СССР

Советский Союз 9 мая 1924 года секретным постановлением Президиума ЦИК дал ОГПУ «право внесудебной расправы в отношении бандитов и их пособников, а именно: высылка из данной местности, заключение в концентрационный лагерь на срок до 3-х лет и применение высшей меры наказания - расстрел», а республикам предписал объявлять местности «неблагополучными по бандитизму», где органы ГПУ «вправе решать по своему усмотрению любое дело о бандитизме»^[1]. Чеченские власти уже в том же мае телеграфировали в центр: «Санкционируйте создание трибунала или политической тройки»^[2]. Заработавшие тройки «в составе работника прокуратуры, ГПУ и первого партийного руководителя, — как правило, выносили приговоры заочно — по представленным документам, часто даже не допрашивая обвиняемого. Об участии в процессе защиты не могло быть и речи»^[3].

Целенаправленное физическое уничтожение национальной культурной элиты. Официальный разворот закрепило постановление ЦК ВКП(б) и Совнаркома «О хлебозаготовках на Украине, Северном Кавказе и в Западной области» от 14 декабря 1932 года за подписями Сталина и Молотова: украинизация объявлена проведённой «механически», что, по тексту постановления, «облегчило буржуазно-националистическим элементам, петлюровцам и проч. создание своих легальных прикрытий, своих контрреволюционных ячеек и организаций»^[4]. Термин «расстрелянное возрождение» и означает «репрессивн[ую] политик[у] коммунистической Москвы, направленн[ую] на физическое уничтожение украинской интеллектуальной элиты 1920—30-х гг. (шире — всей национально сознательной украинской интеллигенции) и табуирование её творческих достижений»^[5].

Принудительное введение языка метрополии в школы: постановление СНК СССР и ЦК ВКП(б) от 13 марта 1938 года № 324 «Об обязательном изучении русского языка в школах национальных республик и областей» предписало «ввести преподавание русского языка, как предмета изучения в школах национальных республик и областей, с 1-го сентября 1938 г.» - со II класса во всех нерусских начальных школах и с III класса в неполных средних и средних^[6].

Использование Договора об образовании СССР (декабрь 1922 г.) для формального декларирования союза равноправных республик, маскирующего окончательную централизацию власти в Москве^[7].

Изъятие у УССР контроля над внешней политикой, армией, внешней торговлей, транспортом и связью через Конституцию СССР 1924 года с передачей их в ведение союзных наркоматов^[8].

31 июля 1925 года Реввоенсовет СССР объяснил готовящуюся операцию свойствами целого народа - в приказе сказано: «Чеченская область является очагом уголовного бандитизма, распространяемого на соседние с Чечней районы... В массе своей чеченцы склонны к бандитизму, как к главному источнику легкой наживы, чему способствует наличие большого количества оружия. Нагорная Чечня является убежищем для наиболее закоренелых врагов Советской власти»^[2]. Ярлык из приказа перешёл в рабочую номенклатуру операции: инструкция от 4 августа 1925 года, утверждённая командующим Северо-Кавказским военным округом Уборевичем, членом Реввоенсовета округа Володиным и полномочным представителем ОГПУ (политической полиции, предшественницы современной ФСБ) по краю Евдокимовым, ставит людей в один ряд с винтовками и «изымает» их одним глаголом - пункт 8 инструкции гласит: «В случае выполнения условий сдачи оружия поголовный обыск не производится, а только изымается бандитский и порочный элемент»^[9]. Так преступность объявлена свойством народа, а его люди - «элементом», подлежащим изъятию.

31 июля 1925 года Реввоенсовет СССР приказом, обосновывавшим операцию по разоружению Чечни, объявил чеченцев неспособными к правильному хозяйству: «Предоставленные после революции на плоскости богатые земельные угодья чеченцы полностью не используют, ведут отсталыми формами свое сельское хозяйство, не трудолюбивы»^[2]. Обвинение стоит в военном приказе как одно из оснований для ввода войск: земельные угодья народу «предоставила» сама власть, его способ хозяйствовать она же объявила отсталым, а вывод из этой оценки - войсковая операция. Историк Т. У. Эльбуздукаева, публикующая приказ, приводит и его продолжение: назрели «политические признаки» - усталость населения от войны и требование борьбы с «бандитизмом»^[2] - то есть даже по логике документа воевать предстояло не с хозяйственной отсталостью, но именно она поставлена в обоснование.

Войсковую операцию с артобстрелами документы её штаба описали как принесение мира: «Основные задачи Особых оперативных групп ОГПУ при операции в Чеченской Автономной области», утверждённые полномочным представителем ОГПУ (политической полиции, предшественницы современной ФСБ) по краю Евдокимовым, командующим Северо-Кавказским военным округом Уборевичем и членом Реввоенсовета округа Володиным, открываются словами о том, что массовая операция «в конечном своем результате должна принести общее умиротворение Чечне и создать соответствующую обстановку для мирного советско-хозяйственного строительства области»^[9]. Ту же рамку предписывалось произносить вслух в каждом ауле: по инструкции о разоружении от 4 августа 1925 года представители власти, войдя в окружённое войсками село, объявляли сходу цель прихода - «изъятие оружия в видах обеспечения чеченской властью нормальной трудовой жизни трудящегося населения», а артобстрелу в этой рамке дано имя: «предупредительный огонь, как мера воздействия»^[9]. Организатор операции, секретарь Северо-Кавказского крайкома партии Микоян, довёл эту картину до итоговой формулы в мемуарах: «Это была блестящая операция без всякого кровопролития»^[10] - в той же главе он сам описывает чеченских стариков, взятых чекистами в заложники, и обстрел чеченского села войсками СССР.

25 августа 1925 года СССР ввёл войска в Чеченскую автономную область, чтобы отобрать оружие у жителей; операцию вели армия и ОГПУ (политическая полиция, предшественница современной ФСБ) под общим руководством командующего Северо-Кавказским военным округом Уборевича и полномочного представителя ОГПУ по краю Евдокимова^[2]. Историки Я. З. Ахмадов и Э. Х. Хасмагомадов пишут о силах, собранных против чеченских сёл: «Всего к участию в ней были привлечены около семи тысяч красноармейцев при 240 пулеметах и 24 [артиллерийских] орудиях. Кроме того, в распоряжении командующего операцией находилось два авиационных отряда и бронепоезд. В тактическом отношении войска, а также оперативные группы ГПУ, были разбиты на семь группировок»^[3]. Историк Т. У. Эльбуздукаева приводит по военным документам другой счёт: 6183 красноармейца при 137 станковых и 102 лёгких пулемётах, 14 горных и 10 лёгких [артиллерийских] орудиях, и сверх того 341 сотрудник ОГПУ, собранный со всего Северного Кавказа^[2]. Один из организаторов операции, секретарь Северо-Кавказского крайкома партии Микоян, вспоминал, что «Договорились направить в Чечню "на учения" две дивизии. В ходе учений предусматривались общение с населением, вечера самодеятельности, концерты, сближение с местной молодежью, что должно было еще больше укрепить доверие к Советской власти»^[10]; ту же легенду разбрасывали с воздуха - в рассказе уцелевшего спутника имама Нажмуддина Гоцинского, напечатанном в 1936 году в варшавском журнале «Северный Кавказ», сказано: «Для успокоения населения с аэропланов разбрасывались прокламации, в которых писалось, что происходят обыкновенные маневры и жителей просят не беспокоиться и сидеть по домам»^[11]. Руководителя самой Чечни - председателя Чеченского ЦИКа (высшего органа власти автономной области) Эльдарханова - о подготовке не известили: «Центр и органы ОГПУ не посчитали нужным проинформировать о готовящейся акции даже председателя Чеченского ЦИКа Т. Эльдарханова. Скопление войск в Грозном было объяснено предстоящими маневрами»^[2]. При этом инструкция о разоружении от 4 августа 1925 года вписала Чеченский ЦИК в каждый шаг исполнения: его представители вместе с командованием входят в окружённый аул и созывают сход, заседают в комиссиях по приёму оружия, обязаны давать характеристики районов, а после «всех перечисленных мер воздействия» получают полномочия распускать сельские исполкомы и ставить ревкомы^[9]. Ещё до ввода войск ОГПУ описало каждое село: историк Е. Ф. Жупикова приводит - «Органы ОГПУ собрали сведения о наиболее влиятельных муллах и шейхах, о почетных стариках, о проводниках, без которых невозможно было проникнуть в горы»^[12]; на каждый населённый пункт завели анкету с числом жителей и дворов, составом населения по тайпам (родам) и количеством оружия, которое планировали изъять^[9].

За три недели операции, с 25 августа по 12 сентября 1925 года, войска СССР забрали у жителей Чечни 25299 винтовок, 4319 револьверов и пистолетов, пулемёт и около 80 тысяч патронов^[3]; ОГПУ (политическая полиция, предшественница современной ФСБ) доложило Сталину округлённо: «В Чечне во время операции изъято 24000 винтовок, 4000 револьверов, около 70000 патронов, 2 пулемета»^[13], а секретарь Северо-Кавказского крайкома партии Микоян, один из организаторов операции, в мемуарах насчитал «более 30 тыс. винтовок, более 10 пулеметов»^[10]. По оценке историка Е. Ф. Жупиковой, изъятое составило «примерно 75% имевшегося у населения до начала операции и примерно половину оружия, изъятого во всех горских областях»^[12]. По инструкции о разоружении от 4 августа 1925 года жителям объявляли «точная цифра подлежащего изъятию огнестрельного оружия и припасов к нему», взятая из анкет ОГПУ, и давали на сдачу не больше двух часов^[9]; Микоян описывает ту же разнарядку словами «предъявят каждому селу требование сдать все оружие в том количестве, которое было известно по агентурным данным»^[10]. Отбирать оружие начали ещё до ввода войск, разделив жителей списками: у занесённых в списки «порочного элемента» и их родственников «оружие местные ревкомы отбирали, а у остальных жителей регистрировали»^[12]. Отдать оружие без обстрела просили сами жители: в начале сентября 1925 года делегаты Гойтинского общества Ески Карлагов, Хату Добриев и Джаби Отгаев обратились в Реввоенсовет округа с просьбой: «Теперь при разоружении, которое мы считаем правильным мы просим принять это во внимание и ходатайствуем сделать исключением допустив добровольную сдачу оружия без принятия репрессивных мер»; ответ пришёл телеграммой «весьма срочной» за подписями командующего Северо-Кавказским военным округом Уборевича, члена Реввоенсовета округа Володина и полномочного представителя ОГПУ по краю Евдокимова: «Революционные заслуги селения Гойты Красная Армия хорошо знает. Сдача оружия должна быть произведена добровольно 9 сентября с доставкой оружия Грозный. Необходимое оружие для самообороны аулу Гойты будет оставлено»^[14].

Целью артиллерии и авиации зачастую становились не военные объекты, а жилые населённые пункты целиком: инструкция от 4 августа 1925 года, утверждённая командующим Северо-Кавказским военным округом Уборевичем, членом Реввоенсовета округа Володиным и полномочным представителем ОГПУ (политической полиции, предшественницы современной ФСБ) по краю Евдокимовым, предписывала - «Если население аула в установленный срок целиком не выполнит требования о сдаче оружия или выполнит частично, то командование отрядом, в качестве угрозы, открывает артиллерийский огонь (а за отсутствием артиллерии-пулеметный) в течении 10 минут на высокие разрывы и полу-поражения», и добавляла: «в зависимости от обстановки предупредительный огонь, как мера воздействия, может открываться и несколько раз»^[9]; ни военного объекта, ни цели внутри села документ не называет вовсе. Из 242 разоружённых селений 101 попало под ружейно-пулемётный и артиллерийский обстрел, 16 - под удары с воздуха^[3]; по подсчёту историка Е. Ф. Жупиковой, «На 16 аулов, где скрывались руководители повстанцев, было сброшено 104 пудовых бомбы [около 1,7 тонны]»^[12]. Пудовая авиабомба - это около 16 килограммов, вес мины современного 120-мм миномёта; в среднем на аул пришлось по шесть-семь таких бомб. Авиацией распоряжался начальник ВВС округа Петрожицкий, и историк Т. У. Эльбуздукаева перечисляет цели поимённо: «В ходе проведения операции самолеты 3-го, а с 6 сентября — и 5-го авиационных отрядов наносили авиаудары по аулам Зумсой, Дай, Тагир Хой, Акки Боуги, Ошни, Химой, Нижелой, Рагехой, Урус-Мартан и Ножай-Юрт»^[2]. Как выглядел «предупредительный огонь» в одном ауле, видно из донесения по Ачхой-Мартану 25 августа 1925 года: «по аулу было выпущено 15 шрапнелей сперва на высокий разрыв четыре затем на поражение. После того, как было ранено две чеченки, жители начали отдавать оружие»^[15]. Историк А. Ю. Лашков пишет об ударе по аулу Дай: «Первоначально из-за сильного тумана авиаудару ошибочно подверглось соседнее селение Чубахкимерой»^[16].

По сопротивляющимся сёлам войска шли рейдами с поголовными обысками и арестами. Инструкция о массовых обысках, изданная к операции штабом ОГПУ (политической полиции, предшественницы современной ФСБ), велела оцеплять дома, задерживать и обыскивать всех, кто в них находится, а об арестах говорит пунктами 7 и 8: «Все противодействующие в той или иной мере успешному проведению массовой операции привлекаются к ответственности и арестовываются», «Злостные укрыватели оружия арестовываются»; о взятом при обыске тот же документ говорит: «При обысках и арестах забирается только лишь вся переписка в том числе и переписка на арабском языке, а также всё найденное при обыске оружие»^[9]. Информационный отдел ОГПУ подытожил операцию в «Обзоре политического состояния СССР за сентябрь 1925 г.» с грифом «Совершенно секретно» словами «С нашей стороны потери 20 человек»^[13], а об убитых и раненых в обстрелянных и разбомблённых аулах не сообщил ничего. Счёт потерь за всю операцию историки Я. З. Ахмадов и Э. Х. Хасмагомадов приводят по журнальной публикации 1995 года: шесть убитых мирных жителей, 30 раненых, ещё 12 убитых отнесены к «бандитам», при потерях самих войск в пять человек убитыми и девять ранеными^[3].

Разоружая Чечню, войска СССР разрушали сёла, не выполнившие ультиматум, вплоть до полного сноса: аул Хакмеды - свыше 300 дворов - уничтожен целиком, в ауле Дай разрушено 20 домов, Урус-Мартан трое суток стоял под артиллерийским огнём и авиаударами. Уцелевший спутник имама Нажмуддина Гоцинского - духовного главы сопротивления в Дагестане и Чечне, за которым войска шли в горы, - рассказывал в 1936 году в варшавском журнале «Северный Кавказ»: «Затем огонь был перенесен на ближайшие аулы, из которых аул Хакмеды (свыше 300 дворов) был совершенно разрушен»^[11]. Аул Дай, центр сопротивления пятого боевого участка, историк А. Ю. Лашков описывает по документам военного архива: «От обстрела и бомбометаний аул Дай существенно пострадал: 20 домов оказались разрушенными, были немногочисленные человеческие жертвы»^[16]. Историки Я. З. Ахмадов и Э. Х. Хасмагомадов пишут: «...аул Урус-Мартан подвергался артобстрелу и авиаударам трое суток, аул Дай бомбили трижды, два дня артиллерия обстреливала аулы общества Зумсой»^[3].

Ещё до операции сельские сходы вместе с ревкомами (невыборными комитетами, поставленными вместо избранных Советов, - кампания C1176) составляли списки «порочного элемента» - жителей, замеченных в грабежах; историк Е. Ф. Жупикова пишет: «Они и их родственники несли материальную ответственность за все случаи хищений на территории Чечни»^[12] - родственники платили за чужие кражи по факту родства и записи в списке. Выйти из списка можно было только присягой с обязательством доносить: «Если "порочный элемент" приносил присягу в том, что в течение года не будет грабить и будет доносить на воров, его из списка исключали»^[12]. Когда войска дошли до гор, той же категорией считали разрушенное: по итогу бомбардировок 16 аулов «взорвали 119 домов "порочного элемента"»^[12]; историки Я. З. Ахмадов и Э. Х. Хасмагомадов подтверждают число - «взорвано 119 домов»^[3]: дом взрывали за то, что его хозяин значился в списке.

Чтобы получить укрывавшегося в горах Чечни имама Нажмуддина Гоцинского, ОГПУ (политическая полиция, предшественница современной ФСБ) забрало из сёл стариков и держало их заложниками под угрозой уничтожения сёл артиллерией. Один из организаторов операции, секретарь Северо-Кавказского крайкома партии Микоян, описал это сам: «чтобы поймать его, чекисты пригласили к себе из сел, где он мог скрываться, стариков и, объявив их заложниками, предупредили, что если они не скажут, где находится Гоцинский, то разрушат села артиллерией, а их арестуют и предадут суду. Целые сутки уговаривали стариков, но все было безрезультатно. Тогда в этот район прислали самолет. Они страшно боялись самолета. Только после того, как по селу выпустили несколько снарядов с тем, чтобы без разрушения домов жители почувствовали его силу, старики сказали, в каком ущелье скрывается Гоцинский»^[10]. Слово «заложники» есть и в документах самой операции: 4 сентября 1925 года начальник Чеченского областного отдела ОГПУ Миронов доносил: «Доношу, население выдает Нажмудина. Сейчас веду переговоры с представителями. Дело ведется через отпущенных мною заложников... Пусть 15 часов появятся аэропланы, но не бьют. Для эффекта пусть прибудут штук 6—7»^[14]. Для Шароевского района счёт заложников известен по документам военного архива: историк А. Ю. Лашков пишет, что «командование военной группировки потребовало от населения Шароевского района сдать известного бандита Гоцинского. При этом 40 человек из числа почтенных стариков были взяты в заложники. Однако требование о сдаче Гоцинского в назначенный срок не было удовлетворено, поэтому войска прибегли к усиленным репрессиям. За два дня на район сбросили 22 пуда бомб [около 360 килограммов - как 22 мины современного 120-мм миномёта]»^[16]. Уцелевший спутник Гоцинского называет другое число и добавляет то, чего нет в советских бумагах: из разрушенного аула Хакмеды «было взято 105 заложников», а заложникам грозил расстрел - в его рассказе сказано: «о расстреле заложников в случае сопротивления писали в своих прокламациях большевики»^[11]. В инструкции о разоружении от 4 августа 1925 года, утверждённой руководителями операции, слова «заложники» нет - она разрешает только аресты «влиятельных лиц аула» как крайнюю меру: заложничество делалось сверх написанного, и его следы остались в донесениях исполнителей и мемуарах организатора.

