «выбрав у нас насилством ис табуна 8 конев добрых, и сослал в Кабарду в кабаки свои»^[2][3].

Назначенная оккупационная администрация обращала коренное население в рабство: в поданной царю Михаилу Федоровичу челобитной служилых окочан Терского города указывалось, что кабардинский князь Сунчалей Янглычевич Черкасский «продал напрасно товарыщев наших окочан 4-х человек»^[2][3] и «взял в холопи жену и сослал ее в кабаки свои в Кабарду»^[2][3].

Назначенная оккупационная администрация применяла телесные наказания и незаконные аресты: в поданной царю Михаилу Федоровичу челобитной служилых окочан Терского города указывалось, что кабардинский князь Сунчалей Янглычевич Черкасский «велит нас в тюрьму сажати и кнутьем бити без твоего государева ведома и без вины»^[2][3].

Назначенная оккупационная администрация применяла незаконные аресты для подавления сопротивляющегося коренного населения: в поданной царю Михаилу Федоровичу челобитной служилых окочан Терского города указывалось, что кабардинский князь Сунчалей Янглычевич Черкасский «велит нас в тюрьму сажати и кнутьем бити без твоего государева ведома и без вины»^[2][3].

Оккупационная администрация насильно направляла подчиненных нохчи воевать против их собственных соотечественников: историк Е. Н. Кушева указывает в заголовке первичного документа на состоявшийся «поход терских ратных людей и терских окочан... против эндерейского владельца Салтан-Магмута и соединившихся с ним людей окоцких и мичкизских кабаков»^[3].

Оккупационная администрация обложила горные общества нохчи данью: в выписке из книги Приказной избы Терского города зафиксировано, что администрация направляла людей «в Мичкизы для государева ясаку»^[3].

Метрополия целенаправленно игнорировала официальные жалобы коренного населения на произвол назначенных правителей, лишая их права на защиту: составители академических сборников констатируют, что поданная царю Михаилу Федоровичу «Челобитная «окочан» не была удовлетворена»^[2].

Оккупационная администрация Терского города мобилизовала подчиненных союзников метрополии: в челобитной царю Михаилу Федоровичу кабардинский князь Шолох отчитывался, что «посылал меня... воевода Микита Дмитреевич Вельяминов с отцом моим на твою государеву службу... на твоих государевых непослушников на мичкиских людей, на их кабаки»^[3].

Оккупационная администрация Терского города направила вооруженные отряды, которые, как докладывали царю Михаилу Федоровичу кабардинский князь Сунчалей Янглычевич Черкасский и его сын кабардинский князь Шолох, совершили переход «через горы и горскими расселинами, непроходимыми месты»^[3] для подавления не подчинившихся обществ.

Оккупационная администрация Терского города целенаправленно организовала поход для силового наказания: в своей челобитной царю Михаилу Федоровичу кабардинский князь Шолох отчитывался, что терский воевода послал вооруженные отряды именно «на твоих государевых непослушников на мичкиских людей, на их кабаки»^[3].

В ходе карательного похода военные отряды полностью сожгли аулы: в челобитной царю Михаилу Федоровичу кабардинский князь Сунчалей Янглычевич Черкасский докладывал, что они «шибуцкие и калканские и ероханские и мичкиские многие кабаки повыжгли и совсем разорили»^[3].

Карательные отряды грабили и обращали население в рабство: в челобитной царю Михаилу Федоровичу кабардинский князь Сунчалей Янглычевич Черкасский отчитывался, что они аулы «совсем разорили и многой полон поймали»^[3].

Оккупационная администрация Терского города применяла массовое устрашающее насилие: в челобитной царю Михаилу Федоровичу кабардинский князь Сунчалей Янглычевич Черкасский докладывал, что военные отряды «шибуцкие и калканские и ероханские и мичкиские многие кабаки повыжгли и совсем разорили»^[3] и «многих лю[дей] побили»^[3].

Карательные отряды физически истребляли местное население: в челобитной царю Михаилу Федоровичу кабардинский князь Сунчалей Янглычевич Черкасский отчитывался, что в поселениях они «иных многих лю[дей] побили»^[3].

Под прямой военной угрозой горские общества вынужденно капитулировали: в челобитной царю Михаилу Федоровичу кабардинский князь Сунчалей Янглычевич Черкасский докладывал, что горцы «вину свою принесли... добили челом и шерть... дали»^[3].

В результате разорения поселений подчиненные общества выдали людей оккупационной администрации: в челобитной царю Михаилу Федоровичу кабардинский князь Сунчалей Янглычевич Черкасский фиксирует, что они «аманаты дали в Терской город»^[3].

Администрация метрополии не оплачивала принудительный труд и удерживала продовольствие на протяжении пяти лет: в памяти из Посольского приказа в приказ Казанского дворца фиксируется жалоба о том, что подчиненным окочанам Терского города «государева де им хлебново жалованья на прошлые годы на 125-й, и на 126-й, и на 127-й, и на 128-й, и на 129-й год не дано»^[3].

Оккупационная администрация целенаправленно истощала коренное население материально, заставляя нести принудительную службу за свой счет: в поданной царю Михаилу Федоровичу челобитной окоцкий мурза Кохостров Бийтемиров и служилые окочане Терского города докладывали, что из-за невыплаты жалованья они «стали безхлебны, от голоду и от всякие нужи в конец погибли и одолжали, государь, великим долгом и помираем з женишками и з детишка голодною смертью»^[3].

Представители метрополии конфисковали личное имущество погибшего делегата нохчи в государственную казну: в памяти из Посольского приказа в приказ Казанского дворца предписывалось расследовать гибель утонувшего окоцкого мурзы Кохострова Бийтемирова, а найденное «платье его и всякую рухлядь взяли в нашу казну»^[3].

Оккупационная администрация использовала физическую утрату документов для искусственного понижения социального статуса местных жителей ради их экономического обложения: в выписке Посольского приказа по челобитной царю Михаилу Федоровичу констатируется, что после того как «государева жаловальная грамота пропала», наследники погибшего делегата нохчи были лишены привилегий и «сверстаны во всем с окочаны, с пахотными людьми, и подводы и телеги с них емлют», тогда как ранее с них «никаких податей не имывано»^[3].

Оккупационная администрация принуждала подчиненных нохчи к участию в вооруженных конфликтах: в своей челобитной царю Михаилу Федоровичу окоцкий мурза Кохостров Бийтемиров и служилые окочане Терского города отчитывались, что «с твоими государевы непослушники бьемся мы, холопи твои государевы, не щадя голов своих, за себя, государя, кровь свою проливаем и головы свои складываем»^[3].

Оккупационная администрация и лояльные ей силы направляли подчиненных нохчи (окочан) для участия в вооруженных конфликтах, в том числе против их соотечественников: историк И. Х. Тхамокова констатирует, что в 1626 году воеводы послали в поход «окочан 252 человека»^[4][2], а в 1628 году во время вооруженного вторжения кабардинский мурза Коншов-мурза Битемрюков «ходил на этих «горских людей»... с «окочанами»»^[4].

Вооруженные отряды, лояльные метрополии, осуществляли вторжение на территории горных обществ нохчи для подавления их сопротивления: историк И. Х. Тхамокова указывает, что в 1628 году кабардинский мурза Коншов-мурза Битемрюков «ходил на этих «горских людей» вместе с «вольными» атаманами и казаками и с «окочанами»»^[4].

Оккупационная администрация требовала от горных обществ нохчи (шибутян) юридического закрепления подчиненного статуса: в отписке терских воевод Ивана Андреевича Дашкова и Богдана Герасимовича Приклонского в Посольский приказ зафиксирована информация о «присяге, данной шибутянами Лаварсаном Языевым и Затышкой Лаварсановым за 20 дворов в 1627 г.»^[3], с прямым предписанием, чтобы они «от государя отступны не были и были под государевою рукою в прямом холопстве»^[3].

Оккупационная администрация обложила горные общества нохчи (шибутян) ежегодной натуральной данью: в отписке терских воевод Ивана Андреевича Дашкова и Богдана Герасимовича Приклонского в Посольский приказ констатируется, что при оформлении подданства в 1627 году от горцев потребовали «ясак давати по кулю меду на год»^[3].

Оккупационная администрация раздавала привилегии и передавала лояльным предводителям нохчи власть над зависимыми людьми для переманивания их на свою сторону: в перечне дел Посольского приказа за 1645 год зафиксирована челобитная служилого окоцкого мурзы Чепана Кохострова царю Михаилу Федоровичу и докладная выписка центрального аппарата «о пожаловании его прибавкою к жалованью и владением узденями и «людьми» его брата мурзы Албира Кохострова»^[3].