8 сентября 1925 года советская авиация сбросила на Ножай-Юрт восемь пудовых - по 16 килограммов, как мина современного 120-мм миномёта - бомб, чтобы принудить село выдать бывшего начальника окружной милиции Гибертиева^[17]. Так же принуждали Урус-Мартан: историк А. Ю. Лашков пишет, что после артиллерийского огня и бомбовых ударов «руководство Урус-Мартана пошло на уступки и выдало бандитов 9 сентября»^[16]. О представителях местной власти инструкция о массовых обысках, изданная к операции штабом ОГПУ (политической полиции, предшественницы современной ФСБ), говорит: они привлекаются к изъятию как «обязанные указать жилища лиц, подлежащих изъятию, а также тех лиц (родственников и проч.), где подлежащее изъятию лицо может укрываться»^[9] - исполнителем изъятия делали саму общину. Цену этого требования называет историк Е. Ф. Жупикова: «В силу горского обычая гостеприимства, население Чечни, даже если оно враждебно относилось к руководителям повстанцев и главарям бандитов, не могло выдать их властям. Нарушение обычая опозорило бы горца на много поколений и грозило бы кровной местью его роду со стороны выданного им человека»^[12].

За два месяца операции 1925 года СССР арестовал и расстрелял лидеров сопротивления Чечни и Дагестана. Имама Нажмуддина Гоцинского, духовного главу сопротивления в Дагестане и Чечне, ОГПУ (политическая полиция, предшественница современной ФСБ) арестовало 5 сентября 1925 года. Место его укрытия выдали под угрозой обстрела сёл старики-заложники Шароевского района. В тот же день командующий Северо-Кавказским военным округом Уборевич, полномочный представитель ОГПУ по краю Евдокимов и член Реввоенсовета округа Володин доложили в Москву: «Операция в Шароевском районе закончилась удачно. После 5 дней репрессий, агентурной работы сегодня в 14 часов через самолеты получено донесение, что Гоцинский взят»^[16]; арестовала его оперативная группа ГПУ под командованием М. Ушаева^[3]. Историк Т. У. Эльбуздукаева пишет: «В срочном порядке Н. Гоцинский был вывезен в Ростов-на-Дону, где 15 октября 1925 г. был приговорен к расстрелу»^[2]. Аресты предусмотрены и инструкцией о разоружении от 4 августа 1925 года - она допускает: «производство арестов влиятельных лиц аула, реакционно настроенных», с оговоркой прибегать к этой мере «как к крайней, с соблюдением максимального такта»^[9]. Под обстрелом сдавались и невиновные: историки Я. З. Ахмадов и Э. Х. Хасмагомадов пишут, что в Урус-Мартане «после артиллерийских и авиационных обстрелов селения, сдались властям шейхи Солса-хаджи Яндаров и Билу-хаджи Гайтаев, вскоре, кстати, отпущенные вследствие полной невиновности»^[3].

Инструкция о массовых обысках, изданная к операции штабом ОГПУ (политической полиции, предшественницы современной ФСБ), устанавливает, что арестованные до окончания следствия сосредотачиваются при штабах районных групп ОГПУ, а о дальнейшем пункт 19 говорит: «Порядок ведения следствия и дальнейшего направления арестованного предусматривается в положении о тройках по внесудебному разбирательству дел»^[9]. «Основные задачи Особых оперативных групп ОГПУ», утверждённые полномочным представителем ОГПУ по краю Евдокимовым, командующим Северо-Кавказским военным округом Уборевичем и членом Реввоенсовета округа Володиным, включают тот же порядок прямо в перечень задач: «Изъятие контрреволюционного, бандитского и прочего преступного антисоветского элемента... учет такового, ведение следствия и внесудебного разбирательства дел по ним и транспортирование их по месту назначения»^[9]. Через этот порядок прошли 183 арестованных из более чем трёхсот взятых в ходе операции - следствие по ним закончилось внесудебным расстрелом^[3]. Право внесудебной расправы ОГПУ получило годом раньше - секретным постановлением Президиума ЦИК от 9 мая 1924 года (кампания C1176); инструкция операции применила его к арестованным.

СССР расстрелял почти всех арестованных в ходе операции 1925 года - людей, уже находившихся в руках войск и ОГПУ (политической полиции, предшественницы современной ФСБ). Историки Я. З. Ахмадов и Э. Х. Хасмагомадов пишут: «Общее число арестованных превысило 300 человек. Из общего числа арестованных 105 человек были расстреляны на месте, в отношении 183 человек было открыто следствие, также закончившееся внесудебным расстрелом, 21 человек выслан»^[3]. «Активных» среди них даже собственный счёт ОГПУ находил немного: в обзоре, поданном Сталину, названы 50 «активных бандитов и видных контрреволюционных деятелей», при том что «Всего арестовано 400 бандитов и им содействовавших элементов»^[13] - расстреливали в основном не лидеров, а рядовых задержанных, чья вина не устанавливалась никаким судом. Так убили и главного пленника операции: имама Нажмуддина Гоцинского - духовного главу сопротивления в Дагестане и Чечне, задержанного 5 сентября 1925 года и приговорённого в Ростове-на-Дону, - расстреляли, по слову горца-эмигранта, писавшего в парижском журнале «Прометей» в 1930 году, «Il fut fusillé sans jugement dans les souterrains du Guépéou de Rostov» - без суда, в подвалах ГПУ в Ростове^[18].

«Кулаком» колонизаторы называли крестьянина, которого посчитали «зажиточным». В Чечне чиновники записывали человека в «кулаки» без суда, а следом колонизатор отбирал у него права. Историки Я. З. Ахмадов и Э. Х. Хасмагомадов пишут: «Для ограничения политического влияния кулачества применялась такая мера, как лишение (временное или постоянное) избирательных прав. В 1926 г. от участия в выборах, таким образом, было отстранено 1,3% избирателей, а в 1927 г. — уже 4,5%»^[3]. В докладе об обследовании партийной организации Чеченской автономной области, отправленном 7-9 марта 1931 года во Всероссийский центральный исполнительный комитет - высший орган оккупационной власти РСФСР, сказано: «Лишенцев [лишенных избирательного права] в перевыборную кампанию 1928/29 г. было 11 279 чел., в среднем 6,8 % по области, по некоторым селениям округов процент доходил до 30, а в Галанчожском округе до 40 %»^[19]. Руководство краевого комитета партии («Северо-Кавказский крайком ВКП(б)») в январе 1930 года готовило постановление о выселении крестьянских семей и записало в проекте: «выселению подлежат исключительно лишенные избирательных прав, а также и кулаки, случайно не лишенные избирательных прав»^[20]. Чиновники составляли списки «кулаков» наугад, и партийный надзор это признавал. Председатель Северо-Кавказской краевой контрольной комиссии Ларин докладывал в феврале 1930 года: в Автурах и Шали «из 18 хозяйств, числившихся по списку индивидуального обложения [повышенного налога], 4 хозяйства оказались совершенно не кулацкими: одно бедняцкое и три середняцких»; в Курчалое в «кулацкий список» внесли 12 бедняцких и 7 середняцких хозяйств, а 89 хозяйств, которые колонизатор сам же числил зажиточными в своих налоговых списках, в «кулацкий список» не попали^[21]. Ларин назвал и цель «хлебных заданий» - норм зерна, которые колонизатор приказывал аулам сдать ему: «Цель была благая: внести этими заданиями расслоение в горные аулы, а получилось как раз обратное»^[21]. Крестьян, записанных в «кулаки» и середняки, колонизатор судил за несдачу зерна и неуплату налогов - и даже имперские суды в этих делах вины не находили: по подсчёту Ларина, 40% закончились по сути оправданием. До ноября 1929 года «рассмотрено было дел на кулаков 265, а на середняков 132»; из 265 дел на «кулаков» «оправдано было 30 и условно осуждено 26», ещё 58 человек получили принудительные работы, и такие приговоры Ларин тоже причислил к оправданиям: «было оправдано 40%»^[21]. Империя проверяла даже свои сельские советы - органы, которые она насадила в аулах вместо чеченского самоуправления, - и исключала из них чеченцев с «неправильным» прошлым. Ларин докладывал: «В 5-ти горных округах установлено в составе сельсоветов 215 человек явно чуждого элемента. Там и кулаки, и торговцы, и бывшие старшины, и бывшие полицейские, и бывшие бандиты, и духовенство»; резолюцию областной конференции партии, объявившую «полное очищение от чуждых и кулацких элементов состава сельсоветов», он поправлял: «Мягко выражаясь, это было сказано неосторожно»^[21]. Историки Я. З. Ахмадов и Э. Х. Хасмагомадов пишут: «Если в 1928 г. по всей Чечне было репрессировано 62 кулака, то через год число репрессированных достигло 356 человек... В результате этих репрессий на конец 1931 г. в Чечне количество кулацких хозяйств сократилось по сравнению с 1929 г. в три раза»^[3]. Командующий оккупационными войсками Северо-Кавказского военного округа Белов, воевавший против восставших чеченцев, в докладе краевому комитету партии называл среди причин восстания «неправильное лишение избирательных прав середняков, а в ряде случаев и бедняков», в Итум-Калинском округе ставшее массовым^[19].

Колонизатор законодательно запретил чеченские суды и установил свою судебную систему. До 1927 года шариатские суды - суды по исламскому праву - были судебной системой чеченского народа и разбирали все его дела: уголовные, земельные, трудовые и семейные. Оккупационная власть сперва признала чеченский суд: в апреле 1921 года съезд Советов Горской республики - советской автономии, в которую империя тогда включила Чечню, - постановил признать шариатское судоустройство. Историки Я. З. Ахмадов и Э. Х. Хасмагомадов называют это «явной (и временной) уступкой мусульманскому духовенству»^[3]. Уже через месяц, в мае 1921 года, руководство той же республики лишило шариатские суды бюджетных денег и поддержки своих органов^[3]. Но суды работать продолжали. В декабре 1925 года руководство партии в Чечне взялось их дискредитировать, и, как пишут историки Я. З. Ахмадов и Э. Х. Хасмагомадов, эта попытка «полностью провалилась»^[3]. А в 1927 году «шариатские суды были волевым усилием ограничены в своих правах по прямому требованию прокурора Верховного Суда СССР... Из их компетенции были изъяты уголовные, земельные дела и трудовые споры, прекращено государственное финансирование, а советским органам прямо запрещалось обращаться в шариатские суды»^[3]. На их место колонизатор ставил свои органы: историк К. Г. Дендиев пишет, что в Чеченской автономной области «вводится общесоюзная судебная система с последующей отменой шариатского судопроизводства»^[22]. Несмотря на это, Чеченцы предпочитали решать спорные дела в своих судах. Председатель Северо-Кавказской краевой контрольной комиссии Ларин докладывал в феврале 1930 года, что в Урус-Мартановском округе «земельные споры разрешаются не в судебно-земельных комиссиях», а у аульских стариков, о влиянии которых он говорил: «в более или менее значительной степени еще не подорвано»^[21]. В декабре 1929 года восставшие в Беное учредили свой орган власти и отправили требования в Москву. Четвёртым пунктом там стояло: «Упразднить «народные» суды, введенные по приказу сверху, и восстановить шариатские органы правосудия», пятым - «Прекратить вмешательство региональных руководителей и деятелей центральных органов власти во внутренние дела «Чеченской Автономной области» и восстановить полномочия политических решений Чеченского съезда»^[22].

Колонизатор отбирал у чеченских священнослужителей пожертвования прихожан и закрывал их храмы. Осенью 1929 года в Гойтах колонизаторы отбирали мечеть за невыполненное «хлебное задание» - норму сдачи зерна империи; об этом говорил предводитель восстания в Шали Шита Истамулов: «Смотрите, какое безобразие творят в Гойтах; объявили пока хлеб не выполните, на это время отберем мечеть. Куда же это дело годится, когда у чеченского народа отбирают его последнюю веру…»^[22]. Историки Я. З. Ахмадов и Э. Х. Хасмагомадов пишут, что в 1929 году в Надтеречном районе «начинается эксперимент по отстранению мулл от распределения добровольных пожертвований мусульман в пользу бедных и духовенства — закята» - империя передала раздачу своим комитетам крестьянской взаимопомощи^[3]. Колонизатор уничтожил большую часть мечетей Чечни - счёт до и после у историка К. Г. Дендиева: до российской революции в Чечне было «2675 мечетей, 60 тыс. мюридов [учеников шейхов], членов различных религиозных организаций, 38 шейхов, 850 мулл и 140 духовных школ», - а счёт середины 1937 года: «401 мечеть, не считая кубовых [малых квартальных]», при которых «работали 406 мулл»^[22]. Командующий оккупационными войсками Северо-Кавказского военного округа Белов в докладе командования округа краевому комитету партии («Северо-Кавказский крайком ВКП(б)») об итогах войсковой операции весны 1930 года назвал закрытие мечетей по приказам колонизаторов среди причин, по которым чеченские аулы поднялись с оружием^[19].

Запретительными актами 1925-1929 годов российский колонизатор уничтожал детские школы чеченского народа. Хьуьжар - начальная школа при мечети: мулла (священнослужитель) или кадий (судья по исламскому праву) учил детей читать Коран, писать по-арабски и считать; разрешения на открытие не требовалось, школа жила на деньги родителей и пожертвования верующих^[23]. Такая школа стояла почти в каждом селении, и другой у народа не было. Историки Я. З. Ахмадов и Э. Х. Хасмагомадов пишут: «Буквально при каждой мечети действовали школы, обучавшие арабскому языку и письменности, а также основам арифметики»^[3]; о первых советских годах: «если духовные школы при мечетях существовали в подавляющем большинстве селений, то светскую школу еще предстояло создать заново, так как немногочисленные «горские» школы, существовавшие в Терской области до революции, закрылись»^[3]. Министерства внутренних дел и просвещения РСФСР секретной инструкцией о преподавании мусульманского вероучения от 21 августа 1925 года разрешили преподавать мусульманское вероучение «только в мечетях» и «исключительно лицам, достигшим 14-ти летнего возраста», с отдельным разрешением местного имперского органа на каждый случай и со сведениями о каждом учителе - вплоть до сословия до революции; за преподаванием общеобразовательных предметов под видом вероучения министерства велели следить и не допускать его^[24]. Для школы, которая брала детей и учила их письму и счёту, это был запрет работать. Чеченцы не подчинились и строили школы дальше. Председатель краевой комиссии, обследовавшей Чеченскую область, Нагаев в секретной докладной записке в президиум Северо-Кавказского краевого исполнительного комитета от 4 августа 1928 года привёл учёт: на 1 января 1927 года в Чечне было 138 арабских школ с 2068 учениками, на 1 января 1928 года - 180 школ с тремя тысячами учеников, при 105 советских школах; рост арабских школ Нагаев назвал «самым серьезным политическим вопросом»^[19]. Чеченцы срывали и силовые закрытия - Я. З. Ахмадов и Э. Х. Хасмагомадов пишут: «попытки силой закрывать школы при мечетях вызывали протесты населения, сопровождавшиеся часто отказом строить советские школы, как это имело место в аулах Гудермес и Ачхой-Мартан»^[3]. Высший орган оккупационной власти и правительство РСФСР постановлением «О религиозных объединениях» от 8 апреля 1929 года запретили религиозным объединениям детские собрания, группы и кружки «по обучению религии» и постановили: «Не допускается преподавание каких бы то ни было религиозных вероучений в государственных, общественных и частных учебных и воспитательных заведениях»^[25]. Вытеснить хьуьжар сразу не удалось: к маю 1930 года в Чечне и Ингушетии ещё действовали 168 религиозных школ^[3]. На место хьуьжар СССР ставил свою школу и переводил её на русский язык - Я. З. Ахмадов и Э. Х. Хасмагомадов пишут: «Если в 1928/29 учебном году на родном языке в Чечне обучалось 79,8% всех учащихся детей, то в 1930/31-м уже только половина»^[3]. Историк К. Г. Дендиев ставит закрытие духовных школ в один ряд с обложением мулл подоходным налогом, отменой шариатских судов и передачей мечетей «под хозяйственные нужды»^[22]; колонизатор передал и закят - пожертвования мусульман, на которые школа жила, - от мулл своим комитетам в 1929 году.

СССР отбирал у чеченских крестьян скот и землю. За один год принудительного сведения хозяйств в колхозы («коллективизации») Чечня потеряла 184 тысячи голов скота. В докладе об обследовании партийной организации Чеченской автономной области, отправленном 7-9 марта 1931 года во Всероссийский центральный исполнительный комитет (ВЦИК) - высший орган оккупационной власти РСФСР, приведена таблица областной статистики: всего скота в области в 1929 году - 993 200 голов, в 1930-м - 809 063. В докладе признано: «Наметившийся в 1929 г. прирост поголовья скота по всем видам в 1930 г. не нашел своего применения, а наоборот, произошло значительное снижение поголовья, не коснувшееся только лошадей»^[19] - и там же названа причина: снижение произошло «главным образом весной 1930 г., когда кулачество, оказывая бешеное сопротивление росту колхозного строительства, хищнически уничтожало скот»^[19]. Так колонизаторы описали действия крестьян: люди резали собственный скот, лишь бы не отдавать его в колхозы. Историки Я. З. Ахмадов и Э. Х. Хасмагомадов оценивают потерю ещё выше: «Вынужденные вступать в колхоз, крестьяне стремились укрыть от обобществления хотя бы часть своего хозяйства, а если это не удавалось, просто избавлялись от него. Так, коллективизация сопровождалась резким сокращением поголовья скота — за один только 1930 г. оно сократилось в Чечне почти на 300 тысяч голов»^[3]. Центральный комитет партии («ЦК ВКП(б)») тоже признал, что скот забирали силой: в постановлении «О принудительном обобществлении скота» от 26 марта 1932 года он записал, что «в ряде районов наблюдается практика обобществления коров и мелкого скота у отдельных колхозников фактически принудительными способами», и потребовал такие попытки «пресечь»^[26]. Колонизатор забирал у нохчи и землю. При переделе, который россияне называли «землеустройством», пишут Я. З. Ахмадов и Э. Х. Хасмагомадов, «в Веденском, Итум-Калинском и Шатойском округах у кулаков и мечетей было изъято примерно 1,5 тысячи гектаров земли»^[3]. Установка «ущемлять» при изъятии земли чеченских крестьян, объявленных зажиточными, стоит в том же докладе ВЦИК^[19].