Оккупационная администрация принудила горские общества нохчи к юридическому подчинению: в 1647 году под давлением терских воевод шибутяне «учинились под твоею государьскою высокою рукою в прямом холопстве... на куране шерть учинили»^[3], а мичкизские люди «со всею Мичкизскою землею под твоею государьскою высокою рукою в холопстве учинились... и на куране шертовали»^[3].

Оккупационная администрация использовала захват заложников из числа коренного населения для гарантии лояльности горных обществ нохчи: в отписке терского воеводы князя Венедикта Андреевича Оболенского с товарищами в Посольский приказ от 1647 года официально констатируется факт «дачи аманата в Терский город»^[3]; метрополия предписала воеводам «велеть у них взять аманатов родственных нарочитых людей»^[3], в результате чего горцы «аманата в Терской город дали доброго, Касу»^[3][1].

Оккупационная администрация направляла эмиссаров для сбора стратегических, демографических и экономических данных о горных обществах нохчи: в 1658 году центральный аппарат Посольского приказа предписал терским воеводам выяснить «много ли их и каковы люди... и какой у них бой... и что в их земле родитца, и какие есть ремесленые люди»^[3], во исполнение чего в 1659 году терские воеводы Мелентий Квашнин с товарищами «в Шибутцкую землю послали голову стрелецкого и велели ему в Шибуцкой земле досмотрить... городов, и мест»^[3], который в выписке в доклад Посольского приказа царю Алексею Михайловичу 1660 года доложил, что «го]родов у них и боев никаких нет»^[3].

Оккупационная администрация предпринимала попытки принудить независимые общества нохчи (шибутян) к юридическому подчинению: в выписке в доклад Посольского приказа царю Алексею Михайловичу 1660 года констатируется, что терские воеводы Мелентий Квашнин с товарищами послали военного эмиссара к горцам и велели ему их «к вере их привесть»^[3], однако попытка оказалась безуспешной, и он «Шибуцкие земли жителей к вере не при[ве]л»^[3].

Оккупационная администрация ставила задачу изъятия заложников у горных обществ нохчи (шибутян), однако попытка не увенчалась успехом: в 1658 году центральный аппарат Посольского приказа прямо предписал терским воеводам «велеть у них взять аманатов родственных нарочитых людей»^[3], после чего терские воеводы Мелентий Квашнин с товарищами приказали своему военному эмиссару «аманата на Терек взять»^[3], однако в выписке в доклад Посольского приказа царю Алексею Михайловичу 1660 года выдача новых заложников не зафиксирована, а лишь констатируется старый факт, что «на Терке у них [аманат есть]»^[3].

Оккупационная администрация Московского Царства поддерживала режим лишения подчиненных обществ нохчи (окочан) самостоятельности, официально закрепив передачу власти над ними новому лояльному метрополии феодалу: в 1661 году царь Алексей Михайлович издал жалованную грамоту кабардинскому князю Каспулату Муцаловичу Черкасскому, предписав ему «над окочаны и над черкасы, которые нам, великому государю, служат на Терке, быти князем, и их в ратном строенье и во всяких наших делех ведать и судить»^[3].

Центральная власть Московского Царства использовала назначенного правителя для юридического подчинения региона: в 1676 году Посольский приказ направил предписание кабардинскому князю Каспулату Муцаловичу Черкасскому о необходимости прибытия в Терский город «для приведения к присяге населения Северного Кавказа царям Ивану и Петру Алексеевичам»^[2].

Назначенная подконтрольная администрация направляла подчиненных нохчи (окочан) для участия в Крымских походах метрополии: в отписке кабардинского князя Каспулата Муцаловича Черкасского в Посольский приказ от 1675 года констатируется, что для похода в крымские улусы в его распоряжении находились «окоченям 190 человеком»^[2]; историк И. Х. Тхамокова дополняет, что в 1675 году в Крыму вместе с князем воевали отряды «с узденями, с новокрещенами и «окочанами»»^[4].

Оккупационная администрация направляла подчиненных нохчи (окочан) для участия в вооруженных конфликтах (Чигиринских походах) на территории Украины: историк И. Х. Тхамокова указывает, что в 1678 году кабардинский князь Каспулат Муцалович Черкасский (под чьей властью находились окочане) получил царскую грамоту «за то, что он участвовал в крымском и чигиринском походах»^[4]; в перечнях документов за 1678 год зафиксирована отписка чугуевского воеводы Ивана Рыхтарова в Разрядный приказ «о походе полка кн. Каспулата Муцаловича Черкасского под Чугуев»^[2]; а в 1679 году царь Федор Алексеевич издал указ в Посольский приказ «о несении его полком сторожевой службы в окрестностях Чугуева и Харькова»^[2].

Оккупационная администрация Московского Царства обложила общества нохчи дискриминационными сборами за внутреннее перемещение грузов: историк Ш. Б. Ахмадов подчеркивает, что «окочане (чеченцы-аккинцы), проживавшие в городе Терки должны были в обязательном порядке платить пошлину за различные товары и изделия, вывозимые ими на продажу к своим соотечественникам в Чечню и Ингушетию»^[5].

Оккупационная администрация Московского Царства осуществляла системный нелегальный произвол в отношении коренного населения: историк Ш. Б. Ахмадов констатирует, что «подкупность и взяточничество воевод, позволявших себе большие злоупотребления, - все это было явлением далеко не новым»^[5].

Сохранение надзора царских представителей над управленческим аппаратом гетманата: статьи «полностью сохраняли установленный ранее контроль царата над местным финансированием, функционированием административного аппарата»^[6]. При гетмане был учреждён институт царского резидента: «Первым Р[езидентом] ц[арским] стал стольник А.Измайлов, который в своей работе руководствовался официальными и тайными царскими статьями»; резидентам «дано право контролировать избрание и служебные назначения представителей старшины»^[6].

Оккупационная администрация Российской империи использовала религиозные предлоги для экспансии: историк Майкл Ходарковский (Michael Khodarkovsky) приводит меморандум генерал-губернатора П. С. Потемкина, который в 1784 году заявлял, что под предлогом возвращения в веру и отправки к горцам священников империя сможет пролить «свет божественного блаженства среди всех народов, рассеянных в горах»^[7].

Оккупационная администрация Российской империи принудительно переселила подчиненное коренное население: историк Я. З. Ахмадов фиксирует, что «Терский город к 1724 г. был срыт, а все его население, включая Окоцкую слободу, населенную выходцами из Чечни... было переведено в новую крепость»^[8].

Оккупационная администрация Российской империи взимала дискриминационные пошлины за перемещение товаров коренного населения: историк Я. З. Ахмадов цитирует таможенные книги, констатируя, что в 1726 году «с проезжего письма с терского жителя окоченина Курмана Богоматова... пошлин по указу 24 алтыни деньги взято»^[8].

Блокирование выборов нового лидера и создание гибридной администрации для ручного управления: «В состав Правления гетманского правительства входили царский резидент в Украине кн. А.Шаховской с двумя российскими чиновниками… а также генеральный обозный Я.Лизогуб с двумя украинскими старшинами»^[9] – формально равноправная коллегия, которую фактически возглавлял царский резидент.

Оккупационная администрация Российской империи покупала лояльность местной знати государственными выплатами: историк Я. З. Ахмадов констатирует, что по утверждению генерал-аншефа В. Я. Левашова старший чеченский князь Айдемир «был принят в российское подданство и ему было назначено постоянное царское жалованье»^[8], и в целом «Князья и их уздени стали даже получать денежное довольствие от российского правительства»^[8].

Оккупационная администрация Российской империи институционализировала систему удержания родственников местной элиты: историк Я. З. Ахмадов фиксирует, что «В 1735 г. в Кизляре уже содержалось два аманата из Чеченского владения: от Айдемира - Бардыхан, и от чеченского владельца Алисултана Казбулатова - Бамат»^[8].

Оккупационная администрация Российской империи продолжала физически удерживать родственников элиты нохчи: историк Я. З. Ахмадов фиксирует наличие документа за 1738 год, определенного как «Письмо чеченского владельца А. Бартыханова подполк. Бунину о своей верной службе России и с просьбой отпустить его сестру из Кизляра»^[8].

Оккупационная администрация Российской империи покупала лояльность представителей местной знати государственными выплатами: историк Я. З. Ахмадов фиксирует «наделение российским жалованьем 4 чеченских князей и их узденей»^[8].

Оккупационная администрация Российской империи навязывала коренному населению юридическое закрепление подчиненного статуса, используя их экономическую нужду и выставляя присягу жестким ультиматумом: историк Я. З. Ахмадов констатирует, что в 1747 году на просьбы горцев о переселении «было дано официальное согласие императорского двора («допустить и определить») с условием принятия горцами присяги российского подданства»^[8], а к отсутствующим «были посланы офицеры «для учинения присяги»»^[8]; аналогично в 1748 году, когда горные общества просили о подданстве, чтобы «с купечеством в город Кизляр... ездить под защищением было свободно»^[8], администрация «согласилась с этим предложением с условием непременного переселения «чебутлинцев» с гор в низовья Сунжи»^[8].