СССР разорял чеченских крестьян налогами и принудительными сдачами зерна и мяса. Чиновники облагали тех, кого записали в «кулаки», повышенным налогом по особому списку («индивидуальное обложение»), и председатель Северо-Кавказской краевой контрольной комиссии Ларин в феврале 1930 года считал, что в списки попадало слишком мало хозяйств: в Веденском округе «на 8.513 хозяйств в индивидуальном порядке было обложено лишь 80 хозяйств», в Центорое «из 464 хозяйств 406 освобождены от един. сел-хоз. налога», в Белгатое из 335 - 295, в Дарго из 501 - 439. Налог бил наугад, вплоть до абсурда - про село Дай Ларин говорил: «кулак в Дае был обложен на 4 коп., а комсомолец там же - на 4 р. 39 коп.»^[21]. Колонизатор клал на горные аулы «хлебные задания» - нормы сдачи зерна, - хотя зерна там почти не было. Ларин докладывал: областной комитет партии дал Ножай-Юртовскому округу задание в 15 000 пудов - около 240 тонн зерна; дальше у Ларина: «а на месте его увеличивают до 25.000 и на один аул Беной, где вообще-то вряд-ли есть 5 тысяч пудов, падает 5 тысяч пудов»; за несдачу колонизаторы переписывали имущество под изъятие и штрафовали - в Шали, докладывал Ларин, «было вынесено решение об оштрафовании 60 хозяйств»^[21]. В 1932 году, пишут историки Я. З. Ахмадов и Э. Х. Хасмагомадов, поверх отобранного скота «был еще спущен план по заготовкам мяса, что означало, по существу, конфискацию значительной части поголовья скота»^[3]. Колонизатор облагал и духовенство: историк К. Г. Дендиев ставит обложение мулл подоходным налогом первым шагом их вытеснения из жизни Чечни^[22].

С 1930 по 1936 год СССР высылал крестьянские семьи из Чечни по приказам и спискам краевого комитета партии («Северо-Кавказский крайком ВКП(б)»), ОГПУ (политической полиции, предшественницы современной ФСБ) и сменившего его НКВД. В январе 1930 года руководство краевого комитета партии, распределяя по округам выселение 20 тысяч хозяйств крестьян, объявленных зажиточными, назначило Чечне 500 хозяйств; выселяли хозяйство целиком - семью со всеми домочадцами^[20]. Историки Я. З. Ахмадов и Э. Х. Хасмагомадов пишут о тех же высылках счётом людей, а не хозяйств: «В начале 1930 г. из Чечни высылается 1500 крестьян, объявленных кулаками»^[3]. Историк Г. И. Какагасанов приводит по опубликованным документам счёт первой половины 1935 года - из национальных районов Северо-Кавказского края выслано 1553 семьи, и он уточняет: «Из них было выслано 473 семьи (2112 чел.) из Чечни» - четыре-пять человек на семью^[27]; за 1935 год у Я. З. Ахмадова и Э. Х. Хасмагомадова счёт короче: «в 1935 г. из Чечено-Ингушетии выселено 450 кулацких семей, еще тысяча семей была выселена из Чечни и Дагестана в 1936 г.»^[3]. 22 мая 1936 года глава НКВД СССР Ягода телеграммой № 56379 предписал начальнику краевого управления НКВД Дагину: «произвести переселение за пределы края» пятисот крестьянских хозяйств из Чечено-Ингушской автономной области и пятисот из Дагестана, закончив «не позже октября мес. 1936 года». В телеграмме эта тысяча семей поделена между Узбекской Советской Социалистической Республикой (нынешний Узбекистан) и Киргизской Автономной Советской Социалистической Республикой (нынешний Кыргызстан). Ягода прописал в телеграмме и нормы: вещей семье - «общим весом до тридцати пудов на каждую семью» [около 490 килограммов], в вагон грузить «от 32-х до 35-ти человек»; трудоспособных мужчин он разрешил арестовать «за 10 дней до их отправки» - «в целях предотвращения их бегства»^[28].

Нохчи трижды поднимались с оружием против принудительного сведения хозяйств в колхозы («коллективизации»), и все три раза СССР посылал против аулов войска. В декабре 1929 года восстали Шали, Гойты и Беной. Чеченский историк А. Г. Авторханов, работавший в те годы в Чечне и писавший об этом в эмиграции, называет руководителей восстания: в Шали его возглавил Шита Истамулов, в Гойтах - Ахмат-мулла и Куриев, в Беное - Яроч и Ходжас. Шита Истамулов объяснял, почему берётся за оружие: «не можем смотреть, когда у чеченцев забирают хлеб, разоряют его и отбирают последнее имущество. Штрафы, обыски – если все это власть будет продолжать – то вынудит меня выступить с оружием в руках... Если дальше смотреть на это, то заберут все, до последних штанов и голого убьют. Лучше хотя умереть, то будешь знать, что похоронят в брюках»^[22]. Авторханов пишет о первых днях восстания: «Восставшие заняли все сельские и районные учреждения, сожгли казенные архивы, арестовали районное начальство, в том числе и шефов ГПУ [политической полиции, предшественницы современной ФСБ], в Беное захватили еще и нефтяные промыслы, и учредили временную народную власть»^[29]. Восставшие отправили свои требования в Москву. Первым пунктом они потребовали «Остановить незаконную конфискацию крестьянской собственности», вторым - «Прекратить бессудные аресты крестьян», третьим - «Отозвать руководителей ГПУ из Чечни, заменив их гражданской администрацией»; ещё двумя пунктами - упразднить введённые советской властью «народные» суды с возвратом шариатского правосудия и восстановить полномочия Чеченского съезда. Сложить оружие они соглашались при выполнении этих условий^[22]. Первые попытки советских войск захватить аулы провалились - Шали и Гойты отбились; штаб Северо-Кавказского военного округа признал в справке по первой операции от 30 марта 1930 года, что «успешное вооруженное сопротивление местным властям в аулах Шали и Гойтах при изъятии описанного имущества послужило последним толчком» к вызову полевых частей^[19]. ОГПУ в обзоре политического состояния СССР за декабрь 1929 года записало: 7 декабря «два тейпа [рода] аула Гойты под руководством сына шейха Хаджиева заперлись в своих кварталах, выставив вооруженную охрану», а «8 декабря в с. Шали на почве описи имущества у кулаков [крестьян, объявленных зажиточными] была обезоружена милиция»; ОГПУ называет Шиту Истамулова «бывшим военным министром правительства Узун-Хаджи» [Северо-Кавказского эмирата 1919-1920 годов]; счёт арестов в том же обзоре: «арестовано в Шалях 220 человек и в Гойтах — 144. Руководители шалинского и гойтинского выступлений Истамулов, Хаджиев и Куриев скрылись»^[30]. Российское командование двинуло против крестьян, разоружённых четырьмя годами раньше, отряд, сформированный в Грозном. Во главе отряда стоял Буриченко, бывший начальник Владикавказской пехотной школы. После первых неудач командование усилило отряд батальонами, артиллерийским дивизионом и «отрядом самолетов». 11 декабря войска захватили Шали, утром 12 декабря - Гойты, а с 20 по 27 декабря атаковали горные аулы Беной, Центорой и Зандак. В справке штаба сказано: «в операции в целом приняло участие всего с частями ВОГПУ [войск ОГПУ] 1904 бойца при 75 станковых и легких пулеметах»; там же названы артиллерийские орудия и семь самолётов; итог там же: «За операцию изъято бандитов 450 чел. Убито и ранено до 60 чел.»; потери войск - 43 человека, из них 21 убитый и умерший от ран^[19]. О конце восстания источники расходятся: в справке штаба захват Шали и Гойт датирован 11 и 12 декабря 1929 года, у историков падение обоих центров отнесено к середине января 1930-го; о судьбе руководителей одни источники пишут, что они скрылись, другие - что штаб повстанцев в Гойтах погиб^[29]. Весной 1930 года горные округа поднялись снова, и советские войска снова пошли на аулы, уже большими силами. Оккупационное командование округа признало масштаб выступления в докладе краевому комитету партии («крайком ВКП(б)»): «В Чечне, как и в Карачае, мы имели не отдельные бандитские контрреволюционные выступления, а прямое восстание целых районов (Галанчож), в котором почти все население принимало участие в вооруженном выступлении»^[19]. По справке штаба округа о второй операции в Чечне к 14 марта в Чечню были стянуты стрелковые батальоны с батареями, кавалерийские дивизионы и авиазвено: «всего было втянуто в операцию 3920 бойцов при 16 [артиллерийских] орудиях»^[19]. По итоговому докладу командующего оккупационными войсками округа Белова краевому комитету партии по Чечне изъято 1500 единиц оружия, арестовано 122 человека, убито 19 повстанцев^[19]. Авторханов описывает конец похода на Беной: «В конце марта 1930 года Белов, получив свежие части из Закавказья, развернул большое горное наступление с задачей овладеть последним пунктом повстанцев - Беной. После двухмесячных тяжелых боев и больших жертв, в апреле 1930 года, Белов вошел в Беной, но в ауле не застал ни одного жителя: все они, включая женщин и детей, эвакуировались дальше в горные трущобы. Победитель Белов послал к повстанцам парламентеров с предложением почетного мира: всем, кто добровольно возвращался обратно в аул со сдачей оружия, объявлялась амнистия. Повстанцы ответили, что они вернутся обратно в свои аулы только тогда, когда Белов уйдет со своими войсками»^[29]. В марте 1932 года восстал Ножай-Юртовский район; руководили восстанием Муцу Шамилев (нохчи знают его как Моцу Шуанинского), Ибрагим Нинахаджиев, Усман Ушхаев, Хусейн Истамулов и Дада Кебетов; 20 марта 300-400 повстанцев атаковали участок нефтедобычи на горе Стерч-Кертч, ещё 700-800 закрепились на горном хребте, прикрыв район восстания со стороны Хасав-Юрта, города в соседнем Дагестане^[3]. Командующий оккупационными войсками округа Каширин в докладной записке от 31 марта 1932 года доносил военному министру СССР Ворошилову: «Руководство бандой возглавляет некий «имам» Муцу из аула Шуани»^[19]. Девять дней район оставался в руках восставших. Части 28-й Горской стрелковой дивизии и национальный кавалерийский полк подошли к району 26-27 марта, 28 марта в середине дня начались бои, и к 29 марта советские войска захватили район. Историки Я. З. Ахмадов и Э. Х. Хасмагомадов пишут: «число убитых достигло 333, раненых — 150. Части Красной Армии и оперативные группы ГПУ потеряли всего 27 человек убитыми и 30 ранеными»^[3].

Заложники значились отдельной учётной графой в итоговом докладе о карательной операции 1930 года: командующий оккупационными войсками Северо-Кавказского военного округа Белов доложил краевому комитету партии («крайком ВКП(б)») дословно: «Изъято по Чечне: активного контрреволюционного и бандитского элемента 122 чел., из них главарей — руководителей движения — 9, добровольно явилось главарей — 7, заложников — 35. Добровольно явившиеся рядовые участники не учтены, их сотни»^[19]. Историки Я. З. Ахмадов и Э. Х. Хасмагомадов цитируют эту строку доклада: среди арестованных в ходе операции - «руководителей повстанческого движения — 9, заложников — 35»^[3]. Чеченский историк А. Г. Авторханов, работавший в те годы в Чечне и писавший об этом в эмиграции, описал, зачем чекисты брали заложников и что их ждало: «К старой царской системе брать «аманатов» (заложников) для принуждения «бандитов» к сдаче чекисты прибегали постоянно, и в более широком масштабе», но «в истории советской Чечено-Ингушетии не было ни одного случая, чтобы при явке «бандита» были бы освобождены «аманаты»»; о судьбе тех и других Авторханов пишет: добровольно явившийся, «вопреки торжественному обещанию сохранить ему жизнь, – расстреливался, а «аманаты» ссылались в Сибирь, в том числе женщины и дети»^[29].

СССР арестовывал, ссылал, лишал прав и травил авторитетов чеченского народа - шейхов, мулл, почитаемых стариков. Национальная комиссия Северо-Кавказского краевого комитета партии постановила 28 июня 1927 года: «Шейхи в большинстве случаев сами кулаки и торговцы... не только экономически закрепощают бедноту и середняков, но и, используя религиозные предрассудки масс, осуществляют своё политическое влияние как кулацкого слоя на значительную часть трудящихся масс»^[31] - так партия назначила духовных наставников народа «кулаками», классовыми врагами. Летом 1927 года СССР разорвал отношения с Великобританией и ждал войны - и ОГПУ (политическая полиция, предшественница современной ФСБ) арестовало по Чечне шестнадцать религиозных авторитетов. Полномочный представитель ОГПУ на Северном Кавказе Евдокимов в секретном докладе за 1927 год связал аресты с военной тревогой: «Дни военной опасности летнего периода необычайно вдохновили чеченское мусдух [мусульманское духовенство] в смысле смелой и откровенной агитации за помощь внешним силам, за подготовку восстания», - а операцию объяснил так: «К/р [контрреволюционная] пропаганда духовенства, слагавшая панически-пораженческое настроение чеченского крестьянства, обязала предупредить наш орган к массовой операции по наиболее активной религиозной верхушке. Редко подвергавшийся репрессиям и уверенный в силе своих влияний на широкую общественность – чеченский мулла оказался застигнутым врасплох. Изъятие 16 человек реакционных представителей чеченского религиозного мира произвело на него поэтому огромное впечатление и на первое время парализовало его деятельность»^[32]; «изъятием» империя называла арест человека. Евдокимов мерил успех распадом духовного слоя: «целый ряд мулл начал отказываться от сана (до 30 случаев), а ряд религиозных авторитетов, скомпрометированных а/с [антисоветским] саботажем в прошлом, скрываться от власти»^[32]. Чеченцы отвечали заступничеством, и доклад признаёт: «кампания по организации общественных ходатайств за арестованных имела значительный успех»^[32]. Под арестом сидел и шейх Гайсумов из Шали - один из самых почитаемых людей Чечни; Евдокимов писал: «Исключение составила секта шейха Гайсумова, актив которой в связи с арестом последнего очень энергично действовал в области мобилизации общественного сочувствия»^[32]. Сход села Шали - 800 человек - поручился за арестованного: «подтвердить, что гражданин Гопсумов Сунгант [так в документе записан Гайсумов], имеющий от роду 107 лет, являлся почётным стариком в настоящем селе, никогда ни в чём порочном как уголовном, так и политическом замечен не был»^[19]; обследователь Северо-Кавказского краевого исполнительного комитета Нагаев подшил этот сход к докладу как улику - «в лице этих «сходов», руководимых кулачеством и духовенством, начинают выкристаллизовываться очертания настоящей организации, противостоящей нашей партии»^[19]. Империя записала заступничество за старика себе в обвинительный материал. Осенью 1927 года пражский журнал «Вольные Горцы» напечатал письмо с Кавказа о той же волне: «Большевики, принимая позу спасителей нашей национальной свободы, на самом деле мало по малу убивают в стране все живые силы, вырывая из наших рядов наиболее способных — наши интеллигентные силы»; «Такой взрыв нового террора имел у нас место после англо-советского разрыва. Многочисленные аресты интеллигенции, духовенства и даже целых семейств имели место почти во всех местах на территории горцев. ГПУ работает во всю»^[33]. ОГПУ в том же докладе назвало и следующую мишень: «национально-демократическое движение нам представляется тем новым видом горской к/р [контрреволюции], с которым в ближайшие годы и месяцы придётся нам вести борьбу»^[32]. Империя поражала авторитетов и в правах: на выборах 1928/29 года в Чеченской автономной области она лишила избирательных прав 11 279 человек, и в разбивке лишенцев стоят строки: «Служителей религиозного культа 1569» и «Члены семей лишенцев 5658»^[19]. К 1930 году колонизатор пересчитал весь слой по головам - в докладе об обследовании партийной организации области, отправленном в марте 1931 года во Всероссийский центральный исполнительный комитет - высший орган оккупационной власти РСФСР, сказано: «Сила мулл в чеченском ауле ещё огромна. На 1 мая 1930 г. в Чечне было... общественных мулл — 450, кубовых мулл — 800, шейхов — 34... потомков Магомета и проч. религиозных авторитетов — 250, знахарей — 150»; вывод там же: «Для того чтобы вести борьбу с такой громадной армией мулл, шейхов и т. п., необходимо иметь подготовленные кадры»^[19]. Осенью 1931 года, после убийства чекистами Шиты Истамулова - предводителя восстания 1929 года в Шали, - аресты авторитетов стали массовыми; чеченский историк А. Г. Авторханов, работавший в те годы в Чечне и писавший об этом в эмиграции, пишет: убийство «было началом проведения в Чечне большой операции ГПУ по ликвидации «кулацко-контрреволюционных элементов и мулльско-националистических идеологов»»^[29]. Грозненское и Ростовское краевые ГПУ, пишет Авторханов, устанавливали нормы арестов, а правительство СССР эти нормы утверждало^[29].

СССР боролся с восставшими в декабре 1929 года аулами не только войсками, но и ложными обещаниями; чеченский историк А. Г. Авторханов, работавший в те годы в Чечне и писавший в эмиграции, описал эту механику. Для «мирной ликвидации» восстания из Москвы прибыла правительственная делегация - в неё входили член Центрального комитета союзной партии («ЦК ВКП(б)») Николаева и заместитель главы правительства РСФСР Рискулов, - и созданная ею «мирная комиссия» из духовных авторитетов заявила повстанцам в Шали: «в происшедших событиях ответственность несут исключительно местные работники, действовавшие вопреки установкам партии и правительства», а от имени правительственной комиссии было оглашено обращение к чеченскому народу: «внутренние чеченские дела будет решать и впредь сам чеченский народ»^[29]. Повстанцы, пишет Авторханов, «признали эти объяснения удовлетворительными и согласились вернуться по домам»; прибывший следом отряд ГПУ (политической полиции, предшественницы современной ФСБ) три дня арестовывал местных советских работников - как и было обещано; Авторханов продолжает: «а к часу ночи четвертого дня окружили дом бывшего вождя повстанцев Шиты Истамулова»^[29]. Захват сорвался - чеченцы отбили Шиту Истамулова с боем; Авторханов пишет: «На ультиматум сдаться без боя, однако, Шита и его брат Хасан ответили огнем. Часть дома Шиты была объята пламенем, а Хасан тяжело ранен, когда к рассвету подоспела помощь: около сотни вооруженных всадников-чеченцев окружили самую часть войск ГПУ, обложившую дом Шиты. После какого-нибудь часа рукопашного боя отряд ГПУ, числом до 150 человек, был почти целиком уничтожен»^[29]. Авторханов продолжает: «Освобожденный своими друзьями Шита Истамулов призвал всех чеченцев к «священной войне» за восстановление «Имамата Шамиля» и изгнание «неверных» с Кавказа. Следуя этому призыву, вновь восстали Шали, Гойти, Беной»^[29]. Вторым обманом стала амнистия; Авторханов пишет: «Всем участникам восстания, в том числе и вождям восстания, была объявлена амнистия от имени центрального правительства» - Шита Истамулов вернулся в Шали и «по указанию сверху» даже был назначен председателем Шалинского сельского потребительного общества (кооперации по промтоварам)^[29]. Авторханов описывает развязку так: осенью 1931 года Шита Истамулов «был вызван к начальнику районного ГПУ Бакланову для вручения ему официального акта амнистии из Москвы. Вручая ему одной рукой акт, Бакланов из-под стойки другой рукой выпустил в него всю обойму из маузера. Тяжело раненный Истамулов успел насмерть заколоть кинжалом вероломного Бакланова. Наружная охрана добила Истамулова»^[29].

ОГПУ (политическая полиция, предшественница современной ФСБ) сфабриковало «Чеченский националистический центр» - подпольную организацию, которой не существовало, - и осудило по этому делу тысячи чеченцев. Так империя «объяснила» восстания против принудительного сведения хозяйств в колхозы («коллективизации»): не голод и разорение подняли людей, а тайный заговор. Чеченский историк А. Г. Авторханов, работавший в те годы в Чечне и писавший об этом в эмиграции, описал механику фабрикации: «Логика чекистов подсказывала, что виновников и организаторов всех антисоветских восстаний надо искать в каком-то едином «националистическом центре», куда, несомненно, должны входить, по той же логике, представители внутренней и заграничной чеченской эмиграции»^[29]. За дело, по его словам, взялись краевой орган ОГПУ под руководством Курского и Федотова и Чеченский областной отдел ОГПУ под руководством Крафта: «Они так искусно и правдоподобно создали этот «контрреволюционный националистический центр», что в его существование поверили даже многие из чеченцев»^[29]. «Уликами» стали письма от имени чеченского эмигранта, нефтепромышленника Тапы Чермоева - с призывами готовить восстание; они приходили чеченским деятелям в Грозный из Стамбула, Парижа и Лондона через подставных лиц, которых ОГПУ обязало сдавать письма ему. Авторханов заключает: «версия о письмах Чермоева была ложью, а сами письма – фальшивками ОГПУ. Но как раз эти письма и служили «вещественными доказательствами» против «националистического центра»»^[29]. Осенью 1932 года ОГПУ арестовало всю «группу» адресатов, следом прошли массовые аресты по Гудермесскому и Ножай-Юртовскому районам - тому самому, что в марте 1932 года восстал против колхозов; Авторханов пишет: «В общей сложности по делу «Чеченского националистического центра» было арестовано до 3 тысяч человек. Арестованным было предъявлено обвинение в создании «контрреволюционного националистического центра Чечни для подготовки и проведения вооруженного восстания»»^[29]. Суда не было - Авторханов пишет: «Почти все арестованные были осуждены через коллегию ГПУ. Из членов «центра» Абдулкадиров, Шамилев, Курбанов, Моца-Хаджи Сотаев, Беймурзаев были расстреляны. Другие получили по 10 лет. Сколько расстреляно рядовых, установить невозможно»^[29]. Сфабрикованным делом империя оправдывалась и публично: секретарь краевого комитета партии Евдокимов на краевой конференции партии 1934 года цитировал «письма миллионера Чермоева» как доказательство подготовки восстания на деньги и оружие западных держав^[29]. Историки Я. З. Ахмадов и Э. Х. Хасмагомадов подтверждают масштаб: репрессиям «в связи с делом так называемого «Чеченского националистического центра»» подверглось, «по некоторым данным, до 3 тысяч человек»^[3].

ОГПУ (политическая полиция, предшественница современной ФСБ) выносило приговоры арестованным чеченцам «тройками» - комиссиями из трёх человек: без суда, без защитника, вплоть до расстрела. В Чечне внесудебный порядок действовал ещё с 1920-х годов: Крафт служил заместителем начальника Чеченского областного отдела ГПУ - областного звена политической полиции - и работал с тройками ещё в 1924 году: 20 августа руководство Чеченского областного исполнительного комитета по его докладу постановило «считать необходимым продление срока функционирования тройки по внесудебному слушанию на два месяца»^[22]. 2 февраля 1930 года заместитель председателя ОГПУ Ягода подписал приказ № 44/21 «О мероприятиях по ликвидации кулачества как класса» - «кулаками» колонизаторы называли крестьян, которых сами объявляли зажиточными^[20]. По этому приказу ОГПУ создавало тройки: дела в них разбирали без суда, в составе сидели представители краевого комитета партии, прокуратуры и чекисты^[22]. Тройки получили дела «первой категории» - крестьян, которых высший орган оккупационной власти («Политбюро ЦК ВКП(б)») секретным постановлением от 30 января 1930 года назначил в концлагеря, вплоть до расстрела^[20]. Осенью 1931 года, после убийства чекистами Шиты Истамулова - предводителя восстания 1929 года в Шали, - ГПУ провело по Чечне волну массовых арестов. Чеченский историк А. Г. Авторханов, работавший в те годы в Чечне и писавший об этом в эмиграции, пишет о суде над арестованными: «Арестованные были осуждены специально созданной для этой цели чрезвычайной «тройкой» ГПУ под председательством его шефа Г. Крафта», а «на волю из них редко кто вернулся»^[29]. Счёт арестованных в источниках расходится: у историков - до 35 тысяч, а по справке ОГПУ от 31 июля 1931 года через внесудебные тройки всего Северо-Кавказского края за 1930 год прошло 20 230 человек^[20]. Тройка работала и после восстания марта 1932 года в Ножай-Юртовском районе Чечни: глава ОГПУ по Северо-Кавказскому краю Евдокимов доложил на секретном совещании секретарей национальных областных комитетов партии в Ростове 15 декабря 1932 года счёт чекистской «работы» по итогам восстания: «…745, из них отсеяно 386, представлено на тройку 359, осуждено от 10 до 3-х лет 100 чел., условно 188, освобождено 166»^[22].

СССР расстреливал арестованных чеченцев - в том числе захваченных руководителей восстаний. В марте 1932 года против принудительного сведения хозяйств в колхозы («коллективизации») восстал Ножай-Юртовский район Чечни; историки Я. З. Ахмадов и Э. Х. Хасмагомадов пишут: «Пятеро захваченных руководителей восстания были вскоре расстреляны»^[3]. Следом чекисты пришли за духовенством - Я. З. Ахмадов и Э. Х. Хасмагомадов продолжают: «Арестам подверглись некоторые известные чеченские шейхи, а Кана-шейх Хантиев был расстрелян в апреле 1933 г.»^[3]. Кана-шейх Хантиев - духовный наставник мусульман (шейх) из села Лаха-Невре, нынешнего Надтеречного; исследователь А. Духаев, которого цитирует историк К. Г. Дендиев, пишет о нём: «В последний раз был арестован 17 марта 1933 года, в возрасте 85 лет... и 9 апреля того же года приговорен к высшей мере наказания. Приговор приведен в исполнение 10 мая 1933 г. В 1990 году Кана-Шейх Хантиев был реабилитирован»^[22]. Источники расходятся в дате расстрела: апрель либо 10 мая 1933 года. Счёт расстрелянных не ограничивается верхушкой: чеченский историк А. Г. Авторханов, работавший в те годы в Чечне и писавший об этом в эмиграции, пишет, что по делу «Чеченского националистического центра», сфабрикованному ОГПУ (политической полицией, предшественницей современной ФСБ), расстреливали и рядовых - сколько, установить невозможно^[29].

Насильственное изъятие у крестьян земли, скота и сельскохозяйственного инвентаря в рамках форсированной коллективизации под лозунгами социалистической модернизации^[8].

Массовое лишение имущества и принудительное выселение сотен тысяч крестьян, оказывавших сопротивление (так называемых «куркулей»), в отдаленные спецпоселения Сибири и Севера^[8].

Массовое выселение сотен тысяч украинских крестьян («кулаков») и членов их семей в Сибирь и отдаленные северные регионы СССР^[8].

Массовые аресты крестьян в ходе кампании раскулачивания: согласно директивам 1930 года, помимо депортаций, десятки тысяч человек отправлялись непосредственно в концентрационные лагеря для изоляции^[8].

Использование раскулаченных крестьян, отправленных в систему зарождающегося ГУЛАГа, в качестве принудительной бесплатной рабочей силы на тяжелых государственных работах^[8].

Конфискация абсолютно всего продовольствия, включая выкачку семенных фондов, через механизм непосильных хлебозаготовок, что привело к массовому смертоносному голоду^[8].

Введение режима «черных досок» - полной экономической блокады населенных пунктов. Постановление СНК УССР и ЦК КП(б)У от 6 декабря 1932 года, подписанное Чубарем и Косиором, предписывало «немедленное прекращение подвоза товаров, полное прекращение кооперативной и государственной торговли на месте и вывоз из соответствующих кооперативных и государственных лавок всех наличных товаров», а также «полное запрещение колхозной торговли как для колхозов, колхозников, так и единоличников»^[34].

Осознанное доведение миллионов украинских крестьян до голодной смерти как прямой результат государственной политики Москвы^[8].

Системное психологическое подавление через публичные показательные суды над «саботажниками» и введение карательного закона об охране социалистической собственности («закон о пяти колосках»)^[8].

Запирание голодающего региона: крестьян, пытавшихся спастись бегством из заблокированных сел, перехватывали на дорогах и железнодорожных узлах. Директива запирала именно Украину и Кубань: «все крестьяне, успевшие выехать из Украины и Северного Кавказа, подлежали возвращению в места их проживания», при этом запрещалась выдача разрешений на выезд даже «в национальные районы края, где голода вообще не было»^[8]. За 50 дней «было задержано 219,5 тыс. крестьян, в том числе в УССР — 38 тыс., на Северном Кавказе — 47 тыс., в ЦЧО — 44 тыс., в Западной обл. — 5 тыс., на железных дорогах — 65 тыс.»; из них «186,5 тыс. были отправлены домой под конвоем, почти 3 тыс. — осуждены, а все остальные ждали суда или находились под следствием в фильтрационных лагерях»^[8]. Смысл операции был не в приговорах, а в конвоировании людей обратно в голодающие села: шифровка «документально свидетельствует о его намерении организовать в сельской местности Украины абсолютный голод»^[8].

Смертельно опасная эксплуатация труда украинских крестьян, массово осужденных по «закону о пяти колосках» и сосланных в исправительно-трудовые лагеря в период Голодомора^[8].

Создание атмосферы тотального парализующего страха в обществе через фабрикацию дел (например, «Союза освобождения Украины») и проведение публичных показательных процессов^[8].

Массовое изъятие и уничтожение литературы, объявленной «националистической», жесткий контроль над печатным словом и искусством^[8].

Принудительная реформа правописания 1933 года, направленная на искусственное сближение украинской грамматики и терминологии с русским языком^[8].

Массовое закрытие и разрушение церквей, а также репрессии против священнослужителей с целью полного разгрома Украинской автокефальной православной церкви (УАПЦ)^[8].

Физическое уничтожение и изоляция украинской интеллигенции, писателей, ученых, а также партийной оппозиции (национал-коммунистов) в ходе целенаправленных репрессий. Фабрикация дел (в т.ч. дела «УНЦ») и доведение до смерти представителей национальной элиты, включая историка М. Грушевского, писателя М. Хвылевого и наркома Н. Скрыпника^[8].

Институциональный разгром национальной исторической науки, закрытие исследовательских школ и изъятие трудов украинских историков из научного оборота^[8].

Конструирование нового советско-имперского исторического канона для подмены украинского прошлого: «с конца 1930-х гг. в исторической науке СССР утвердился тезис», провозглашенная в работах Б. Грекова, К. Гуслистого и Ф. Ястребова, «о Киевской Руси как об „общей колыбели" истории украинского, русского и белорусского народов», а «в 1939 Б.Греков выдвинул положение об этническом единстве „русского народа" в эпоху Киевской Руси»^[35]. Эта схема вытесняла концепцию М. Грушевского и отрицала самостоятельность истории Украины.

Чеченский историк А. Г. Авторханов, работавший в те годы в Чечне и писавший об этом в эмиграции, пишет: «В начале октября 1937 года в сопровождении большого чекистского штаба в Чечено-Ингушетию прибыл кандидат в члены Политбюро, председатель партколлегии при КПК при ЦК и заместитель Ежова – Шкирятов»^[29]. Шкирятов собрал в грозненском Доме культуры имени Ленина расширенный пленум областного комитета партии - по архивным протоколам пленум шёл 8-10 октября 1937 года, участников было 194^[22] - и позвал туда же ответственных работников города и районов. Авторханов продолжает: «Шкирятов дал приказ об аресте всех чеченцев и ингушей, являющихся членами Чечено-Ингушского областного комитета»^[29]. Чекисты арестовали их тут же, в зале пленума. Авторханов пишет о продолжении: «Потом приказ Шкирятова был распространен и на всех чечено-ингушских работников, от председателя республиканского правительства до председателя сельсовета»^[29]. В октябре и ноябре 1937 года НКВД (предшественник современной ФСБ) арестовал председателя правительства республики Али Горчханова, его заместителя Абдул-Халима Саламова, второго секретаря областного комитета Хаси Вахаева, заведующего отделом культуры и пропаганды областного комитета Магомеда Мамакаева, народного комиссара (министра) просвещения Хамида Окуева, председателя Верховного суда Мусу Ханиева, прокурора республики Хасана Мехтиева и председателя Союза советских писателей Саида Бадуева. Авторханов пишет и о нижних этажах: «Арестованы были также председатели районных исполнительных комитетов (в Чечено-Ингушской республике было до 28 районов), почти все председатели сельских Советов, колхозов и их партийные организаторы»^[29]. Из 23 начальников районных отделов НКВД чеченцем был только Гойтиев, и НКВД арестовал его тоже. НКВД арестовывал, а партийные органы снимали с должностей - историки Я. З. Ахмадов и Э. Х. Хасмагомадов пишут: «Всего в октябре 1937 г. было репрессировано 30 из 76 членов и кандидатов в члены Чечено-Ингушского обкома, включая всех чеченцев и ингушей; 20 из 28 секретарей районных партийных комитетов; 77 членов райкомов и 192 руководящих работников сельских районов республики»^[3]; в 1938 году колонизатор снял почти всех заведующих земельными отделами районов, 19 председателей райисполкомов и 22 секретарей райкомов^[3].

С лета 1937 до ноября 1938 года НКВД (политическая полиция, предшественница современной ФСБ) арестовывал в республике людей по категориям и числам, назначенным в оперативном приказе народного комиссара (министра) внутренних дел СССР Ежова № 00447 от 30 июля 1937 года. Чеченский историк А. Г. Авторханов, работавший в те годы в Чечне и писавший об этом в эмиграции, описал начало операции: «В ночь с 31 июля на 1 августа 1937 года по ранее составленным НКВД спискам была проведена по всем аулам и районам так называемая «генеральная операция по изъятию антисоветских элементов»»; чекисты свозили арестованных в Грозный - в центральный гараж «Грознефти», в клуб имени Сталина, в дом предварительного заключения республиканской милиции^[29]. Авторханов называет «до 14 тысяч человек» арестованных за первую волну; в опубликованной сводке о ходе операции на середину августа - около 2,4 тысячи арестованных по всей республике, и разделены они в ней по назначенным составам: 888 «кулаков» (крестьян, которых колонизатор посчитал «зажиточными»), 831 «уголовников», 682 «контрреволюционного элемента»^[22]. Начальник Гудермесского районного отдела НКВД Гридасов ответил сотруднику, спросившему, как арестовать человека, если материала на него нет: «Материал всегда найдется, лишь бы на нем была кавказская шапка!»^[29]. Аресты продолжались до ноября 1938 года: осенью 1937 года Москва подняла назначенное по республике число до 3200 человек, а 1 марта 1938 года назначила новое - 10 108 человек, из которых тройка осудила 6767^[22]. 8 сентября 1937 года газета «Правда» напечатала статью специального корреспондента Кузовкина под заголовком: «Буржуазно-националистический клубок в Чечено-Ингушетии»^[22]. Авторханов излагает её содержание: автор статьи «доказывал, что в Чечено-Ингушетии в партийном руководстве и во главе правительства сидят «буржуазные националисты», которые ведут чечено-ингушский народ по антисоветскому пути», а газета и автор призывали не названного по имени судью: «до конца распутать буржуазно-националистический клубок»^[29]. Авторханов пишет о том, что следователи изготовили из арестованных: «В течение трех лет чекистские следователи создавали дело «буржуазно-националистической, контрреволюционно-повстанческой, бухаринско-троцкистской, террористическо-шпионской, антисоветской, вредительской организации» – буквально так гласила многоэтажная формула обвинения для головки арестованных»^[29]. В эту «головку», которую чекисты назвали «буржуазно-националистическим центром Чечни и Ингушетии», следствие вписало 137 бывших ответственных работников республики. Следствие записало в эти 137 и Абдурахмана Авторханова, находившегося тогда на учёбе в Москве: оно вписывало людей в дело независимо от того, где они были и что делали^[3]. Каждому из них следствие вменило статью 58 - измену Родине, подготовку вооружённого восстания, вредительство, террористические акты, диверсию, антисоветскую агитацию, членство в антисоветской организации и саботаж. По обвинению «центр» действовал в союзе с такими же «центрами» Дагестана, Осетии, Кабардино-Балкарии, Карачая, Адыгеи и Черкесии и готовил, как пишет Авторханов, «провозглашение «Северокавказской федеративной республики» под протекторатом Турции и Англии», а связь между всеми ими держал «Московский межнациональный центр»^[29].

Колонизатор репрессировал почти весь Союз писателей Чечено-Ингушетии. 20 ноября 1937 года бюро областного комитета партии («обком ВКП(б)») распустило правление писателей республики - формулировка постановления: «как оказавшееся засоренным враждебными буржуазно-националистическими элементами /Арсанов, Мамакаев, Айсханов и другие/»^[22]. Один из осуждённых, Халид Ошаев, писал в 1961 году осетинскому писателю Хаджи-Мурату Мугуеву: «из 12 членов союза писателей Чечено-Ингушетии было арестовано 9 человек, осуждено 7 человек, расстреляно 4. Сам я, член Союза писателей с 1934 года, просидел в заключении 13 лет, 2 года сидел в одиночном заключении»^[36].