Оккупационная администрация Российской империи расширяла систему удержания родственников знати: историк Я. З. Ахмадов констатирует, что для контроля над территориями «в залог верности присяге русским властям выдаются аманаты»^[8].

Оккупационная администрация Российской империи лишала коренное население статуса легитимного противника, применяя инверсию смыслов: историк Я. З. Ахмадов констатирует, что законная оборона маркировалась криминальными терминами, и «Антиколониальные и антифеодальные выступления населения Чечни, именуемые в официальных документах 'шалостями', 'грабежами' и 'убийствами', воспринимались российским самодержавием как вызов и оскорбление»^[8], что служило формальным поводом для карательных действий.

Российская империя отняла у чеченцев нефтяные колодцы у крепости Грозной и 16 февраля 1845 года закрепила изъятие законом: параграф 154 «Положения о Кавказском линейном войске», утверждённого императором Николаем I, гласил: «в знак особого благоволения…в пользу войска предоставляется всемилостивейше пожалованный ему доход от нефтяных источников близ крепости Грозной»^[10]. До изъятия нефть кормила самих чеченцев - историк З. Х. Ибрагимова пишет по документам: в 1788 году чеченский владетель Казбулат «торговал и имел определённый доход с нефтяных колодцев, расположенных в его владениях»; моздокские казаки в прошении 1811 года вспоминали, как нефть «привозилась на продажу... и продавалась вольною ценою»; «Позднее, нефть была изъята у чеченцев и стала собственностью Кавказского линейного полка, который сдавал её в откуп»^[10]. За 57 лет откупной системы, с 1833 по 1890 год, войско получило 152 500 рублей серебром чистого дохода^[10][11].

Российская империя приказами по Терской области от 15 августа 1890 года и марта 1897 года запретила чеченским сельским обществам «входить ни в какие соглашения с горнопромышленниками» без разрешения правительства - «Виновных, в лице сельских должностных лиц привлекали к ответственности и в судах возбуждали иски по уничтожению заключённых договоров»^[10]. Основание запрета формулирует историк З. Х. Ибрагимова: «Аульные общества были лишены права сдавать в аренду нефтеносные участки - земля им предоставлялась не на правах собственности, а только в пользование с правом поверхностной разработки, недра её считались достоянием казны»^[10]. Когда министерство земледелия утвердило правила, позволявшие крестьянским общинам самим сдавать землю под разработку недр, начальник Терской области генерал Каханов в 1894 году «категорически возражал против распространения на чеченские земли» этих правил - и требовал, чтобы даже при признании прав общин приговор о сдаче земли утверждался начальником участка, а треть доходов шла «в уплату подымной подати надлежащих обществ»^[11]. Для казаков действовала обратная норма: с 1891 года при отходе недр в казну станицам полагалась замена земли или вознаграждение - «У чеченских обществ запасных земельных наделов государством предусмотрено не было. Тем более речь не шла о материальном поощрении»^[10].

Терское казачье войско Российской империи сдавало отнятые чеченские земли в аренду нефтяным компаниям и жило рентой с чужих недр: в 1899 году на войсковых землях добыто около 21,9 миллиона пудов нефти из 26,22 миллиона общей добычи, и только за этот год компании выплатили войску 631,8 тысячи рублей^[11]. Историки Я. З. Ахмадов и Э. Х. Хасмагомадов пишут: крупнейшим собственником нефтеносных участков оказалось именно войско, само разработку оно не вело, а обычные условия аренды составляли 150 рублей в год за десятину (десятина - чуть больше гектара) плюс «от 2 до 6 копеек с каждого пуда добытой нефти»^[11]. Историк З. Х. Ибрагимова фиксирует динамику: войсковые капиталы с 1877 по 1900 год выросли с 400 тысяч до 3 миллионов рублей - «Это было результатом получения доходов с нефтеносных земель»^[10]. Масштаб задал сам промысел: 27 августа 1895 года скважина №7 Ахвердова дала «фонтан невероятной силы, дававший до 1 млн пудов в сутки... Гул и запах нефти были слышны за 15 верст от месторождения»^[12].

1 апреля 1858 года «Положение об управлении Кавказской Армией» создало при Главном штабе особое отделение по горским народам - историк З. Х. Ибрагимова называет это «первым законодательным утверждением системы «военно-народного управления», фактически сложившейся по мере завоевания края»^[13]. В 1859 году, «в связи с реформой местной администрации и введением в действие Положения о Главном управлении наместника Кавказского», Госконтроль был «лишен возможности следить за деятельностью местных властей»: в составе Главного управления наместника учредили особый контрольный департамент, подотчётный не центральному ведомству, а самому начальнику Главного управления^[13]. 16 января 1860 года император Александр II утвердил положение, которым Левое крыло Кавказской линии (цепи имперских укреплений на земле нохчи) переименовано в Терскую область^[13]. 24 мая 1860 года Барятинский, наместник на Кавказе, приказал создать при Главном штабе Кавказской армии «Канцелярию по управлению кавказскими горцами» - позже она называлась «Кавказское горское управление», затем «Кавказское военно-народное управление»^[13]. 25 декабря 1860 года утверждены «временные штаты военно-народного управления Терской области»: область разделена на шесть округов - Кабардинский, Владикавказский, Чеченский, Кумыкский, Ичкеринский и Аргунский^[13].

Историки Я. З. Ахмадов и Э. Х. Хасмагомадов пишут: «в 1867 г. начальником Среднего военного отдела был назначен генерал-майор князь Туманов, а из восьми начальников горских округов шестеро являлись полковниками и двое - майорами»^[11]. Начальник Терской области соединял в одних руках гражданскую, военную и казачью власть и в отношении горцев мог, по тем же историкам, «по своей воле применить... оружие и поднять против них подчиненные ему войска и казаков, предавать горцев военному суду и в административном порядке высылать из области «нежелательные элементы»»^[11]. С сентября 1866 года наместник получил право замещать горцев на постах приставов (назначенных империей надзирателей) пришлыми офицерами - историк З. Х. Ибрагимова фиксирует итог: горцы в системе управления Терской области долгое время не могли подняться выше должности сельских старшин^[13]. Самих старшин власть подбирала и приводила к присяге на «беспрекословное исполнение... всех поручений и требований администрации»; выбора населению не оставляли - «Местное начальство не считало возможным предоставить даже право выбора аульных старшин, так как «не находило достаточных ручательств, чтобы оно не повлекло за собой важных неудобств в деле управления горцами»»^[13]. Судебную систему венчали те же офицеры: в 1862 году создан областной Главный народный суд, все члены которого назначались начальником области, а в 1870 году - окружные «Горские словесные суды» под председательством офицеров администрации; историки Я. З. Ахмадов и Э. Х. Хасмагомадов заключают: «Таким образом, созданная для горцев Терской области судебная система не только не выводилась из-под контроля военных властей, но, наоборот, прямо им подчинялась»^[11]. Положением 1895 года о сельских обществах право схода передано ограниченному числу «выборных», причём окружной начальник мог лишить «выборного» должности и распустить весь сельский сбор^[11].

Область делили заново в 1862, 1869, 1888 и 1899 годах^[13]. С 1 мая 1888 года Веденский и Аргунский округа влиты в Грозненский - по формуле, которую приводит историк З. Х. Ибрагимова, «чтобы оградить казачество от «разлагающего» влияния горцев»^[13]. Чеченские селения на правом берегу Терека, которые предполагалось передать Кизлярскому и Пятигорскому отделам, выделили в особый участок и временно оставили в ведении начальника Грозненского округа; горские округа делились на участки, а казачьи отделы - по признакам комплектования воинских частей, на сотни и полки^[13]. С 1 января 1899 года область перекроили ещё раз: четыре отдела - Пятигорский, Моздокский, Кизлярский, Сунженский - и четыре округа: Владикавказский, Хасав-Юртовский, Нальчикский, Грозненский^[13].

Крепость Грозная, заложенная генералом Ермоловым на Сунже 10 июня 1818 года^[10], в 1870 году стала городом Грозным^[11]. 21 марта 1888 года указом императора Александра III из названий округов Терской области стёрты имена народов: Чеченский округ переименован в Грозненский, Ингушский - в Назрановский, Кабардинский - в Нальчикский, Кумыкский - в Хасав-Юртовский, Военно-Осетинский - во Владикавказский^[13]. Округа, названные по живущим в них народам, получили имена имперских крепостей и слобод - карта управления перестала называть народы по имени.

С 1882 года «особо важные» дела, где обвиняемыми были горцы, передавались военно-полевому суду; в 1893 году с разрешения императора значительная часть уголовных дел горцев изъята из общегражданских судов - в чьё ведение перешли эти дела, источник не уточняет^[13]. Наказывать можно было и без суда: начальник области арестовывал горцев до одного месяца по личному усмотрению, на аульные общества налагал взыскания за укрывательство^[13]; 19 ноября 1893 года на Терскую область распространены правила административной высылки в Восточную Сибирь по обвинению или подозрению в краже лошадей и скота^[13], а по историкам Я. З. Ахмадову и Э. Х. Хасмагомадову решение об административной ссылке сроком до пяти лет принимал командующий Кавказской армией, и местом ссылки служил остров Чечень на Каспии^[11]. «Временное положение о мерах по удержанию туземного населения Терской области от хищничества» 1894 года — проект его представил на утверждение начальник Терской области генерал Каханов — по историку З. Х. Ибрагимовой, узаконило круговую поруку сельского общества за совершённые преступления^[13]; историки Я. З. Ахмадов и Э. Х. Хасмагомадов фиксируют механику: горские селения платили за угнанный скот, «если следы угнанного скота оказывались потерянными вблизи данного селения», причём «совершенно игнорировалась возможность того, что похитители могли быть и не горцами»^[11]. Коренным жителям запрещалось занимать должности пристава и начальника округа и быть мировыми судьями^[13]; положение 1888 года об управлении Терской и Кубанской областями установило, словами историка З. Х. Ибрагимовой, «узко-кастовое военно-казачье управление, без участия в нём не только представителей горских народов, но и не казачьего элемента... горцы ставились вне действия общих законов»^[13]. В 1890-х годах администрация отдельным распоряжением запретила казакам куначество с горцами (куначество - побратимство, институт дружбы домами)^[13]. Разделяли и по службе: «политическая неблагонадёжность» кавказских мусульман заставила власть отказаться от формирования из них строевых частей, и с 1886 года по распоряжению военного министра новобранцы из Терской области распределялись только в войска, стоявшие на Кавказе^[13]. Земства в области не вводились вовсе; внесённое в 1914 году в Государственную думу предложение о земских учреждениях в Терской области до революции принято не было^[13].

«Положение о видах на жительство» 1894 года закрепило сословное неравенство: дворяне, чиновники и купцы получали бессрочные паспортные книжки, приписанные к сельским обществам горцы - книжки на пять лет либо краткосрочные паспорта и билеты на отлучку^[13]. Действие режима историк З. Х. Ибрагимова формулирует по материалам области: «Терские горцы, в случае появления своего за Кубанью или в других частях Российской империи без паспортов, считались бродягами и злоумышленниками и как таковые наказывались»; она же пишет: «Паспортная система служила для администрации Терской области излюбленным средством стеснения даже хорошо ей известных лиц»^[13]. Внутри области действовал режим отлучек: разрешение отлучиться до месяца давал сельский старшина, на больший срок - начальник округа; самовольная отлучка наказывалась штрафом, арестом или общественными работами, а переселиться из одного общества в другое горец не мог без согласия двух сельских общин — той, которую покидал, и той, куда переходил^[11].

Ещё в 1880 году указом наместника из слободы Шатой высланы все горцы - «вследствие уменьшения русских в слободе» - с запретом впредь селиться^[13]. 14 мая 1893 года началось выселение горцев из городов и слободок области; запреты снимались поэтапно десятилетиями: для Грозного - 18 марта 1901 года, для слободы Воздвиженской - 27 февраля 1906 года, для Ведено и Шатоя - только 10 мая 1916 года^[13]. Отмену начальник области обосновывал не правами выселенных - он ходатайствовал об отмене закона 14 мая 1893 года как «служащего тормозом к обрусению племён»^[13]. Приказом от 26 августа 1898 года начальник гарнизона укрепления Шатой запретил вход в укрепление без билета - население трёх участков осталось без доступа к почтово-телеграфной конторе, сберегательной кассе и аптеке^[13].

17 августа 1884 года утверждено «Обязательное постановление о продаже, хранении и ношении боевого огнестрельного оружия в Кавказском крае»: боевые ружья - только по разрешительным свидетельствам полиции, продажа и покупка оружия армейского образца запрещены^[13]. 1 июля 1899 года постановление ужесточено: прежние свидетельства аннулированы, требовалось ежегодное переоформление, оружие без свидетельства изымалось и продавалось в доход казны^[13]. В 1892 году по распоряжению начальника Терской области конфисковывалось всё оружие, с которым горцы появлялись в русских населённых пунктах, включая привезённое на продажу; с 1893 года властям разрешены обыски оружия в домах^[13]. Историки Я. З. Ахмадов и Э. Х. Хасмагомадов фиксируют контраст: милиционеры-горцы на имперской службе носили оружие постоянно, «в отличие от простых горцев, которые не могли вооруженными появляться за пределами своих селений»^[11].

Историк З. Х. Ибрагимова пишет: административный аппарат в Чечне и Ингушетии с 1860-х годов «содержался в основном на средства, собираемые с народа»^[13]. В воинскую повинность горцев империя не верила - и обложила их взамен деньгами: законами 2 и 9 июня 1887 года для мусульман Терской области введён денежный сбор взамен воинской службы, размером «не превышал 22 копеек с «дыма»»^[13] («дым» - отдельный двор, домохозяйство)^[13]; историки Я. З. Ахмадов и Э. Х. Хасмагомадов подтверждают: «в 1887 г. российское правительство ввело для них специальный денежный сбор»^[11]. Дальше сборы только росли: «С 1887 по 1905 гг. сумма налогов выросла с 228,1 до 678,8 тыс. рублей, то есть увеличилась за эти годы почти в три раза», а подымная подать - налог с каждого двора - «в Терской области достигла в 90-х гг. до 70 коп. за десятину, а в это время во внутренних губерниях страны она была не более 17 коп., или в 4 раза меньше»^[13]. Сверх сбора сельские общества несли повинности: содержание старшины и правления, дорог, канав и караулов^[11].

Историки Я. З. Ахмадов и Э. Х. Хасмагомадов пишут: штрафные суммы расходовались на содержание ссыльных и секретной агентуры, а порой покрывали растраты чиновников - в 1893 году начальник Надтеречного участка поручик Томашевский растратил свыше 300 рублей, собранных с чеченских селений^[11]. Характер власти признал изнутри полковник Белик, назначенный в 1860 году первым начальником Чеченского округа; позднее он писал: в Чечне «господствует большей частию не закон, а произвол, часто основанный на недобросовестности начальника, и тем самым мы только поселяем в народе недоверие к себе, даже ненависть»^[11].

15 марта 1873 года утверждён герб Терской области: «В черном щите, серебряная волнообразная перевязь вправо. Императорский штандарт на золотом древке. Щит увенчан древней Царской Короной и окружен золотыми дубовыми листьями, соединенными Александровской лентой»^[13]. Смысл знака историк З. Х. Ибрагимова читает так: серебряная перевязь - это Терек, который долго был границей, а теперь «оба его берега были объединены Императорским штандартом, и Терек стал полностью российским - таков основной смысл этого герба»^[13]. Проект герба города Грозного выполнил Б. В. Кёне, чиновник герольдии: на лазоревом щите серебряная гора между двумя золотыми морскими лилиями, а в правой вольной части - герб Терской области^[13], так что городской знак нёс на себе имперский символ области. Землю метили и фигурой завоевателя. Первым памятником Ермолову в Грозном служила «заботливо сохраняемая землянка, в которой он жил при основании крепости Грозной»^[13], а позже у землянки встал бронзовый бюст генерала. Что значил этот знак, Ибрагимова формулирует так: бюст напоминал о самых трагических годах завоевания Кавказа и был символом драматической судьбы горских народов, а памятник генералу, «с варварской жестокостью истреблявшим целые народы во имя завоевания Кавказа», стал для чеченцев «своего рода «бельмом на глазу»»^[13]. Знак пережил империю: при советской власти памятник «с завидной периодичностью взрывали по ночам и так же по ночам восстанавливали»^[13].