13 ноября 1937 года бюро областного комитета партии («обком ВКП(б)») утвердило два не подлежащих огласке списка: № 25/97 - об изъятии литературы, изданной в республике, - и № 31/107 - об изъятии книг в обязательном порядке из библиотек и книготорговой сети; под запрет попали произведения 29 авторов, среди которых историк К. Г. Дендиев называет Д. Мадаева, Х. Яндарова, Н. Музаева, Д. Мальсагова и Х. Ошаева^[22]. Первые чеченские литературные произведения появились в начале 1920-х годов^[3] - колонизатор изымал и запрещал литературу, которой не было и двадцати лет.

Пытки арестованных были официально разрешены Центральным комитетом большевистской партии (ЦК ВКП(б)). Историки Я. З. Ахмадов и Э. Х. Хасмагомадов пишут: «...против всех арестованных по политическим статьям широко применялись пытки, официально разрешенные как меры «физического воздействия»»; в письме Сталина, разосланном в партийные органы в январе 1939 года, говорилось: «ЦК ВКП(б) разъясняет, что применение физического воздействия в практике НКВД было допущено с 1937 г. с разрешения ЦК ВКП(б)»^[3]. Один из исполнителей в республике - Порубай, в записке областного комитета партии 1938 года названный заместителем народного комиссара (министра) внутренних дел республики. После смены курса его судили - обвинение: «применял извращенные методы ведения следствия и принуждал арестованных к даче заведомо ложных показаний», а по сфальсифицированным им делам тройка выносила расстрельные приговоры^[22]. Чеченский историк А. Г. Авторханов, работавший в те годы в Чечне и писавший об этом в эмиграции, пишет, что следствие по делу «буржуазно-националистического центра» шло три года, и описывает его методы: «Следствие велось с применением обычных для всего СССР методов физических пыток с некоторой добавкой для специфического «национального характера»»^[29]. Авторханов называет тех, кого чекисты замучили насмерть: «Во время этого следствия до смерти были замучены: бывший председатель областного исполнительного комитета Д.Мачукаев, бывший завкультпропом обкома М.Гисаев, бывший секретарь Ингушского обкома ВКП(б) Идрис Зязиков и другие»^[29]. Он пишет и о тех, кого пытки довели до самоубийства: «Не выдержав режима пыток, покончили самоубийством: председатель плановой комиссии республики М.Исламов, секретарь райкома партии М.Бектемиров»^[29]. Авторханов пишет о результате: «Путем этой неслыханной инквизиции, названной «предварительным следствием», чекисты заставили до 90 процентов членов «буржуазно-националистического центра» подписывать и даже сочинять «искренние признания» в преступлениях, которых они, разумеется, не совершали»^[29]. Заместитель председателя правительства республики Абдул-Халим Саламов под пытками подписал «искренние собственноручные показания» о доставке в республику из Англии через Турцию 50 горных орудий, 1000 пулемётов, 200 тысяч винтовок, 5 миллионов патронов, 10 тысяч снарядов и гранат для вооружённого восстания; там же он написал, что Англия обещала поддержать это восстание с воздуха. Он назвал и точное место, где это оружие зарыто в горах; Авторханов пишет: «чекисты изрыли все указанные ущелья гор. При этом, конечно, ничего не нашли, но избиения продолжались с требованиями указать подлинное место, где зарыто это оружие»^[29]. Подсудимые показали трибуналу следы пыток; Авторханов пишет: «Подсудимые, указывая на шрамы от нанесенных ран, на выбитые зубы, изуродованные части организма (один даже был кастрирован во время допроса), заявили, что свои ложные показания они подписали под влиянием этих физических пыток и в надежде, что таким образом будет ускорен день суда, или смерти»^[29].

Внесудебный орган - «тройка» - выносил в Чечено-Ингушетии приговоры по оперативному приказу народного комиссара (министра) внутренних дел СССР Ежова № 00447 от 30 июля 1937 года, и состав тройки Ежов утвердил текстом приказа: «Утверждаю следующий персональный состав республиканских, краевых и областных троек: ... Чечено-Ингушская АССР: председатель - Дементьев; члены Егоров, Вахаев»^[37] - народный комиссар (министр) внутренних дел республики Дементьев, первый секретарь областного комитета партии Егоров и второй секретарь Вахаев. Историк Г. И. Какагасанов описывает институт: «Внесудебный орган, созданный для проведения карательной политики... В её состав входили: начальник ОГПУ, секретарь парторганизации, прокурор республики, края, области»^[27]. Порядок работы тройки и режим тайны прописаны в тексте приказа: тройки рассматривают «материалы на каждого арестованного или группу арестованных», а приговоры первой категории приводятся в исполнение «с обязательным полным сохранением в тайне времени и места приведения приговора в исполнение»^[37]. О расстреле родным осуждённых НКВД (Народный комиссариат (министерство) внутренних дел - преемник ОГПУ и предшественник современной ФСБ) не сообщал; Какагасанов пишет: «Чаще это происходило под формулировкой «осужден без права переписки», что означало «расстрел»»^[27]. Историки Я. З. Ахмадов и Э. Х. Хасмагомадов описывают и «осуждение по альбомам» - заочное вынесение приговоров по краткой справке, «без ознакомления с самим уголовным делом»^[3]: такой порядок задан приказами по «национальным линиям» террора, начиная с приказа НКВД № 00485. Следствие по делу «буржуазно-националистического центра» шло, по счёту чеченского историка А. Г. Авторханова - современника событий, писавшего в эмиграции, - ровно три года^[29]. Судить 137 человек одним процессом чекисты не стали и разбили «центр» на три группы: в первую собрали советско-партийное руководство республики - Али Горчханова, Абдул-Халима Саламова, Хаси Вахаева, Хамида Окуева и Тучаева; во вторую - беспартийных, которых следствие называло культурно-идеологическим руководством, - Халида Яндарова, Ахмата Мациева, Абдурахмана Авторханова, Д. Мальсагова, Магомеда Мамакаева; в третью - «террористическую группу», куда «чекисты набрали по логике вещей одну молодежь»^[29]. Группы предстали перед военным трибуналом Северокавказского военного округа; Авторханов пишет: «из дошедших живыми до суда около 120 человек виновным себя признал только один бывший мулла Ахмат Тучаев. Все остальные в один голос заявили, что все инкриминируемые им преступления – выдумка и их «искренние признания» являются ложными и вымышленными от начала до конца», «Все обвинение и доказательства по делу строились исключительно на этих вынужденных пытками личных показаниях», «Других вещественных доказательств или свидетельских показаний для обоснования обвинения не было» - и приговор первой группе трибунал вынес «единственно на основании показаний одного подсудимого – А.Тучаева»^[29]. Трибунал приговорил Абдул-Халима Саламова, Али Горчханова и Тучаева к расстрелу, остальных - к тюремному заключению от 7 до 25 лет^[29]. Из смертной камеры Тучаев подал ходатайство о помиловании на имя председателя Президиума Верховного Совета СССР Калинина и написал в нём: он признавался в несовершённых преступлениях, потому что только так НКВД обещал освободить его семью и сохранить ему жизнь^[29]. Москва заменила расстрел всем троим и снизила сроки остальным; «террористическую группу» тот же трибунал освободил целиком, дело «культурников-идеологов» «вообще не принял к производству», а тех, кто сидел без «дел», чекисты пропустили через Особое совещание - ведомственный «суд» самого НКВД, который выносил приговоры без процесса и без подсудимого^[29].

Наутро после ночных арестов 31 июля 1937 года бюро областного комитета партии постановило: провести во всех колхозах собрания «с разъяснением политической обстановки в деревне», а до 5 августа - районные и комсомольские собрания «об итогах операции»^[22]. 3 августа 1937 года Центральный комитет большевистской партии (ЦК ВКП(б)) телеграммой № 1178 обязал областные комитеты партии: организовать «в каждой области по районам 2-3 открытых показательных процесса» над назначенными «вредителями сельского хозяйства» - «широко осветив ход судебных процессов в местной печати»^[22]. Газета «Грозненский рабочий» освещала открытые суды с августа 1937 года - 20 августа под заголовком: «Суд над бывшими руководителями Чечингторга»^[22]. С 11 сентября 1937 года та же газета печатала обличения волнами, день за днём: 11 сентября: «Распутать буржуазно-националистический клубок» - с отчётом о собрании, где «из 587 членов и 132 кандидатов партии, присутствовавших на собрании... выступило 520 человек»; 15 сентября: «Враги чечено-ингушского народа: выкорчевать и до конца разгромить банду буржуазных националистов»; 16 сентября: «Враги народа хозяйничают в Чечингиздате: волчью шайку возглавляет махровый националист Арсанукаев»; 17 сентября: «Разоблачить и разгромить подлую банду буржуазных националистов! - таков общий голос парторганизаций Чечено-Ингушетии»; людей газета обличала поимённо - Горчханова, Саламова, Мехтиева, Вахаева, Окуева, Ханиева, Мациева, Яндарова^[22]. 27 сентября газета напечатала анонс: «Вредители зерна: к предстоящим процессам» - за три дня до репортажа о самом суде; 12 октября под заголовком: «Суд над вредителями с Артемовского элеватора» - газета отчиталась: «переполнившие зал рабочие и домохозяйки встретили приговор бурными аплодисментами»; 3 ноября под заголовком: «Суд над вредителями 2-го нефтеперегонного завода»^[22]. В марте 1938 года участники митинга в Октябрьском районе Грозного требовали от Военной коллегии Верховного суда СССР расстрела «взбесившихся фашистских собак»^[22], «Грозненский рабочий» 11 марта напечатал открытое письмо пионеров грозненской школы № 3 с требованием «физического уничтожения озверелых врагов народа»^[38], а о суде 16-26 марта историк К. Г. Дендиев пишет: разбирательство по делу «Буржуазно-националистической троцкистско-бухаринской контрреволюционной группы Абастова, Кебиева, Зармаева и др.» «слушалось в открытом заседании, с участием государственного обвинителя и органа защиты», а обвинительное заключение напечатал «Грозненский рабочий»^[22].

11 июля 1937 года оккупационные власти утвердили число «подлежащих расстрелу» людей в Чечне: 862 «кулака» (крестьяне, которых колонизатор посчитал «зажиточными») и 555 «уголовников» - итого 1417 человек^[22]; в оперативном приказе народного комиссара (министра) внутренних дел СССР Ежова № 00447 от 30 июля по ЧИАССР записано: 500 человек - расстрелять («первая категория» приказа)^[37]. Историки Я. З. Ахмадов и Э. Х. Хасмагомадов пишут о расстрелянных писателях: «из 12 членов Чечено-Ингушского Союза писателей были арестованы 9, осуждены 7, в том числе четверо - С. Бадуев, А. Дудаев, Ш. Айсханов, С. Озиев - приговорены к расстрелу»^[3]. НКВД (предшественник современной ФСБ) арестовал одного из этих четверых - писателя Абди Дудаева - 24 ноября 1937 года «без санкции прокурора», со стандартным обвинением в «антисоветской агитации», а 2 декабря по решению «тройки при НКВД ЧИАССР» чекисты его расстреляли - восемь дней от ареста до убийства; в заключении по делу от 13 мая 1958 года сказано: «Следствие по делу Дудаева проводилось с нарушением закона, очные ставки со свидетелями не проводились»^[22]. Москва лично утверждала списки задержанных на расстрел: Сталин, Молотов и Жданов подписали список от 7 декабря 1937 года, и 28 декабря Военная коллегия Верховного суда СССР вынесла по нему 32 смертных приговора^[22]; 12 сентября 1938 года Политбюро утвердило новый список подлежащих её суду: из 61 подследственного 50 шли по делу «буржуазно-националистического центра», и 55 из них значились «в расстрельной статье»^[22]. 29 июня 1938 года Военная коллегия осудила на разные сроки большую группу технической интеллигенции республики, а 30 человек приговорила к расстрелу - чекисты расстреляли их в тот же день^[22]. В обвинении по делу Порубая - заместителя народного комиссара (министра) внутренних дел республики, которого судили после смены курса, - сказано: «Сфальсифицировал следственные дела на Хамзатханова, Алиева, Хасиева, Кадилова, Ухуева, Мутушева, все эти лица решением тройки осуждены к ВМН» - «ВМН» означало расстрел^[22]. Чекисты сбрасывали тела убитых в две ямы-траншеи на центральном кладбище Грозного - историк Т. У. Эльбуздукаева пишет: туда «в октябре, ноябре и декабре 1937 г.» сбрасывали «тела расстрелянных»^[22]. А. Божедомов вскрыл захоронение летом 1990 года - раскопками с участием членов Чечено-Ингушского «Мемориала» и работников краеведческого музея^[22].

Проведение секретных массовых «национальных операций» НКВД для физического уничтожения представителей этнических меньшинств^[39]. Механизм задали оперативные приказы наркома Ежова: № 00485 от 11 августа 1937 года открыл польскую операцию - «с 20 августа 1937 года начать широкую операцию, направленную к полной ликвидации местных организаций „ПОВ"», со сроком завершения «в 3-х месячный срок»^[40], - а № 00439 от 25 июля 1937 года — немецкую^[41]; по их лекалам прошли греческая, болгарская и другие операции^[39]. Масштаб записан в отчётности самого карателя: по цифровым сводкам 1-го спецотдела НКВД УССР от 30 августа 1938 года, в порядке приказов №№ 00485, 00593 и других по республике арестовано 94 659 человек (54 011 - по польской линии, 23 036 - по немецкой, 5 642 - по греческой), из них к 1 июля 1938 года осуждено 61 683; всего же из 197 945 осуждённых НКВД УССР за отчётный период к расстрелу приговорены 122 274 человека - почти двое из каждых трёх^[42]. По всем «национальным линиям» СССР осуждено 335 513 человек, из них расстреляно 73,66%^[43].

Принудительное закрытие всех национальных советов, педагогических институтов, театров и культурных учреждений этнических меньшинств в УССР^[44]: национальные районы и сельсоветы ликвидированы постановлением Оргбюро ЦК ВКП(б) от 24 января 1938 года^[45], а постанова Политбюро ЦК КП(б)У от 10 апреля 1938 года реорганизовала национальные школы и техникумы и превратила Одесский немецкий педагогический институт в институт иностранных языков^[46].

24 января 1938 года Оргбюро ЦК ВКП(б) постановлением «О ликвидации национальных школ и национальных отделений в школах» закрыло нерусские школы по всему Союзу, тем же числом ликвидировав национальные районы и сельсоветы^[47][45]; 13 марта постановление ЦК ВКП(б) и СНК СССР № 324 «Об обязательном изучении русского языка в школах национальных республик и областей» сделало язык метрополии обязательным предметом во всех школах республик^[6]. Киев исполнил 10 апреля 1938 года: Политбюро ЦК КП(б)У, «исходя из решения ЦК ВКП(б)», объявило «нецелесообразным и вредным дальнейшее существование особых национальных школ» и постановило реорганизовать немецкие, польские, чешские, шведские и другие школы и техникумы «в советские школы обычного типа», ликвидировать национальные отделения и классы при обычных школах, техникумах и вузах, а там, где учеников некуда перевести, перевести на программы обычных школ сами заведения - «с преподаванием на украинском или русском языке»; Одесский немецкий педагогический институт превращён в институт иностранных языков, всю работу приказано закончить к 1 августа 1938 года^[46]. Обоснование Политбюро записало в самой постанове: «враги народа - троцкисты, бухаринцы и буржуазные националисты, орудовавшие в Наркомпросе УССР, насаждали особые национальные немецкие, польские, чешские, шведские, греческие и другие школы, превращая их в очаги буржуазно-националистического, антисоветского влияния на детей»^[46]. Государственным актом решение оформил Совнарком УССР постановлением от 29 июня 1938 года о реорганизации особых национальных школ, техникумов и Одесского немецкого пединститута: уже к 1 августа 1938 года реорганизации в обычные школы с русским (преимущественно) и украинским языком преподавания подлежали 766 национальных начальных, неполных средних и средних школ, ещё 122 объединялись с русскими и украинскими по территориальному принципу - подсчёт историка Людмилы Якубовой^[48].

Раздел Восточной Европы за спиной её народов: секретный протокол установил, что «В случае территориально-политического переустройства областей, входящих в состав Польского государства, граница сфер интересов Германии и СССР будет приблизительно проходить по линии рек Нарева, Вислы и Сана»^[49]. Полвека спустя Съезд народных депутатов СССР «признает секретные протоколы юридически несостоятельными и недействительными с момента их подписания»^[50]. Вторжение прикрывалось нотой Молотова польскому послу Гжибовскому (17 сентября 1939): «Польское государство и его правительство фактически перестали существовать»^[51].

Прямое вооруженное вторжение Красной армии 17 сентября 1939 года на территорию Польши для военной оккупации западноукраинских земель; захват был закреплен «договором СССР с Германией (28 сентября 1939)», которым «было подтверждено включение западноукраинских земель в состав СССР»^[52].

Организация безальтернативных «Народных сборов» под контролем оккупационных войск для юридического оформления захвата: «27 октября во Львове Народное собрание Западной Украины 1939 приняло Декларацию о воссоединении Западной Украины с Украинской ССР, а 1 ноября ВС СССР принял закон о включении Западной Украины в составе УССР в СССР»^[53].

Официальное присоединение оккупированных земель: западноукраинские земли включены в СССР по договору с Германией от 28 сентября 1939 года^[52], а «После того как в конце июня 1940 Красная армия заняла Бессарабию и Северную Буковину, 2 августа 1940 ВС СССР присоединил Северную Буковину, Хотинский, Аккерманский и Измаильский уезды Бессарабии к УССР»^[53].

Массовое принудительное выселение по разнарядке: «согласно постановлениям Совета народных комиссаров от 5 декабря 1939 и 2 марта 1940 административному переселению подлежали служащие бывших государственных учреждений, органов суда, полиции, армии, коммерсанты, польские осадники, помещики, владельцы заводов и фабрик и их семьи»; всего «вывезено в отдалённые регионы СССР до 1 млн 250 тыс. человек»^[54]. Волны были раздельными: осадников выселяли по постановлению СНК СССР от 5 декабря 1939 года № 2010-558сс - его текст остаётся в закрытом Архиве Президента РФ (фонд 93), а порядок операции известен по Инструкции НКВД, утверждённой 29 декабря 1939 года^[55]; семьи офицеров, полицейских и тюремщиков выселялись по постановлению от 2 марта 1940 года № 289-127сс^[56].