По сводке историков Я. З. Ахмадова и Э. Х. Хасмагомадова, из 643 тысяч десятин (десятина - чуть больше гектара) равнинной и предгорной Чечни чеченским селениям оставлено 347 тысяч, казачьим станицам передано 222 тысячи - треть, офицерам-частным владельцам - 28 тысяч, укреплениям - 17 тысяч, казне - около 30 тысяч «запасных»^[11]. Тот же раздел ведомство описало само: Терское межевое управление, считая одну лишь плоскостную часть Большой и Малой Чечни (охват уже, чем равнинная и предгорная Чечня в своде историков), подытожило: «Вся плоскостная часть Большой и Малой Чечни, с прилегающим малочеченским лесом, составляет площадь 271086 десятин. Из неё разновременно отошло 6 казачьим станицам 650 десятин, Терскому казачьему войску 1560 десятин леса, пожаловано в частную собственность за заслуги отдельных лиц 8645 десятин, отдано городам и слободам 8266 десятин, 43 чеченским аулам наделено 234970 десятин, в ведении лесного ведомства состояло 16965 десятин. Таким образом, свободных земель нет…»^[10]. Леса конфискованы полностью: «в Чечне и Ингушетии царизм присвоил леса общей площадью 225,5 тысяч десятин (они стали «казенными») и еще 33,5 тысячи десятин по Сунже и ее притокам передал казачьему войску. Леса брались под вооруженную охрану, и несчастных крестьян, попавшихся на порубке леса, преследовали тяжелыми карами»^[11]. У горных аулов, по историку З. Х. Ибрагимовой, «было конфисковано в казну 50989 десятин пастбищ», а затем эти же пастбища переданы общинам «на условиях оброчного пользования»^[10]. Отнимали и расчищенное своими руками: в 1874 году в Веденском округе владельцам 250 десятин расчищенных из-под леса участков предложили присягнуть на Коране, что расчистка шла с разрешения обществ, - «во всем округе только Ш. Долатмурзиев, житель селения Белгатой, смог присягнуть... все остальные участки, владельцы которых к чести своей не рискнули дать ложную клятву, были признаны общественными»^[11]; после восстания 1877 года у жителей Дышни-Ведено отобраны 74 свидетельства на расчищенные участки «в качестве наказания, за поддержку восставших»^[10]. В 1888 году чеченские общества обратились с прошением к императору: строительные материалы и дрова они «вынуждены покупать у частных владельцев или у казны, а раньше пользовались ими бесплатно»^[10]. В 1891 году общество Владикавказской железной дороги получило концессию на ветвь от станции Беслан через Грозный на Петровск^[14]. 15 июня 1891 года Александр III именным указом министру путей сообщения предписал изъятие земель под трассу: «Разрѣшивъ сооруженіе Петровской желѣзной дороги, взамѣнъ ранѣе указаннаго направленія ея отъ Владикавказа до Петровска, по направленію отъ станціи Бесланъ... до Петровска, повелѣваемъ: 1) сдѣлать надлежащія распоряженія къ отчужденію... необходимыхъ для сей цѣли земель»^[15]. Полотно, станция и всё путевое хозяйство легли на земли, которые к тому времени числились за Терским казачьим войском и станицей Грозненской, - на ту самую плоскостную землю, что была отнята у чеченских аулов и передана войску: историки Я. З. Ахмадов и Э. Х. Хасмагомадов пишут, что «железнодорожное полотно (и, соответственно, станция и все путевое хозяйство) прошло по землям, принадлежавшим Терскому казачьему войску», а «грозненский городской вокзал был построен на земле станицы Грозненской»^[11]. Торг о цене шёл между дорогой, городом и казаками: городские власти потребовали «по 60 рублей за каждый квадратный сажень городских земель, отчуждаемых для возведения вокзала, локомотивного депо с мастерскими, товарной станции и подъездных путей», а казаки станицы Грозненской предложили строителям свой участок бесплатно - в расчёте, что вслед за станцией у них поднимутся нефтеперерабатывающие и другие предприятия^[11]. Деньги за отчуждение получали держатели захваченного, чеченские общества в этом расчёте не участвовали.

Станица Кахановская «была основана в 1860 г. на месте села Умахан-Юрт в излучине нижней Сунжи» и оказалась почти в окружении 14 чеченских сёл, которые приняли к себе выселенных умаханюртовцев^[10]. Шесть станиц Кизлярского отдела «располагались на землях изгнанного чеченского населения», а станица Барятинская, поставленная вплотную к крупному селу Старый Юрт, отняла у староюртовцев часть их земель^[10]. Всего на Сунженской линии, по подсчёту историка З. Х. Ибрагимовой, «горцы лишились 262946 дес. плоскостной земли»^[10].

Норма надела была расписана по сословию и происхождению: «казакам отводится по 30 десятин (десятина - чуть больше гектара) на душу, а туземцам не более 2-5 десятин»^[10]; разрыв закрепляли и общие правила наделения: по счёту газеты «Казачий вестник» за 1884 год, на который опирается историк З. Х. Ибрагимова, русские жители Кавказского края получали «по 24–30 десятин на душу земельного надела, тогда как туземцы по 12–18 десятин на дым, в среднем насчитывавший 5 мужчин» (дым - двор, домохозяйство)^[10]. В 1886 году в Грозненском округе «на многодетную чеченскую семью... в среднем приходилось 11 десятин земли, в то время как среднестатистическая казачья семья владела более чем 92 десятинами»^[11]. Приказом наместника №418 от 1863 года «право покупать у местного населения земельные участки получили русские офицеры и чиновники областной администрации»^[10] - рядовой чеченец покупателем той же категории земли быть не мог; правила 1 марта 1902 года учредили скупку частновладельческих земель «для надобностей Кавказских казачьих войск, на средства их капиталов»^[10].

Историки Я. З. Ахмадов и Э. Х. Хасмагомадов приводят сводку по материалам Кавказского военного округа (РГВИА, ф. 1300, оп. 7, д. 3) и работе А. И. Хасбулатова: «По данным 1877 г., в среднем на душу населения в Нагорной Чечне, включая Ичкерию с населением почти в 100 тысяч человек, приходилось по 0,3 десятины (десятина - чуть больше гектара) пахотной земли... такого фантастического безземелья, как в Нагорной Чечне, не знала ни одна область Российской империи»^[11]. В 1901 году на Чеченской равнине «на семью (обычно довольно многочисленную) приходилось от 7 до 14 десятин»^[10]. Счёт по бюджету семьи вела сама областная статистика: «Казачья семья имела от своего земельного надела валовой доход 918 рублей... и оставался излишек 140 рублей. Самая богатая чеченская семья на плоскости, по сведениям Терского областного статистического комитета (1903 г.), от земельного надела получала доход 262 рубля, расходуя на своё содержание 414 рублей, дефицит составлял 152 рубля»^[10].

В 1895 году казаки сдали в аренду 420 тысяч десятин (десятина - чуть больше гектара) «юртовых» земель, официальная арендная плата за которые составила свыше 140 тысяч рублей в год; сверх того в аренду шли «запасные» земли - до 65 тысяч десятин ежегодно^[11]. К 1913 году станицы сдавали 424 тысячи десятин войсковых земель и получали 806,5 тысячи рублей арендной платы, а основными арендаторами были чеченцы - до 77 процентов крестьянских хозяйств^[11]. Аренда стала такой массовой, что администрация Терской области забеспокоилась: историки Я. З. Ахмадов и Э. Х. Хасмагомадов пишут, что власти «всерьез опасались, что, арендуя одни и те же участки в течение многих лет, горцы могут, в конце концов, предъявить на них претензии», и, кроме того, стремились закрепить в области как можно больше «иногородних» крестьян, «а потому в конце XIX в. вышло распоряжение, запрещавшее казакам сдавать свою землю в аренду непосредственно горцам»^[11]. Пользование землёй, отнятой у чеченцев, было поставлено в зависимость от разрешения властей, а само это разрешение отзывалось, как только пользование грозило превратиться в право.

Запрет прямой сдачи земли горцам, введённый в конце XIX века, дал посредников: «Результатом данного решения стало появление большого числа посредников, через которых земля все же попадала к горцам, но уже по более высокой цене»^[11]. Кто на этом зарабатывал, называет историк З. Х. Ибрагимова: «Спекулятивная аренда получила широкое распространение, ею занимались и чины правительства и администрации и офицеры, бравшие в аренду большие площади по 10-15 копеек за десятину и сдающие их в субаренду горскому населению по цене, в несколько раз превосходившей первоначальную»^[10]. Разницу в цене клали в карман чиновники и офицеры той же администрации, которая землю и отобрала.

«Только в 1867 г. за разного рода «заслуги» было передано по Чечне в частное владение 8674 десятины (десятина - чуть больше гектара)» - по историку З. Х. Ибрагимовой, получили её 57 чеченцев, а инициатором раздач она называет наместника на Кавказе Барятинского^[10]; крупнейшие наделы получили чеченские владетельные фамилии - Таймазовы (6550 десятин), Бековичи-Черкасские (свыше 6350), Турловы, Эльдаровы; раздавали землю и русским офицерам - «полковник Ипполитов получил более 1 тысячи десятин земли в Аргунском округе»^[11]. Иерархия раздач была сословной: крупнейшим горским владельцам - «от 1 до 5 тыс. десятин, смотря «по степени значения и оказанных каждым услуг правительству»», лицам второй категории (горская знать при первой - русских дворянах) - до 1 тысячи^[10]. Землёй оплачивалась и низовая администрация: «сельские старшины получали по пять паев пахотных и сенокосных земель»^[11], аульные секретари - до 75 десятин^[13].