Нейтрализация политически активного слоя через массовые аресты: сразу после «Народного собрания» прошли «аресты ведущих деятелей украинской интеллигенции, по заранее подготовленным спискам, составленным в советском консульстве»^[57]; «всего в 1939—1941 гг. органами НКВД было арестовано 21 982 поляка, 23 163 украинца, 13 160 евреев»^[57], а арестованных ждали расстрел, тюрьма или лагеря ГУЛАГа: «в целом на протяжении 1939—1941 гг. было расстреляно и заключено от 16 тыс. до 35 тыс. членов ОУН»^[57].

Перемещение сотен тысяч людей в спецпоселения и лагеря как система принудительного труда: за неполные два года «вывезено в отдалённые регионы СССР до 1 млн 250 тыс. человек (около 10 % населения)»^[54] – высланные направлялись на работы в отдаленные регионы без права выезда.

Знак нового порядка ставится в первые же недели: советские войска заняли Львов 22 сентября 1939 года^[58], а уже в октябре в центре города, на островке посреди нынешнего проспекта Свободы, вырос монумент Сталинской конституции - огромная вертикальная композиция из колонн, перевитых красными знамёнами, на деревянном каркасе, с пятью скульптурными группами (красноармеец, рабочий, мать с ребёнком, студентка и старый гуцул с мальчиком) и надписями на украинском, польском и еврейском языках, символизировавшими «дружбу народов» по статьям сталинской конституции^[59][60]. У знака есть названные авторы: скульптор Сергей Литвиненко и киевский художник Михаил Дмитренко, прибывший во Львов в 1939 году в «десанте» советских художников, чьей задачей было насаждение соцреализма; возможно, авторы лишь приспособили к месту проект, изготовленный в Москве, а исполняли его скульпторы Евгений Дзындра и Андрей Коверко^[59]. Монумент простоял до 30 июня 1941 года и исчез с приходом немцев^[59].

Тактика «выжженной земли» 1941 года по директиве СНК СССР и ЦК ВКП(б) от 29 июня 1941 года: «При вынужденном отходе частей Красной Армии угонять подвижной железнодорожный состав, не оставлять врагу ни одного паровоза, ни одного вагона»^[61]; ДнепроГЭС был «разрушенный в начале Великой отечественной войны… (см. Директива СНК СССР и ЦК ВКП(б) от 29 июня 1941)»^[35].

Тотальный вывоз промышленного оборудования и продовольствия вглубь СССР: «вглубь СССР было перемещено 550 индустриальных объектов (190 — союзного и 360 — республиканского подчинения)»; «С Правобережья на левый берег Днепра было переправлено 4498 тракторов, 680 комбайнов, 690 автомашин»^[62].

Массовый призыв полевыми военкоматами населения только что освобожденных территорий: «„Черносвитники" или „чёрная пехота" – такое неофициальное название получили мужчины и юноши, мобилизованные полевыми военными комиссариатами, а фактически командирами объединений, соединений и частей в 1943–1944 гг. после освобождения Красной армией оккупированных врагом территорий»^[63].

Использование необученных мобилизованных как расходного материала: их «бросали в боевые действия часто сразу, без прохождения военной подготовки в запасных частях, иногда невооружёнными, не переодетыми в военную форму (отсюда название)»^[63]. Масштаб виден по одному эпизоду: «после первого взятия Красной армией Харькова весной 1943 г. в неё было мобилизовано около 15 тыс. человек в возрасте от 15 до 45 лет, которых без подготовки отправили на фронт», причём «1 винтовка приходилась на 5-10 человек»^[63].

СССР в начале ноября 1941 года, ведя войсковую операцию против объявленного им «восстания», бомбил боевой авиацией горные аулы Чечни, в которых не было ни этого выдуманного «восстания», ни настоящего протеста. Историки Я. З. Ахмадов и Э. Х. Хасмагомадов пишут: к подавлению протеста, «кроме оперативных групп и внутренних войск, были привлечены три звена боевой авиации», и «операция оказалась плохо подготовленной в военном отношении и сопровождалась большими потерями среди мирного населения. Бомбы обрушились на аулы, население которых и не подозревало ни о каком «восстании»»^[3]. Историк С. П. Аренин, писавший по документам Отдела по борьбе с бандитизмом НКВД (предшественника современной ФСБ), пишет об операциях 28 октября - 3 ноября 1941 года: они были проведены «чекистско-войсковыми группами, которым были приданы три звена авиации»^[64]. Весной 1942 года, по мемуарам, советская авиация повторила удары в большем масштабе - чеченский историк А. Г. Авторханов, писавший об этих событиях в эмиграции, свидетельствует: «в 1942 году весной советская авиация подвергла дважды бомбежке всю горную Чечено-Ингушетию», и «в аулах Шатоя, Итум-Кале и Галанчожа жителей, убитых воздушной бомбежкой и артиллерийскими обстрелами большевиков, числилось больше, чем оставшихся в живых»^[29]. Авторханов добавляет: «В те дни, когда Сталин устраивал этот ад над собственным народом, на Кавказе не было еще ноги ни одного немца»^[29]. В докладе 141-го полка по войсковой операции 30 октября - 15 ноября 1941 года посчитаны только свои и «бандиты» - «убито: бандитов — 36... Потери полка: убито — 6, ранено — 7»^[19], об убитых и раненых жителях в нём нет ни строки. По Галанчожскому району свидетельства и документы расходятся: историки приводят собранные от находившихся в горах данные, что там «наблюдалось абсолютное спокойствие, и бомбардировки мирных аулов советской авиацией были шоком и для районного руководства»^[3], а доклад Халухаева называет Галанчожский район среди охваченных восстанием^[19].

СССР объявил хозяйственный протест чеченцев «восстанием», организованным «фашистскими агентами». Партийные органы советской колониальной администрации Чечено-Ингушетии, «по подсказке НКВД-НКГБ», дали протесту конца октября 1941 года имя, которое историки приводят так: «открытое антисоветское «кулацко-бандитское восстание»»; сами события, как пишут историки Я. З. Ахмадов и Э. Х. Хасмагомадов, носили «черты социального протеста»^[3]. Эта версия закрепилась в документах: в докладе командира 141-го полка внутренних войск НКВД (предшественников современной Росгвардии) подполковника Халухаева от 26 июня 1943 года октябрь 1941 года описан так: «немецко-фашистскими агентами было поднято вооруженное контрреволюционное восстание»^[19]. Подсчёт спецслужб противоречил картине, которую они навязывали: за весь 1941 год органы НКВД ликвидировали 12 «банд» общей численностью до 100 человек, зафиксировав четыре «бандпроявления», в которых погибло девять человек^[3]. За этими цифрами нет восстания: во всех «бандах», которые НКВД насчитал и ликвидировал за год, состояло до ста человек на всю Чечню, а в стычках погибло девять. Дезертирство, которое колонизатор вменил чеченскому народу, было дезертирством новобранцев, а не фронтовиков - в справке начальника управления Министерства внутренних дел Грозненской области Дементьева от 1956 года сказано: при первой мобилизации «дезертировали в пути следования к месту отправки 450 человек, уклонились от призыва 269 человек»^[19], и историки подтверждают: задержанные дезертиры были «отнюдь не с фронта, а из частей, проходивших формирование в Грозном или следовавших через него»^[3]. О фронтовом дезертирстве Я. З. Ахмадов и Э. Х. Хасмагомадов пишут: «за первые шесть месяцев войны известны факты дезертирства с передовой 38 человек»; при этом, пишут они, к «дезертирам» в Чечено-Ингушетии «стали причислять и тех, кто бежал от смерти из «трудармии» или уклонился от мобилизации в нее», и они же пишут об учёте: ««Уклонившимся», а то и дезертиром считались и те, кто по первому требованию не явился на призывные участки, хотя бы по причине инвалидности или собственной смерти»^[3]. Историки отмечают, что оценки опирались «на данные исключительно центрального аппарата НКВД ЧИАССР», а «реальными здесь были только бомбардировки советской авиацией чеченских аулов и хуторов. Все остальное под вопросом»^[3]. Военкоматы провели три призыва: 29 августа - 2 сентября 1941 года (подлежало призыву 8 тысяч человек), в октябре 1941-го (4733 человека) и 17-25 марта 1942 года: «Подлежало призыву 14 577 чел., из которых было призвано только 4395»^[19] - люди массово уклонялись от призыва. В апреле 1942 года СССР отменил призыв чеченцев и ингушей вовсе - в справке Дементьева сказано: «В связи с этим в апреле 1942 г. последовал приказ НКО СССР об отмене призыва в армию чеченцев и ингушей»^[19] (НКО - министерство обороны СССР). Чеченский историк А. Г. Авторханов, писавший в эмиграции, датирует освобождение от службы февралём 1942 года и передаёт мотивировку приказа словами «чеченцы и ингуши по религиозным убеждениям отказываются есть свинину»^[29]. Историки Я. З. Ахмадов и Э. Х. Хасмагомадов пишут, что прекращения призыва в марте 1942 года добились органы НКВД, а официальную мотивировку передают так: «прекращение призыва мотивировалось чуть ли не заботой о чеченцах и ингушах, даже невозможностью обеспечить их питание мясом (горцы не ели свинину, а баранины и говядины заготовлено в виде консервов практически не было)»^[3]. Через два года СССР обвинил народ, который сам же отстранил от призыва, в уклонении от службы и переходе к противнику; на этом обвинении колонизатор построил указ о депортации народа со своих земель в 1944 году, известной как операция «Чечевица» (кампания C1180) и позже признанной геноцидом чеченского народа: Россией в 1991 году^[65], Европейским парламентом в 2004-м^[66] и Украиной в 2022-м^[67].

СССР в сентябре 1941 года создал в составе местных органов НКВД (предшественника современной ФСБ), в том числе в Чечне, особые отделы по борьбе с бандитизмом, а в Шатойском, Галанчожском и Итум-Калинском районах - постоянные оперативные группы, чью задачу историки Я. З. Ахмадов и Э. Х. Хасмагомадов передают словами «быстро пресекать любые проявления бандитизма»^[3]. Первой стала войсковая операция 30 октября - 15 ноября 1941 года по районам объявленного «восстания»: по докладу 141-го полка внутренних войск НКВД (предшественников современной Росгвардии), убиты 36 человек, записанных «бандитами», задержан 251 - «повстанцев — 127, бандитов — 7, бандповстанцев — 13, дезертиров — 104»^[19]. 5 декабря 1941 года в селе Гихи Урус-Мартановского района полк двухчасовым боем уничтожил группу из десяти человек, которую доклад называет «кадровой бандой» Кайдова Азака: трое убиты, семеро задержаны^[19]. В том же декабре для поддержки оперативных групп СССР сформировал в Чечне 178-й мотострелковый батальон, развёрнутый в следующем году в 141-й полк войск НКВД (в докладе командира полк назван стрелковым, у историков - горнострелковым)^[3]. Счёт полка за 1941 год, с 25 октября по 1 января 1942 года: убито 59 человек, задержано 390^[19].

СССР в 1941 году силой согнал до 13 тысяч чеченцев, признанных негодными к военной службе, в «трудармию» - строительные батальоны, посланные возводить оборонительные рубежи: людей повезли к фронту без оружия и без статуса солдат. Мобилизацию, как пишут историки Я. З. Ахмадов и Э. Х. Хасмагомадов, местные военкоматы провели «практически силовыми методами»^[3]; историк М. К. Осмаев пишет: «Людей забирали прямо на улицах без вручения повесток и предварительного разъяснения цели мобилизации», а среди мобилизованных «имелось немало стариков и больных»^[68]. Историки пишут о положении мобилизованных: они «находились на положении военнослужащих, но не числились красноармейцами»^[3]. Историки описывают итог: «Мобилизованные массы были погружены в эшелоны и в сентябре 1941 г. оказались в прифронтовой зоне, где в их трудовых усилиях никто не нуждался. Армия спешно отступала. Свыше 10 тысяч несчастных граждан Чечено-Ингушетии погибли от холода, голода, бомбардировок, вследствие преступной безалаберности военного чиновничества»^[3]. М. К. Осмаев приводит и другую версию судьбы мобилизованных: ещё не дойдя до места назначения, «они были рассеяны немецкой авиацией», а до Ростова-на-Дону добрались, по разным источникам, от 1200 до 2 тысяч человек, которых вывезла в Грозный специальная комиссия колониальной администрации Чечено-Ингушетии^[68]. Выживших колонизатор объявил «дезертирами трудового фронта»; историки пишут: «Их еле спасла от расстрела правительственная комиссия из Чечено-Ингушетии, выехавшая по жалобам в Ростов-на-Дону»^[3].

СССР поставил чечено-ингушских добровольцев в строй, но отказал им в оружии, снабжении и армейском номере - и 3-4 августа 1942 года бросил их, с шашками и случайными винтовками, против немецких танков под Котельниковом. Воевать чеченцы и ингуши шли и без имперского принуждения: уже в первый год войны на фронте были свыше 18 тысяч человек, к третьему году - 32 тысячи, по другим сведениям до 50 тысяч^[3]. После того как СССР отменил призыв чеченцев и ингушей, чечено-ингушские офицеры советской армии добились разрешения набрать добровольцев; их просьбы вооружить набранных по-армейски остались без ответа. Чеченский историк А. Г. Авторханов, писавший об этих событиях в эмиграции, называет их поимённо: «По инициативе чеченца советского генерала Супьяна Моллаева, ингуша полковника Абадиева, майора Висантова, капитана Ахтаева и других Советское правительство разрешило Чечено-Ингушской республике набрать добровольцев»^[29]. Собрались две дивизии, действующая и запасная; действующая после эвакуации Керчи ушла на Южный фронт. В Краснодаре командующий Южным фронтом маршал Будённый выставил её напротив дивизии, отступившей из Керчи, и обратился к отступившим, как передаёт Авторханов, такими словами: «Вот, смотрите на них, горцев, их отцы и деды под руководством великого Шамиля 25 лет храбро дрались и отстаивали свою независимость против целой царской России. Берите с них пример, как надо защищать Родину!»^[29]. Ни одна из двух дивизий не была принята на снабжение советской армии и не получила армейского номера. Авторханов пишет: «Обмундированы они были самой Чечено-Ингушской республикой, оттуда же получали и провиант»^[29]. О вооружении и обуви бойцов он пишет так: «все вооружение этих дивизий состояло из одних шашек и из случайных винтовок самых разных систем»^[29]; «Многие из бойцов были босыми, так как домашние горские чувяки давно износились»^[29]. Офицеры попросили Будённого принять дивизии в армию и вооружить их по-армейски. Дальше у Авторханова сказано: «Буденный обещал подумать. Пока Буденный думал, немцы переправились через Дон и чечено-ингушская дивизия была в том же виде, без всякой поддержки, брошена буквально под ураганный огонь немецких танков, стремительно рвавшихся к Сталинграду. Под Котельниковом, 4 августа 1942 года, немецкие танки прошли по трупам многих бойцов этой дивизии. Маленькая же часть попала в плен, другая, во главе со штабом, сумела вырваться из окружения и отступила. Но разгром этой дивизии вместе с разгромом целых корпусов и армий Южного фронта явился плохой аттестацией для всего чечено-ингушского народа»^[29]. Историки Я. З. Ахмадов и Э. Х. Хасмагомадов описывают события иначе: набиралась одна 114-я Чечено-Ингушская кавалерийская дивизия - добровольцев пришло на тысячу человек сверх комплекта в 4,5 тысячи, - Москва её расформировала, а созданный на её базе 255-й Чечено-Ингушский кавалерийский полк майора Мовлида Висаитова СССР бросил под Сталинград^[3].

СССР строил обвинения чеченцев в «бандитизме» на фальсифицированной статистике: проверка центрального аппарата советского НКВД (предшественника современной ФСБ) летом 1943 года показала, что из 213 объявленных убитыми «бандитов» на учёте состояли только 22 человека; на конец августа 1943 года на учёте числилось 359 участников «бандгрупп» на всю Чечено-Ингушетию^[3]. 9 ноября 1943 года заместитель народного комиссара (министра) внутренних дел Кобулов подал народному комиссару (министру) внутренних дел Берии докладную «О положении в районах Чечено-Ингушской АССР» «с заведомо фальшивыми цифрами, о якобы массовом количестве активных бандитов и дезертиров. «Кобулов! Очень хорошая записка», - указал Берия на докладе и дал ход подготовке операции «Чечевица»»^[3]. Берия лгал и в итоговом докладе - доносил руководству СССР, что выселение прошло «без серьезных случаев сопротивления и инцидентов»; историки Я. З. Ахмадов и Э. Х. Хасмагомадов пишут: «В своем донесении руководству страны нарком внутренних дел откровенно лгал: выселение чеченцев сопровождалось множеством инцидентов и массовыми убийствами мирных жителей»^[3]. Чеченский историк А. Г. Авторханов, писавший об этом в эмиграции в 1952 году, разобрал официальную версию по пунктам. Мотив, объявленный указом 25 июня 1946 года, он приводит дословно - «Многие из чеченцев и ингушей, подстрекаемые немецкими агентами, присоединились добровольно к организованным немцами формированиям и вместе с немецкими вооруженными силами выступали с оружием в руках против Красной Армии... Поэтому Чечено-Ингушская республика ликвидируется с выселением ее населения» - и называет его рассчитанным «на невежество советского народа и на неосведомленность Запада»^[29]. Против версии он ставит два факта: «во время второй мировой войны ни разу не было ноги немецкого солдата на территории Чечено-Ингушской республики, если не считать кратковременного занятия пограничного местечка Малгобек, населенного русскими», и «присоединяться к немецким формированиям чеченцы и ингуши и физически не могли, так как в Чечено-Ингушетии не было обязательной мобилизации»^[29].