После расстрела у Шали империя потребовала от чеченских обществ выдать уцелевших. 26 января 1864 года Лорис-Меликов, начальник Терской области, собрал в крепости Грозной наибов и «почетных» жителей: историк З. Х. Ибрагимова пишет - он «объявил собравшимся чеченцам, что они обязаны выдать всех зикристов [последователей шейха Кунта-Хаджи]. Был назначен последний срок - 1 февраля, после чего начальник области пригрозил начать военные действия. Он также запретил исполнение зикристских обрядов»^[10]. Историки Я. З. Ахмадов и Э. Х. Хасмагомадов приводят требование дословно: «...способствовать восстановлению порядка, нарушенного зикристами...», и фиксируют запрет «громкого» зикра, за соблюдением которого должны были следить духовенство и сельские старшины^[11].

В операции Кундухова зимой 1860-1861 годов шли «7 сотен чеченской милиции» полковника Чермоева^[11]; Атаби-мулла Атаев, наиб Малой Чечни (в имперских документах - Атабай), в ноябре 1861 года сдался, по документу, «командиру Чеченского конно-иррегулярного дивизиона Вагапу Адуеву» - Адуеву, служившему империи в её чине^[11]. Против шейха Кунта-Хаджи власть мобилизовала лояльное духовенство: историки Я. З. Ахмадов и Э. Х. Хасмагомадов пишут - «были предприняты меры к тому, чтобы склонить наиболее видных представителей чеченского мусульманского духовенства открыто выступить против Кунта-Хаджи и проповедуемого им учения»^[11].

Старшина Шали Борщик Хамбулатов, организовавший отпор восставшим в апреле 1877 года, «был пожалован чином прапорщика милиции и годовым окладом в 600 рублей и получил пожизненную пенсию - 100 рублей в год»^[11]; историк А. И. Исмаилова называет пенсию «около 400 р. в год»^[16].

Российская империя по итогам «червленских совещаний» 1905-1906 годов установила механизм круговой денежной ответственности: штрафы с виновных, «а в случае их материальной несостоятельности - штрафные санкции переходили на сельское общество, к которому принадлежал виновный»^[11]. Старые Атаги за укрывательство земляка-абрека оштрафованы дважды - на 3, затем на 6 тысяч рублей; им же предписано в трёхдневный срок сдать «100 винтовок, две тысячи патронов и 500 кинжалов», выдать укрывавшихся в селе абреков Томаева и Хорсиева и «собрать средства на оборудование сельского полицейского участка телефонной связью»^[11]. Цацан-Юрт в 1908 году выплатил «контрибуцию» за несданное оружие - 7 тысяч рублей^[11]. В 1911 году приказом наместника со всего чеченского населения Грозненского и Веденского округов «взыскано 100 тысяч рублей» в возмещение пострадавшим «...во время нападения шайки Зелимхана»^[11].

Российская империя в 1911 году назначила в зоне действий Зелимхана «правительственных старшин» и поставила войска на содержание самих жителей: «В селения Харачой, Дышне-Ведено, Мехкеты, Завирхи, Хаттуни, Эшелхотой, Элистанджи, Таузень, Исти-Су, Майртуп, Хой, Ихарой, Ригахой, Макажой, Автуры и Варандинские хутора направлены на постой воинские команды»^[11]. Историки Я. З. Ахмадов и Э. Х. Хасмагомадов пишут об этой практике: «широко практиковалось направление в чеченские селения воинских подразделений, содержание которых тяжелым бременем ложилось на местных жителей»^[11].

Российская империя в 1911 году снесла чеченские хутора двух округов: «Был начат насильственный снос всех «самовольно» построенных (а иных здесь не было) хуторов в Веденском и Грозненском округах»^[11]; чеченские хутора «неоднократно сносились, в том числе и под предлогом «наказания» за укрывательство абреков»^[11].

В 1906 году начальник Веденского округа подполковник Добровольский, как пишут историки Я. З. Ахмадов и Э. Х. Хасмагомадов, «не нашел ничего более умного, как дать команду в Харачое хватать женщин-родственниц абрека Зелимхана»^[11]. «Осенью 1910 г. схвачена и выслана семья Зелимхана», а в ноябре 1911 года «выслано 24 родственника Зелимхана вместе с семьями, после того как они не выполнили требование выдать или убить Зелимхана» - по донесению властей, эти люди ещё и «...агитировали среди прочего населения Хорочоя, что делать этого не следует»^[11].

Российская империя к 1913 году арестовала и выслала из Терской области тысячи людей «по обвинению в укрывательстве абрека»^[11]. «В ходе подавления выступлений в горной части Чечни были высланы сотни крестьян из одного только Веденского округа. В результате большое количество семей лишились главных кормильцев и оказались на грани нищеты» - часть добычи Зелимхан тратил на поддержку семей высланных^[11].

Российская империя 24 октября 1905 года ввела военное положение «в Грозненском, Веденском и Хасав-Юртовском округах Терской области, т. е. во всей Чечне», а 23 декабря распространила его на всю область^[11]. Запрет оружия «относился исключительно к горцам и иногородним и не распространялся на казаков. Более того... наместник Кавказа распорядился бесплатно раздать казакам Терской области 10 тысяч однозарядных винтовок-берданок и миллион патронов»^[11]. 22 июня 1909 года военное положение отменено - но «в Терской области одновременно вводилось «состояние усиленной охраны»», распоряжения которого «фактически свели на «нет» демократические права и свободы, «дарованные» императорским указом от 17 октября 1905 г.»^[11].

Российская империя с 10 января 1906 года ввела в Терской области военно-полевые суды - им предавались «...лица, учинившие убийство, разбой, грабеж и нападение на часового или военный караул, а также вооруженное сопротивление властям и нападение на чинов войск и полиции и на всех вообще должностных лиц...»; за время работы этих судов, до 19 апреля 1907 года, на Кавказе к смертной казни приговорены 195 человек и ещё 47 осуждены на каторгу^[11].

Зачистка украинских институтов и преследование лидеров движения. Грушевский был «11 декабря 1914 арестован жандармерией в Киеве и обвинён в австрофильстве и причастности к созданию Легиона Украинских сечевых стрельцов. Отправлен в ссылку в Симбирск»^[17], затем переведен в Казань с запретом преподавания и лишен профессорского звания.

В мае 1916 года Российская империя мобилизовала в армию бастующих рабочих грозненских нефтепромыслов - тех, кто имел отсрочку от военной службы и участвовал в стачке. Историки Я. З. Ахмадов и Э. Х. Хасмагомадов пишут: «было издано распоряжение о немедленной мобилизации всех грозненских рабочих, имеющих отсрочку от военной службы и участвующих в стачке»^[11]. Стачка началась со спора о заработной плате: 12 мая рабочие вручили Совету съезда Терских нефтепромышленников письменные требования о её повышении в среднем на 50%, 21 мая в два часа дня по тревожным заводским гудкам промыслы встали, а 31 мая, пишут те же историки, «рабочие повсеместно начали возвращаться на работу»^[11]. Не хотели воевать и те, кого уже набрали: из полутора тысяч человек четвёртого набора «Дикой дивизии», проходивших подготовку в запасном полку, в боевые части прибыли только 553 - остальных военное командование вернуло на Кавказ «ввиду их «ненадежности»»^[11].

Российская империя с формирования Чеченского полка в 1914 году возложила его содержание на сами чеченские общества: полная экипировка каждого всадника обходилась в 300 рублей, и платили их не казна, а сельские общества, рекомендовавшие человека в полк. Историки Я. З. Ахмадов и Э. Х. Хасмагомадов пишут: «содержание национальных полков тяжелым бременем ложилось на крестьян-горцев»^[11]. Казённых средств не хватало и на остальное: новый конский состав, собранный для пополнения дивизии осенью 1916 года, был, как пишут те же историки, «весьма плох», и командование дивизии добивалось выделения средств на закупку лошадей^[11].

Российская империя 13 августа 1914 года перевела Терскую область на положение «чрезвычайной охраны» - имперский режим, отдававший жителей под внесудебные полномочия администрации, - а затем администрация области издала приказ «об охране спокойствия на предприятиях», по которому судьбу «нарушителей спокойствия» решали военные суды^[11]. Как это работало, видно по стачке мая 1916 года на грозненских промыслах: администрация ввела на промыслы вооружённых казаков, те арестовали 13 рабочих, и, как замечают историки Я. З. Ахмадов и Э. Х. Хасмагомадов, «все арестованные оказались мусульманами»^[11]. Ещё девятерых рабочих полиция арестовала в первый день стачки - за то, что они подали тревожные заводские гудки^[11].