29 января 1944 года народный комиссар (министр) внутренних дел Берия утвердил главный документ операции «Чечевица» - «Инструкцию о порядке проведения выселения чеченцев и ингушей»^[19]; 31 января Государственный комитет обороны СССР издал два постановления о депортации и местах назначения^[3]. В первом расписан приём выселенных на месте ссылки: советскому НКВД (предшественнику современной ФСБ) поручалось направить «в феврале–марте с. г. для расселения в Казахскую ССР спецпереселенцев до 400 тыс. чел., в Киргизскую ССР до 90 тыс. чел.», а в каждом районе, куда привозили людей, предписывалось «организовать тройки в составе председателя райисполкома, секретаря райкома и начальника РО [районного отдела] НКВД»^[69]. Вторым постановлением людей предписывалось везти «по тарифу перевозок заключенных»^[70]. 7 февраля на совещании у Берии «были определены конкретные задачи по организации выселения 459 486 чеченцев и ингушей - это 97 635 семей», назначена дата - 22-23 февраля^[71]. Колонизатор стянул в республику, пишут историки Я. З. Ахмадов и Э. Х. Хасмагомадов, «до 19 тысяч сотрудников НКВД и НКГБ и 100 тысяч боеспособных солдат внутренних войск... свыше 15 тысяч железнодорожных вагонов и сотни паровозов, 6 тысяч грузовых автомобилей»^[3] - под легендой: «были распущены слухи о проведении крупных тактических учений в горах Чечни и Ингушетии»^[71]. 23 февраля, в советский военный праздник («День Красной армии»), войска НКВД собрали мужчин - историк З. С. Исакиева пишет: «Вместо клубов мужчин повезли (и повели) на сборные пункты под усиленной вооруженной охраной»^[71]. Чеченский историк А. Г. Авторханов приводит свидетельство русского студента-очевидца, напечатанное в эмигрантском журнале «Прометеус» в 1949 году, - о вечере 23 февраля в аулах: «Вечером того дня красноармейцы развели огни на площадях аулов и начали пение и танцы. Жители аулов, ни в чем не сомневаясь, собрались на это торжество как зрители. Когда таким образом большинство жителей собралось на площади, были арестованы все мужчины. Некоторые чеченцы имели оружие, и во многих местах началась стрельба... Арестованные на площадях мужчины были заперты в сараи, и началась охота за теми, которых не было на площади. Вся акция была проведена в два-три часа»^[29]. «К 11 часам первого дня выселения из различных селений вывезено более 94 тысяч человек»^[3], к утру 24 февраля - более 333 тысяч. НКВД вёз людей в 180 эшелонах: по «рационализаторскому» предложению ведомство уплотнило погрузку - «уплотнение погрузки спецконтингента» в его бумагах - с 24 до 45 человек в вагоне; историки пишут: «На деле же в товарные вагоны-«теплушки» набивали и до 80 человек»^[3]. В пути, по официальным данным советского НКВД, умер 1361 человек^[3]; очевидец Аметистов, впоследствии судья Конституционного суда России, вспоминал: «Я видел, как привезли их [чеченцев] в вагонах - и половину выгружали уже трупами. Живых выбросили на 40-градусный мороз»^[3]. «Последний эшелон с депортированными чеченцами и ингушами встал под разгрузку в казахской степи 20 марта 1944 г.»^[3]. А. Г. Авторханов записал, как это выглядело для народа: «23 февраля 1944 года... в течение буквально 24 часов поголовно все население Чечено-Ингушской республики арестовывается, и начинается его погрузка в арестантские эшелоны для отправки в неизвестном направлении», а указ о ликвидации республики «был опубликован задним числом» - через два года и четыре месяца^[29].

Во время выселения каратели советского НКВД (предшественника современной ФСБ) убивали на месте чеченцев, которых не могли довезти до эшелонов, - тяжелобольных, стариков, женщин с детьми: в бумагах ведомства они шли как «нетранспортабельные». 27 февраля 1944 года в ауле Хайбах Галанчожского района каратели, по историкам Я. З. Ахмадову и Э. Х. Хасмагомадову, убили «свыше 700 человек»: собранных «нетранспортабельных» жителей Хайбаха и окрестных хуторов полковник Гвишиани, как пишут историки, «распорядился запереть... в конюшне местного колхоза им. Л. П. Берия, после чего сама конюшня была обложена сеном и подожжена»^[3]. Очевидец - заместитель народного комиссара (министра) юстиции республики Дзияудин Мальсагов - свидетельствовал: «Когда конюшню объяло пламя, огромные, сильно укрепленные ворота под натиском людей рухнули, и сквозь огонь толпа обезумевших людей хлынула наружу. Гвишиани скомандовал: «Огонь!» Из десятков стволов раздались автоматные и пулеметные очереди... Никто не вырвался из огня и автоматной блокады. Никто не спасся»^[3]; Гвишиани получил от народного комиссара (министра) внутренних дел Берии, пишут историки, «персональную благодарность, представление к награде и повышение в звании»^[3]. Каратели убивали «нетранспортабельных» по всем горным районам: «47 тяжелобольных были умерщвлены и похоронены в одной яме на территории Урус-Мартановской районной больницы... по несколько десятков стариков, женщин и детей было сожжено в Цори, Таргиме и Гули. Многих, бежавших в тот день из сел в горы или лес, расстреливали на месте без предупреждения»^[3]; «в Итум-Калинском районе... дома набивали больными и забрасывали гранатами и бутылками с зажигательной смесью»^[3]. Историк З. С. Исакиева пишет: в конце марта 1944 года войска НКВД «расстреляли» жителей горной Малхисты, до которых в феврале не добрались из-за снегопада^[71]. Расстрелы больных чекисты фиксировали собственной перепиской: 28 мая 1944 года начальник Галанчожского оперативного сектора Гранский доносил заместителю народного комиссара (министра) госбезопасности Кобулову о «самочинных расстрелах над оставшимися после переселения чеченками-старухами, больными, калеками» - по одному только Начхоевскому сельсовету расстреляны «больные и калеки» числом «до 60 человек»^[72].

Историки Я. З. Ахмадов и Э. Х. Хасмагомадов пишут о днях выселения чеченцев: «в течение двух-трех суток, пока шло выселение, убивая по одному-два человека то там то здесь, каратели в общей сложности уничтожили не одну тысячу человек. Причем громко и внятно объявлялось на русском языке: за попытку к бегству - расстрел, за неисполнение приказа - расстрел, за выражение протеста - расстрел»^[3]. Чеченский историк Далхан Хожаев пишет, что угрозы «объявляли по-русски, хотя многие языка не понимали», и счёт расправ пошёл с первых часов: «На плоскости Чечни за несколько часов были расстреляны сотни людей (мужчины, женщины, дети и старики)»; в горах, где людей гнали к дорогам пешком, «чаще, чем на равнине, пристреливали отставших, ослабевших, не понявших приказа, да и так просто - «при попытке к бегству»»^[73]. Историк З. С. Исакиева пишет о колоннах из горных селений: «Тех, кто не мог передвигаться, выводили из колонны и расстреливали, даже не разрешая похоронить»^[71].

В апреле-мае 1943 года сотрудники советского НКВД (предшественника современной ФСБ) во главе с заместителем народного комиссара (министра) внутренних дел республики Колесниковым во время «операций по борьбе с бандитизмом» задерживали чеченцев, «подозреваемых в связях с бандитами», и расстреливали их «незаконно, без суда и следствия» - за два месяца 25 человек, «ни в чем не повинных граждан»: в селе Бачи-Юрт по приказу командира кавалерийского взвода Волосова конвой расстрелял 17 из 19 задержанных, среди них 15-летнюю девушку; в селе Бельты конвой во главе с командиром отделения советской милиции Дубасовым «без всяких поводов» расстрелял четверых и привёз в районный отдел НКВД их трупы; на хуторе Кулой командир батальона войск НКВД (предшественников современной Росгвардии) Мейшвили расстрелял братьев Байсара и Баима Батаевых, Джамалани Питалова и Мавлу Чебиева^[19]. Палачи списывали расстрелы на «попытку к бегству», Колесников давал «заключение о правильности применения оружия»; всё это установила Главная военная прокуратура по письму чеченца Дохтукаева из ссылки - итог в 1957 году доложили главе правительства СССР Булганину, но к суду никого так и не привлекли: истёк десятилетний срок давности^[19].

Во время депортации - операции «Чечевица» - войска советского НКВД (предшественники современной Росгвардии) сжигали горные аулы чеченцев сразу после того, как под конвоем выгоняли жителей к эшелонам в Казахстан и Киргизию (нынешний Кыргызстан) и угоняли их скот. Чеченский историк А. Г. Авторханов приводит свидетельство русского студента Грозненского нефтяного института, которого в день выселения отправили в один из аулов: «В горных аулах эту акцию провели иначе. Отсюда был эвакуирован весь скот, и тогда сожгли аулы, чтобы лишить "бандитов" базы для существования. Днями можно было наблюдать в горах горящие аулы»^[29].

СССР обманом выманивал чеченцев, скрывавшихся в горах от оккупационного режима, обещая свободу, - в бумагах НКВД (предшественника современной ФСБ) это называлось «легализацией». Тех, кто поверил обещаниям, арестовывали или высылали вместе с соотечественниками в Казахстан и Киргизию (нынешний Кыргызстан) в ходе геноцидной операции «Чечевица». В справке начальника управления внутренних дел Грозненской области Дементьева (1956) сказано: только за сентябрь-октябрь 1943 года «легализовано 30 банд, в состав которых входило 183 чел. и 60 чел. бандитов-одиночек»^[19]. Историк П. М. Полян пишет: на учёте НКВД «состояли 1300 так называемых легализованных бандитов, т. е. явившихся, по взаимной договоренности, с повинной и освобожденных за это от репрессий. Всех или почти всех из них арестовали незадолго до выселения или в его ходе»^[19]. В дни выселения войска объявляли прощение ушедшим в горы - и высылали вышедших. Русский студент-очевидец из Грозного, чьё свидетельство напечатал эмигрантский журнал «Прометеус» в 1949 году и приводит чеченский историк А. Г. Авторханов, пишет: «Одновременно была объявлена амнистия [обещание не наказывать] для ушедших в горы, если они явятся добровольно. Фактически некоторые из них и явились, но были также выселены…»^[29]. Летом 1944 года колонизатор повторил обман: историк П. М. Полян пишет, что в июне из Казахстана в Грозный доставили высланных в феврале «испытанных» религиозных авторитетов, и те склоняли сотни скрывшихся чеченцев «к легализации и, стало быть, к выселению»^[19].

Колонизатор отрезал чеченцам медицинскую помощь с первого дня выселения: чеченский историк Далхан Хожаев пишет, что войска, выгоняя людей из домов, «больных сбрасывали с больничных коек»^[73]. В эшелонах вспыхнул сыпной тиф - в справке советского НКВД (предшественника современной ФСБ) от 7 апреля 1944 года о довезённых до Киргизии сказано: «умерло 412 человек и 278 госпитализировано»^[74]. Без карантина и медицины на местах эпидемия разрослась: к 1 апреля 1944 года в Казахстане заболело около 4800 человек, в Киргизии - свыше 2000^[3]. Колонизатор под угрозой ареста запретил местным жителям помогать умирающим чеченцам. Чеченский историк А. Г. Авторханов пишет: «Местному населению было категорически запрещено оказывать помощь умирающим подачей пищи, воды или медикаментов. Даже простое проявление человеческого сочувствия погибающим женщинам и детям каралось арестами»^[29].

СССР, депортируя чеченцев и ингушей с родной земли, не позаботился о продовольствии в местах ссылки - от голода и болезней в ссылке за четыре с половиной года умерла почти треть депортированных. Колонизатор отобрал у народа скот и продовольствие ещё дома: постановлением Государственного комитета обороны СССР от 31 января 1944 года народные комиссариаты (министерства) обязывались «принять на Северном Кавказе от спецпереселенцев скот и сельскохозяйственную продукцию... с выдачей на принятое обменных квитанций», а из отобранного скота 350 лошадей, «годных к строевой службе», передавались кавалерийским частям советской милиции^[70]. Народный комиссар (министр) внутренних дел Киргизской ССР Пчелкин докладывал народному комиссару (министру) внутренних дел СССР Берии 22 апреля 1944 года: продовольствие, привезённое ссыльными, «иссякает», «установленная норма крайне недостаточна», колхозы помочь «не в состоянии из-за отсутствия его, в результате в отдельных районах имеют место случаи... употребления кореньев и трав»^[19]. Историк П. М. Полян пишет: из-за нехватки продуктов, помещений и кормов ссыльным в Киргизии «пришлось забить до 90 %» скота, выданного «в порядке возмещения за оставленный ими в местах прежнего жительства», а выделенные им фонды местное начальство раздавало другим - в Казалинском районе «одну тонну хлеба выдали местному партактиву», в колхозах Базар-Курганского района «продукты выдали только трудоспособным спецпереселенцам, а нетрудоспособных лишили пайка»^[19]. В ссылке чеченцы и ингуши умирали десятками тысяч: к концу 1944 года число ссыльных («спецпереселенцев» в терминах колонизатора) в Киргизии упало примерно на 11,5 тысячи, в Казахстане - более чем на 46 тысяч человек^[3]. В 1945 году среди северокавказских ссыльных умерло 44 652 ребёнка - родилось 2230; голодало не менее 80 тысяч человек^[3]; зимой 1948-1949 годов в Казахской ССР (нынешнем Казахстане) голодало до 118 тысяч, 418 человек умерли от голода^[3]. К октябрю 1948 года в ссылке умерло около 146,9 тысячи северокавказских ссыльных; прямые потери чеченцев и ингушей историки считают в 145,7 тысячи человек, а вместе с неродившимися - 300 тысяч; довоенную численность народ восстановил только к 1959 году^[3].

Советский НКВД (предшественник современной ФСБ) обязал ссыльных чеченцев и ингушей («спецпереселенцев» в терминах колонизатора) старше 12 лет ежемесячно отмечаться в спецкомендатуре - надзорной конторе ведомства на месте ссылки; с 16 лет комендатура заводила личные дела; колонизатор запретил им вступать в большевистскую партию, её молодёжный союз («комсомол») и профсоюзы и не брал их в армию^[71]. С января 1945 года комендант мог без суда арестовать «виновных» до 5 суток или оштрафовать до 100 рублей^[3]. Указом Президиума Верховного Совета СССР от 26 ноября 1948 года выселение объявлено вечным: чеченцы и ингуши «сосланы навечно», за побег - до 20 лет каторги, за содействие беглецам - до 5 лет тюрьмы^[3].

Колонизатор запер ссыльных чеченцев и ингушей в местах вселения: комендатуры запретили отлучки без своего разрешения, действовала круговая порука «десятидворок» - десять соседних дворов отвечали друг за друга^[3]. Люди всё равно бежали: за весну 1944 - конец 1950 года - свыше 20,6 тысячи побегов, почти всех беглецов чекисты задержали^[3]. В 1948 году колонизатор запретил ссыльным жить ближе 100 километров от границы СССР и повторно переселил свыше 6 тысяч человек вглубь Казахстана^[3].

Колонизатор упразднил саму республику чеченцев и ингушей и раскроил их землю между соседями: 7 марта 1944 года Президиум Верховного Совета СССР издал указ «О ликвидации Чечено-Ингушской АССР и об административном устройстве ее территории»^[71]: равнинная Чечня вошла в созданный тогда же Грозненский округ Ставропольского края - через месяц колонизатор преобразовал его в Грозненскую область^[19], горная часть поделена между Грузинской ССР (нынешней Грузией) и Дагестанской АССР (нынешним Дагестаном в составе России), ингушские земли переданы Северной Осетии^[3]. Юридически упразднение закреплено законом 25 июня 1946 года^[71].

23 февраля 1944 года колонизатор мобилизовал в Грозном студентов и домохозяек, не занятых на фабриках, и с шести утра развёз их по чеченским аулам, из которых через полчаса после их прибытия войска увезли арестованных чеченцев. Чеченский историк А. Г. Авторханов приводит свидетельство одного из мобилизованных - русского студента Грозненского нефтяного института: «Таким образом мы были по тщательно разработанному плану распределены по аулам, 20 – 30 человек на аул»^[29]. Студент пишет о работе, которую им дали в аулах: «Задача студентов заключалась в том, чтобы до прибытия переселенцев из Курской и Орловской областей держать хозяйство в порядке. Мы должны были собирать скот, кормить его, принять зерно, инвентарь и т. д.»^[29]. К середине мая 1944 года в Грозненскую область прибыло переселенцев числом в 40% от выселенных чеченцев, в том числе 6800 семей из Ставропольского края^[3]. В переданные Дагестану районы колонизатор переселил 65 тысяч человек из 224 горных дагестанских селений^[3]. Гибли и переселенцы: в Ауховском районе за 1944-1947 годы от болезней умерло около 2 тысяч - почти треть - переселённых лакцев, одного из горских народов Дагестана^[3].

На опустевшей после выселения чеченцев земле колонизатор уничтожал городские знаки их истории: разорил республиканский краеведческий музей и взорвал памятник чеченскому командиру Асланбеку Шерипову^[3].

Колонизатор разорял святыни и могилы выселенных чеченцев. Историки Я. З. Ахмадов и Э. Х. Хасмагомадов пишут: «...по распоряжению партийно-советских органов были разграблены даже мечети и кладбища... Могильные чурты (камни) легли в основания фундаментов заводов, животноводческих ферм, ими мостили улицы городов, выкладывали бордюры тротуаров»^[3]. Колонизатор уничтожил городскую мечеть Грозного^[3].

Депортировав чеченский народ в феврале 1944 года, колонизатор сжигал его книги и рукописи. Историки Я. З. Ахмадов и Э. Х. Хасмагомадов пишут: «На площадях и улицах Грозного запылали костры из книг. Сжигалась вся литература и учебники на арабском, чеченском и ингушском языках»^[3]. Историк Д. А. Хожаев пишет о родовых хрониках - тяптарах: «Три дня и три ночи горел костер в центре Грозного, в пламени которого были уничтожены почти все чеченские тяптары, а также вся рукописная и печатная литература, посвященная истории и культуре чеченцев»^[75]. Из аулов, пишет Д. А. Хожаев, в открытых грузовиках везли «древние рукописи, религиозно-философские трактаты, арабоязычные книги по математике, астрономии, медицине, исторические хадисы, древние предания чеченцев и ингушей на арабском и чеченском (арабской графики) языках, светскую художественную литературу. Все эти книги и рукописи были свалены в Грозном прямо на снег у туалета в сквере, примыкающем к Дворцу пионеров»^[73].

Колонизатор стирал чеченские и ингушские имена с карты. Историки Я. З. Ахмадов и Э. Х. Хасмагомадов пишут: «Спешно переименовывались улицы, поселки, аулы и районы»^[3]. Историк П. М. Полян пишет об ингушских землях, переданных Северной Осетии: «были репрессированы и все ингушские топонимы, их заменили осетинскими или русскими» - указом Президиума Верховного Совета РСФСР от 29 апреля 1944 года Пседахский район стал Аланским, Назрановский - Коста-Хетагуровским, Ачалукский - Нартовским, а указом от 30 августа 1944 года колонизатор переименовал «все районы и их центры» Грозненской области^[19]. Колонизатор назвал отошедшие Грузии чеченские земли Ахалхевским районом^[3].