Российская империя 16 августа 1914 года, через три дня после перевода Терской области на положение «чрезвычайной охраны», ввела в области временное положение о военной цензуре^[11][18].

Проведение альтернативного съезда в Харькове и создание подконтрольного Москве «Народного секретариата» для имитации внутренней борьбы: он был создан «как альтернатива Украинской Центральной Раде и Генеральному секретариату Украинской Центральной Рады» и «действовал в тесном контакте и под непосредственным руководством высших государственных и партийных институций советской России»^[19]. Съезд объявил Украину частью России. В резолюции о самоопределении Украины, принятой в Харькове 12(25) декабря 1917 года, съезд признал «Украинскую Республику как федеративную часть Российской Республики» и объявил «решительную борьбу пагубной для рабоче-крестьянских масс политике Центральной рады, раскрывая её буржуазный, контрреволюционный характер»^[20]. Свой мандат съезд выводил из решений Петрограда: по тексту резолюции, «принцип права наций на самоопределение, провозглашённый Февральской революцией, мог быть претворен в жизнь только благодаря Октябрьской революции, приведшей к созданию Рабоче-Крестьянского Правительства — Совета Народных Комиссаров»^[20]. Власть секретариата свелась к чужим декретам: он «объявил о свержении УЦР и о признании действительными лишь собственных постановлений. Ввёл в Украине декреты СНК России»^[19][21]. Москва держала своего человека и внутри правительства: народный секретарь по межнациональным делам Сергей Бакинский был одновременно «представителем РНК России»^[19]. Прямой надзор описывает историк Станислав Кульчицкий: «поскольку украинского партийного центра не существовало, Ленин поставил над харьковским правительством временного чрезвычайного комиссара» - им стал Георгий Орджоникидзе, работник центрального партийного аппарата^[22]. Журнал Истпарта КП(б)У «Летопись революции» писал в 1924 году: «Всеукраинское правительство представляло собой центр без периферии, штаб без армии, когда оно не имело ни территории, ни подчинённого ему населения, ни вооружённой силы»^[23].

Центральная советская власть России (ВЦИК) 1 июня 1919 года постановила провести «тесное объединение 1) военной организации и военного командования, 2) советов народного хозяйства, 3) железнодорожного управления и хозяйства, 4) финансов и 5) комиссариатов труда» России, Украины, Латвии, Литвы, Белоруссии и Крыма - «с тем, чтобы руководство указанными отраслями народной жизни было сосредоточено в руках единых коллегий». Постановление подписали председатель ВЦИК Калинин и секретарь Серебряков, а формулу независимости оно сохраняло дословно: объединение проводилось, «стоя вполне на почве признания независимости, свободы и самоопределения трудящихся масс Украины, Латвии, Литвы, Белоруссии и Крыма»^[24]. Хозяйство, железные дороги, финансы и труд Украины уходили под управление Москвы; независимость оставалась словом на бумаге.

Продовольственное ведомство в этот список не попало: глава правительства РСФСР Ленин подчинил его отдельно и втайне. 12 июня 1919 года он послал в Киев записку: продовольственное ведомство колониальной администрации Украины (УСРР) переходит под всероссийское и деньгами, и управлением - без объявления об этом; внизу записки стояла помета зашифровать подчёркнутое и передать немедленно, а 14 июня вопрос поставили на пленуме Центрального комитета большевистской партии^[25].

3 августа 1919 года генерал Май-Маевский, начальник администрации белых в Екатеринославской, Харьковской, Курской и Полтавской губерниях, издал в Харькове приказ № 22 и начал его так: «Объявляю основные положения, принятые Особым совещанием по вопросу об "украинских школах"». Первым пунктом шёл возврат: «Все школы, в которых до появления "украинских" властей преподавание велось на русском языке, а затем, по распоряжению украинской власти, языком преподавания был сделан малорусский язык, должны вернуться вновь к преподаванию на русском языке»^[26].

Историю и географию Украины приказ вычеркнул из программ: «Преподавание "украиноведения" (история и география Украины) упраздняется»^[26].

Через девять дней ту же норму подтвердил главнокомандующий: в обращении «К населению Малороссии» Деникин объявил русский язык государственным на всём пространстве России, оставив украинскому частные школы и первые годы начальной - «для облегчения учащимся усвоения первых зачатков знания»^[27]. В Киеве приказ № 22 применяли и осенью: в сводке советской стороны о положении в городе записано: «во всех школах вводится русский язык как государственный»^[28].

Главнокомандующий белой армией Деникин в обращении «К населению Малороссии» ручался: «не будет никаких ограничений в отношении малорусского языка в печати»^[27]. Запрет пришёл через три недели после захвата Киева и был устроен как система разрешений: по приказу начальника администрации белых генерала Май-Маевского «все киевские газеты и остальные повременные издания выходят не иначе, как с разрешения на то киевского губернатора», каждое издание прямо из типографии представляется прокурору и губернатору, действует «строгая предварительная военная цензура», а за отступление - штраф 20 000 рублей и полгода тюрьмы^[29][28].

Украинской печати разрешений эта система не давала. Бюро информации при Совете обороны УССР сообщало из захваченного Киева: газеты белых - «Киевлянин» под редакцией Шульгина, «Эхо», «Вечерняя газета» «и ряд других листовок» - выходят ежедневно, но «в Киеве не выходит ни одна украинская газета», а «на улицах Киева совершенно не слышно украинской речи»^[30]. Историки Института истории Украины подтверждают итог: при белых закрывались украинские газеты, а украинские книги забирали из магазинов^[17]. Обещание не трогать украинское слово держалось ровно до входа белых в Киев.

10 сентября 1919 года полковник Матвеев, временно возглавлявший администрацию белых в городе Николаеве, издал распоряжение: все союзы и товарищества, которые не подали свои уставы или не утверждены окружным судом, считаются закрытыми^[31]. Украинские просветительские общества, выросшие за годы революции без утверждения по дореволюционному порядку, попадали под это условие целиком: чтобы закрыть их, отдельного приказа не требовалось - именно так, формально нейтральным условием, белые и закрывали украинские общества. Историки Института истории Украины подтверждают итог: украинские учреждения при белых были ликвидированы, а на их месте заводились русские^[17].

28 ноября 1918 года Центральный комитет большевистской партии (ЦК РКП(б)) создал в российском Курске марионеточное правительство для Украины, назвавшее себя «Временным рабоче-крестьянским правительством Украины», - политическое прикрытие для вторжения войск советской России в Украину. Манифестом от 29 ноября оно объявило об установлении советской власти в Украине, а 29 января 1919 года было реорганизовано в Совет народных комиссаров УСРР по образцу российского^[32]. Указом от 3 декабря 1918 года - за месяц до захвата Харькова - это правительство завело собственную тайную полицию: Всеукраинскую чрезвычайную комиссию^[33].

Летом 1919 года Москва отобрала у созданной ширмы и её карательный аппарат. 11 июня 1919 года заместитель председателя украинской тайной полиции Шишков телеграфировал в ЦК РКП(б), что она организационно никак не связана с российской и что все местные комиссии в Украине подчиняются только украинской, а не московской^[34]. 22 июля 1919 года глава российской тайной полиции Дзержинский написал главе украинской Лацису, что дело украинской комиссии - проводить в Украине политику московского центра партии: «по отношению к нам Вы стали самостийником, стали такими объективно», а задача её - «быть проводником политики ЦК РКП [Центрального комитета Российской коммунистической партии] на Украине»^[35]. 13 августа 1919 года политбюро ЦК РКП(б) постановило распустить украинскую тайную полицию, слив её с российской, и поручило исполнение Петерсу; 14 августа политбюро украинского филиала партии (ЦК КП(б)У) подчинилось, а 16 августа Петерс был назначен представителем российской комиссии при колониальной администрации Украины (УСРР)^[36].

29 июня 1919 года центральный орган колониальной администрации Украины (ВУЦИК) постановил «произвести всеобщую мобилизацию рабочих и крестьян призывного возраста, начиная с 19 лет, а в прифронтовой полосе - с 18 лет», весь «нетрудовой элемент» с 18 до 45 лет привлечь в тыловое ополчение - захваченная Украина должна была воевать за захватчика, - и тем же постановлением объявил: «Всех противящихся проведению мобилизации признать врагами народа»; подписали его за председателя органа Полозов и секретарь Лапчинский^[37]. 26 июля 1919 года уполномоченный Совета обороны той же администрации Скрыпник, отчитываясь по Трипольскому району, где армия только что разбила поднявшихся крестьян, писал: «теперь остается мобилизация всего населения этого района» - мужчин поднявшихся сёл забирали в ту самую армию, которая их разбила^[38].

18 ноября 1919 года городская администрация белых в Николаеве распорядилась о предварительной цензуре печатных изданий^[39]. Так же было в Киеве: приказ начальника администрации белых генерала Май-Маевского подчинил все издания военной цензуре - выходить только с разрешения губернатора, каждый номер представлять прокурору^[29].

Начальник администрации белых в Екатеринославской, Харьковской, Курской и Полтавской губерниях генерал Май-Маевский приказом № 22 от 3 августа 1919 года вернул школы Украины к обязательному преподаванию на русском, а родному языку оставил место факультатива: «Преподавание малорусского языка и литературы допускается в качестве необязательных предметов на общих основаниях» - русский стал обязательным языком обучения, украинский изучался только по желанию^[26].

Начальник администрации белых в Екатеринославской, Харьковской, Курской и Полтавской губерниях генерал Май-Маевский приказом № 22 от 3 августа 1919 года отрезал украинскую школу от государственных денег: «Отпуск кредитов из казны на содержание учебных заведений с преподаванием на малорусском языке не допускается»; земствам - органам местного самоуправления - и городам он запретил открывать и поддерживать такие школы, а уже открытым позволил существовать лишь «при условии принятия их на содержание частными лицами и обществами». Учителям приказ закрыл и казённый статус: «право государственной службы» получали только преподаватели школ, признанных «укрепляющими идею единой русской государственности»^[26]. В Киеве той же осенью, по сводке советской стороны, «отпуск кредита школам на преподавание украинского языка прекращается»^[28].

Советская Россия поставила над Чечнёй невыборный чрезвычайный орган: 3 апреля 1920 года съезд в Грозном «провозгласил передачу всей власти Чеченскому революционному комитету из пяти человек»^[11]. Когда на выборах в Советы в июле 1920 года «подавляющее большинство мест в Советах получили... представители так называемых «кулацко-мульских и националистических элементов»», избранные Советы распускались - историки Я. З. Ахмадов и Э. Х. Хасмагомадов фиксируют: «крестьянские Советы за короткий срок распускались дважды (в августе 1921 и в июле 1922 г.) и вновь восстанавливалась власть ревкома»^[11]. Осенью 1920 года «Алдынский съезд был разогнан, а несколько грозненских партийных работников... арестованы» по распоряжению главы Кавказского бюро ЦК компартии Орджоникидзе^[11]. Горская АССР, оформившая автономию горцев, «просуществовала недолго и в 1924 г., выполнив по мысли партийного руководства свои задачи, прекратила свое существование»^[11].

В 1923-1924 годах Чеченский ревком сделал заложничество официальной практикой борьбы с «бандитизмом»: «Были приняты меры к взятию на учет всех имевшихся в Чечне преступников и введена практика взятия заложников из числа близких родственников скрывающихся бандитов»^[11].

Советская Россия дала шариатским судам официальный статус и отняла его через месяц: учредительный съезд Советов Горской республики в апреле 1921 года постановил ввести шариатское судоустройство (шариат - исламское право) - историки Я. З. Ахмадов и Э. Х. Хасмагомадов называют это «явной (и временной) уступкой мусульманскому духовенству Чечни и Ингушетии»: «Уже в мае 1921 г. ЦИК ГАССР своим постановлением лишил шариатские суды финансирования из государственного бюджета и поддержки государственных органов»^[11].

Организация безальтернативных «Народных сборов» под контролем оккупационных войск для юридического оформления захвата: «27 октября во Львове Народное собрание Западной Украины 1939 приняло Декларацию о воссоединении Западной Украины с Украинской ССР, а 1 ноября ВС СССР принял закон о включении Западной Украины в составе УССР в СССР»^[40].

Применение грубой силы партийным активом против активистов Руха: при попытке рухивцев установить крест на могиле расстрелянных под Базаром «активистов в село не впустили» «с помощью кагэбистов и провокаций о „бандеровских" намерениях руховцев», одних участников «вытащили из машины, избили, а флаги изорвали в клочья», а роль «протестующих селян» играли переодетые: «на самом деле это были компартактивисты из ближних районов»^[41]. Политзаключенный Василь Овсиенко попал в больницу: «отколотили меня коммунисты под Базаром 17 ноября»^[42].

Имитация народной воли под военной оккупацией: сперва массовка «сил самообороны», затем фиктивный референдум. Генеральная Ассамблея ООН постановила, что референдум 16 марта 2014 года «не был санкционирован Украиной» и, «не имея законной силы, не может быть основой для какого-либо изменения статуса Автономной Республики Крым или города Севастополя»^[43]. Картинку народного порыва обеспечивала митинговая и «добровольческая» массовка, за которой стояли российские военные, - это Путин признал 17 апреля 2014 года: «за спиной сил самообороны Крыма, конечно, встали наши военнослужащие»^[44].

Массовые незаконные задержания и похищения мирных граждан на оккупированных территориях: «вооруженные группы продолжали совершать похищения, подвергать людей физическим и психологическим пыткам, жестокому обращению», причем «людей похищали с целью получения выкупа, для принудительного труда и для обмена на бойцов, захваченных украинскими властями»^[45].

Систематическое применение пыток и физического насилия к гражданским лицам за проукраинскую позицию: ООН фиксировала, что «вооруженные группы продолжали совершать похищения, подвергать людей физическим и психологическим пыткам, жестокому обращению, а также совершать другие серьезные нарушения прав человека»^[45]. Похищенных активисток Автомайдана держали в подвале, где их «предположительно, несколько раз избивали со связанными руками», а волосы отрезали в наказание^[46].

Физическое устранение легитимных представителей местной власти, оказывавших сопротивление оккупации: «изуродованное тело Владимира Рыбака, члена партии „Батькивщина" и депутата городского совета Горловки (Донецкая область), было найдено близ села Райгородок», причем «Рыбак был похищен 17 апреля пророссийскими силами после проукраинского собрания в Горловке. Затем его пытали и убили»^[46].

Привлечение к боевым действиям российских неонацистских группировок (таких как ДРГ «Русич» под командованием А. Мильчакова), главари которых открыто призывали к немотивированному садистскому насилию над гражданскими («Режь бомжей, щенков и детей!»)^[47].

Целенаправленное возвращение захваченным городам и улицам старых советских или имперских названий (в частности, переименование Бахмута в Артемовск) для стирания украинской национальной памяти и визуальной интеграции в пространство РФ.

Искусственное изменение демографического состава населения на оккупированных территориях (например, в разрушенном Мариуполе) путем стимулирования переезда граждан РФ и массовой скупки ими жилья на фоне выдавливания коренных жителей.

Российские оккупационные администрации с апреля 2022 года метили захваченные территории имперскими знаками - в камне и в бумаге. В Херсонской области до вторжения было демонтировано более 110 памятников Ленину и практически ни одного не осталось; после оккупации захватчики поставили десять новых: первый в Геническе в апреле 2022 года - первый памятник Ленину на территории Украины после 2014 года, - а в конце того же месяца монумент вернули на постамент у горсовета в Новой Каховке^[48]. В Мариуполе 5 мая 2022 года открыли памятник женщине с красным флагом, а церемонию опубликовал в своём телеграм-канале секретарь генсовета «Единой России» Андрей Турчак; площади Воинов-Освободителей, названной в честь освобождавших город от нацистов, оккупанты вернули советское имя «площадь Ленинского комсомола»^[49]. Параллельно оккупационная администрация обклеивала территорию баннерами: в Херсоне и Новой Каховке висели русскоязычные щиты «Россия здесь навсегда!», «Херсон - навеки с Россией», «Херсон - русский город», и для них купили за двадцать центов на фотостоке снимок украинского фотографа Анны Пасичник - её сын Ярослав с подругой в вышиванках на рапсовом поле Киевщины, - дорисовав за спинами детей российский флаг^[50]. В Балаклее на Харьковщине оккупанты заклеили городской баннер: сначала повесили поверх «Україна і Росія "едины"», затем плакат с триколором и надписью «Мы с Россией один народ!». 10 сентября 2022 года украинские военные сорвали триколор - а под ним открылись строки Шевченко, простоявшие под оккупацией всё это время: «Борітеся - поборете! Вам Бог помагає! За вас правда, за вас слава, і воля святая!»^[51]. Знаки продержались до деоккупации: 11 ноября 2022 года плакат «Россия здесь навсегда» в освобождённой Белозерке Херсонской области сорвали местные жители - видео опубликовал телеграм-канал «Николаевский Ванек»^[52].