Выселяя чеченский народ в феврале 1944 года, колонизатор грабил его опустевшие дома. Чеченский историк Далхан Хожаев пишет: «В дни переселения параллельно людскому к Грозному сплошным потоком двигались колонны военных автомобилей с материальными ценностями, награбленными в опустевших домах чеченцев и ингушей. Наиболее ценные по мнению охраны вещи - ковры, бурки, кавказские наборные ремни, украшенное золотом и серебром оружие (кинжалы, шашки, кремневые ружья работы чеченских мастеров прошлого века), драгоценности везли в крытых брезентом автофургонах»^[73]. Руководитель бригады Народного комиссариата (министерства) государственного контроля РСФСР Дроздов, по поручению правительства РСФСР проверявший в августе 1944 года переданные Дагестану районы, докладывал о «безудержном хищении и разбазаривании имущества спецпереселенцев», начавшемся «вскоре после выселения»: исполняющий обязанности председателя районного совета Юсупов «полностью экипировался за счет имущества спецпереселенцев» - за ним недостача четырёх ручных и четырёх ножных швейных машин, 26 паласов, 30 ковров и 6 велосипедов; прокурор Дагестана Хашаев получил дом, сад, огород и «безхозную» корову; народный судья Сулейманов оформил добычу распиской: «Вещи получил, деньги не уплатил, в чем и расписуюсь»^[73]. Историки Я. З. Ахмадов и Э. Х. Хасмагомадов подводят итог: «В безудержных хищениях чужого добра оказалась замешанной вся партийно-хозяйственная и милицейская верхушка Грозненской области, Дагестана, Ставрополья, Северной Осетии и Грузии»; попавшихся снимали и судили, но «в конце концов пришлось отказаться от арестов, так как на свободе не оставалось, кому руководить»^[3].

Регулярные чекистско-войсковые операции НКВД и МГБ по зачистке западноукраинских сел: нарком внутренних дел УССР Т. Строкач лично «руководил и координировал оперативно-чекистские операции по ликвидации подполья Организации украинских националистов, подразделений Украинской повстанческой армии, массовые депортации населения в Западной Украине»^[5]. Уже «5 апреля 1944 на основании распоряжения Народного комиссариата внутренних дел СССР разработана схема арестов и депортации членов ОУН–УПА»^[54].

Внесудебные убийства гражданских в ходе подавления повстанческого движения: Президиум ЦК КПСС в постановлении «О политическом и хозяйственном состоянии западных областей Украинской ССР» от 26 мая 1953 года сам признал: «С 1944 по 1952 гг. в западных областях Украины подверглось разным видам репрессии до 500 тысяч человек, в том числе арестовано более 134 тыс. человек, убито более 153 тыс. человек, выслано навечно из пределов УССР более 203 тыс. человек»^[76][35] – убитых власть не делила на повстанцев и гражданских, а уже 2 июля 1953 года, после ареста Берии, само постановление отменили как способствующее «активизации буржуазно-националистических элементов»^[76]. Террор вели и переодетые «спецгруппы» МГБ, действовавшие под видом УПА: военный прокурор войск МВД Украинского округа Кошарский в докладной Хрущёву (15 февраля 1949) приводил «примеры избиений, изнасилований, грабежей населения» агентами-боевиками и констатировал: «действия т. н. спецгрупп МГБ носят ярко выраженный бандитский антисоветский характер и, разумеется, не могут быть оправданы никакими оперативными соображениями»^[77].

Создание атмосферы тотального страха через кровавые провокации спецгрупп НКВД, действовавших под видом УПА: нарком Строкач «инициировал формирование специальных групп НКВД УССР из бывших партизан для борьбы с УПА» и «собственноручно допрашивал захваченных руководителей проводов ОУН Западной Украины»^[5]. Террор был и демонстративным: «одной из форм борьбы была политика запугивания членов ОУН и УПА и местного населения: открытые судебные процессы и казни, выставление тел погибших на всеобщее обозрение, разрушение повстанческих могил»^[78].

Координация действий с просоветским правительством Польши по уничтожению украинского подполья: акция «Висла» «как депортационная, детально разрабатывалась и осуществлялась польскими властями», но ее выполнение «координировалось с парт.-сов. властными органами СССР» - советское командование перебросило «из Львовской обл. одну танковую дивизию, специальные подразделения НКВД и заблокировало пограничными войсками украинско-польскую границу»^[53].

Насильственное выселение семей повстанцев в Сибирь и депортация украинцев Закерзонья: вывоз «бандпособников» целыми семьями начался сразу - уже летом 1944 года «вывезено более 17 000 человек в Красноярский край»^[54]; всего за 1944–52 годы на спецпоселение вывезены 203 662 человека, среди них «представителей семей членов Организации украинских националистов и бойцов Украинской повстанческой армии и их симпатиков — 182 543 человека»^[54]. Акция «Висла» была проведена, чтобы «лишить его социально-экономической и морально-психологической поддержки со стороны местного украинского населения», и завершилась рассеянием общины: власти избавились от украинского населения, «распылив ок. 150 тыс. человек»^[53].

Массовые аресты бойцов УПА, членов ОУН и заподозренных в помощи им с последующей отправкой в лагеря ГУЛАГа, на который режим возлагал «изоляция „ненадёжных элементов"» как одну из ключевых задач^[35]. В ходе акции «Висла» для гражданских, заподозренных в содействии подполью, предусматривалось «введение военно-полевых судов и концлагерей, в частности в Явожно»^[53]. К 1951 году украинцы стали вторым народом ГУЛАГа: по ведомственной статистике, «Национальный состав заключенных ГУЛАГа (по состоянию на 1 января 1951 г.)» насчитывал 506 221 украинца из примерно 2,5 млн заключённых - около 20%^[79].

Использование плененных участников сопротивления и депортированных как бесплатной рабочей силы: в задачи ГУЛАГа входило «использование их как дешёвой рабочей силы и переброска, при необходимости, с места на место»^[35]; депортированных из Западной Украины направляли на спецпоселения и тяжелые работы - только летом 1944 года «вывезено более 17 000 человек в Красноярский край»^[54].

Тотальный идеологический контроль над искусством и прессой, запрет произведений и шельмование писателей за мнимый «буржуазный национализм». Кампания завершилась приговором по делу Еврейского антифашистского комитета: «18 июля 1952 Военная коллегия Верховного Суда СССР вынесла смертный приговор 13 лицам, в т. ч. 5 выходцам из Украины, известным еврейским писателям и поэтам»^[62].

Организация публичной политической травли (нападки на Рыльского, Сосюру, Яновского, кампания по «борьбе с космополитами»), насаждавшая атмосферу страха. Её итогом стала казнь фигурантов дела ЕАК: «12 августа 1952 все они были казнены»^[62].

Сфабрикованные репрессии против деятелей украинской и еврейской интеллигенции: по делу Еврейского антифашистского комитета «18 июля 1952 Военная коллегия Верховного Суда СССР вынесла смертный приговор 13 лицам, в т. ч. 5 выходцам из Украины, известным еврейским писателям и поэтам Д.Бергельсону, Д.Гофштейну, Л.Квитко, П.Маркишу, И.Феферу. 12 августа 1952 все они были казнены»^[62].

Применение регулярных войск и танков для подавления восстаний украинских политзаключенных в системе концлагерей. В Кенгире танки давили безоружных: «Около 200 украинских женщин взялись за руки и двинулись против танков. Но танки не остановились и один за другим переехали живую фалангу. А эмвэдэшники бросились к баракам, расстреливая каждого встречного…»^[80].

Массовые убийства заключенных при силовом подавлении восстаний. В Норильске «было убито около 100 человек и ранено более 200»^[81]; в Кенгире «Во время подавления восстания погибло и было ранено около 700 заключённых»^[80].

Государственная кампания по конструированию исторического мифа: «Тезисы о 300-летии воссоединения Украины с Россией», одобренные ЦК КПСС, объявляли, что «Этим историческим актом была завершена длительная борьба свободолюбивого украинского народа против иноземных поработителей за воссоединение с русским народом в едином Российском государстве»^[82] – аннексия 1654 года задним числом переписывалась как цель и итог национальной борьбы.

Навязывание концепта неразрывного единства вместо признания отдельной нации: по Тезисам, «Актом воссоединения украинский народ закрепил свою тесную и неразрывную историческую связь с русским народом, в лице которого он нашёл великого союзника, верного друга и защитника»^[82]. Празднования и передача Крыма «Учитывая общность экономики, территориальную близость и тесные хозяйственные и культурные связи»^[83] работали на ту же рамку.

Перекраивание внутренних границ постановлением Президиума ВС СССР от 19 февраля 1954 года: «Утвердить совместное представление Президиума Верховного Совета РСФСР и Президиума Верховного Совета УССР о передаче Крымской области из состава Российской Советской Федеративной Социалистической Республики в состав Украинской Советской Социалистической Республики»^[83] – решение принималось в Москве, без всякого волеизъявления жителей полуострова. За «общностью экономики» стояло желание сбросить разорённый депортацией и войной полуостров на баланс УССР: «В Москве всё откровеннее признают: Крымская область является проблемной территорией, которую союзный центр не знает, как содержать»^[84].

Юбилей закрепили материальным знаком в Переяславе на Киевщине, на той самой площади, где в 1654 году проходила рада. Знак встал в ходе юбилейной перестройки города, которую заказала республиканская власть: «в связи с подготовкой к празднованию 300-летия воссоединения Украины с Россией» Совет Министров УССР выделил 20 миллионов рублей на реконструкцию Переяслав-Хмельницкого, план перестройки разработали под руководством архитектора Владимира Заболотного, и в мае 1954 года «на площади, где проходила историческая Переяславская рада (ныне площадь Воссоединения), установлен обелиск с мемориальной доской»^[85]. На доске под рельефом Богдана Хмельницкого отлит текст: «На этой площади 8 (18) января 1654 года состоялась Переяславская рада, которая, выражая волю украинского народа, единогласно приняла историческое решение о воссоединении Украины с Россией»^[86]. Знак не просто отмечал место: он объявлял решение единогласным и выражающим волю народа, закрепляя эту версию в бронзе на самой площади, где всё происходило.

Законодательный перевод школ через «свободу выбора»: союзный Закон от 24 декабря 1958 года отдал язык обучения республикам^[87], а Закон УРСР от 17 апреля 1959 года записал в статье 9: «Обучение в школах Украинской ССР ведётся на родном языке учащихся. В школу с каким языком обучения отдавать своих детей, решают родители» - изучение языка, на котором школа не преподаёт, стало необязательным^[88].

Идеологическая установка на стирание наций: Третья программа КПСС, принятая XXII съездом в октябре 1961 года, объявила «новый этап в развитии национальных отношений в СССР, характеризующийся дальнейшим сближением наций и достижением их полного единства», а «стирание национальных различий, в особенности языковых различий» назвала лишь «значительно более длительным процессом, чем стирание классовых граней»^[89].

Материальный знак «слияния наций» поставлен в Переяславе на Киевщине, городе Переяславской рады: «8 октября 1961 года на площади Б. Хмельницкого открыт величественный монумент в честь 300-летия воссоединения Украины с Россией»^[85]. Открывала знак сама власть: по киножурналу «Радянська Україна» № 49, на митинге открытия выступали первый секретарь Киевского обкома КПУ Пётр Шелест и секретарь Московского обкома партии Панкратов - метрополия говорила на открытии собственным голосом^[90]. Композицию составляли две женские фигуры, изображавшие Украину и Россию, и три барельефа с медальонами «факел 1654; серп и молот в лучах солнца 1917, орден Победы 1945 г.»^[91]. Назначение знака записано в его же охранном паспорте: «Монумент является символом вечной, нерушимой дружбы и несокрушимого монолитного единства братских народов - украинского и русского…»^[92]. Через четыре года после открытия знак взяли под государственную охрану постановлением Совета Министров УССР от 21 июля 1965 года № 711 «Об утверждении списка памятников искусства, истории и археологии Украинской ССР»^[93][94]. На постаменте стояла надпись «Навеки вместе - навеки с русским народом»; в начале декабря 2021 года её сняли неизвестные^[95], а монумент демонтировали 7 июля 2022-го - по приказу Министерства культуры, исключившему памятник, охранный № 5894-Ко, из реестра «в связи с утратой предмета охраны»^[96].

Целенаправленные аресты новой украинской интеллигенции, диссидентов и участников протестов (в т.ч. после премьеры «Теней забытых предков») для подавления зарождающегося сопротивления^[97].

Использование политических судебных процессов, допросов и административного давления КГБ на подписантов «Письма 139» для создания атмосферы страха в культурной среде: «Начались административные репрессии против „подписантов", кагэбистское давление. По Киеву и Украине пошли слухи о существовании подпольной террористической бандеровской организации, управляемой западными спецслужбами»^[98].

Массовые аресты членов Украинской Хельсинкской группы и фабрикация уголовных дел: Василь Стус «12 января 1972 арестован вместе с другими украинскими литераторами-правозащитниками: И.Светличным, Е.Сверстюком, Игорем и Ириной Калинцами», а после вступления в Хельсинкскую группу в октябре 1979 года был «14 мая 1980 арестован вторично» и осужден на 10 лет заключения и 5 лет ссылки^[5]. Он «умер в карцере лагеря особого режима ВС-389/36» и был похоронен «в безымянной могиле под № 9 на лагерном кладбище»^[5].

Использование институтов государственного здравоохранения для политически мотивированного диагностирования инакомыслящих (диагноз «вялотекущая шизофрения») и их бессрочной изоляции в психиатрических больницах^[99].

Применение разрушительных медикаментозных препаратов (нейролептиков) в качестве средства физического и психологического давления на здоровых правозащитников в закрытых стационарах^[99].

Административное давление на школы: во исполнение постановления Совета Министров СССР от 13 октября 1978 года № 835 Совет Министров УССР постановлением от 2 ноября 1978 года № 518 обязал министерство образования УССР ввести с 1980/81 учебного года изучение русского языка в первых классах общеобразовательных школ с украинским языком обучения^[100].

Идеологическое возвышение языка метрополии: всесоюзная научно-теоретическая конференция «Русский язык — язык дружбы и сотрудничества народов СССР» (Ташкент, 22–24 мая 1979 года) приняла развёрнутые рекомендации по русификации - от организации «изучения русского языка в старших группах дошкольных учреждений» до «использования русского языка на уроках по другим учебным предметам» в старших классах национальных школ^[101].

Финансовые привилегии за преподавание на языке метрополии: во исполнение постановления ЦК КПСС и Совета Министров СССР от 26 мая 1983 года № 473 «О дополнительных мерах по улучшению изучения русского языка в общеобразовательных школах и других учебных заведениях союзных республик» ЦК Компартии Украины и Совет Министров УССР постановлением от 10 июня 1983 года - за подписями Щербицкого и Ляшко, с грифом «Не для печати» - увеличили с 1984 года на 15 процентов ставки зарплаты учителей русского языка и литературы и разрешили делить классы численностью более 25 учеников на подгруппы на занятиях русским^[101][102].

Сознательное сокрытие союзным руководством в Москве масштабов аварии на ЧАЭС от собственного населения и международных организаций, лишение украинцев информации об уровне радиационной угрозы^[103].

Создание искусственной картины радиационного благополучия и преступный, принудительный вывод людей на первомайские демонстрации в Киеве под радиоактивные осадки для маскировки катастрофы^[103].

Применение грубой силы партийным активом против активистов Руха: при попытке рухивцев установить крест на могиле расстрелянных под Базаром «активистов в село не впустили» «с помощью кагэбистов и провокаций о „бандеровских" намерениях руховцев», одних участников «вытащили из машины, избили, а флаги изорвали в клочья», а роль «протестующих селян» играли переодетые: «на самом деле это были компартактивисты из ближних районов»^[104]. Политзаключенный Василь Овсиенко попал в больницу: «отколотили меня коммунисты под Базаром 17 ноября»^[105].

Силовая нейтрализация активистов движения руками силовых структур и партийного актива: разгоны памятных акций с избиениями («вытащили из машины, избили») при участии КГБ и милиции^[104], госпитализация избитого политзаключенного Василя Овсиенко^[105], смерть руховца Евгения Меленивского - после «беседы» в областном управлении МВД он «умер по дороге домой»^[106], а позднее - «демонстративная незаинтересованность» правоохранителей в раскрытии преступлений против функционеров Руха: они «демонстративно проявляли незаинтересованность в раскрытии преступления»^[107].

Насильственное исчезновение ключевого функционера движения: «в ночь с 15 на 16 января 1994 двое вооружённых неизвестных ворвались в секретариат НРУ в Киеве, забрали некоторые документы, искали Бойчишина» - главу секретариата Руха Михайла Бойчишина больше никто не видел. Расследование было саботировано: правоохранители «сначала не спешили принимать заявление об исчезновении политика, а затем демонстративно проявляли незаинтересованность в раскрытии преступления», причем «следователей не столько интересовали обстоятельства нападения на Секретариат и исчезновение Бойчишина, сколько финансирование партии»^[107].

Референдум с неопределенной формулировкой для легитимизации союзного контроля: бюллетень референдума 17 марта 1991 года предлагал голосовать за «сохранение Союза Советских Социалистических Республик как обновленной федерации равноправных суверенных республик»^[108] – при том, что содержание «обновленной федерации» нигде не определялось, а результат затем использовался как мандат на новый союзный договор.

Союзный центр задействовал международную трибуну против украинского суверенитета: Буш публично заклеймил стремление к независимости как «самоубийственный национализм на почве этнической ненависти»^[109] – речь вошла в историю как «Chicken Kiev speech».

Вооруженный захват власти: заявление ГКЧП от 18 августа 1991 года объявило о переходе полномочий президента СССР: «В связи с невозможностью по состоянию здоровья исполнения Горбачевым Михаилом Сергеевичем обязанностей Президента СССР и переходом… полномочий Президента Союза ССР к вице-президенту СССР Янаеву Геннадию Ивановичу… образовать Государственный комитет по чрезвычайному положению в СССР (ГКЧП СССР)»^[110]. Путч был приурочен к срыву договорного переучреждения Союза: «Образованию ГКЧП предшествовал так называемый новоогарёвский процесс - начатые 23 апреля 1991 года переговоры президента СССР Горбачёва в его загородной резиденции Ново-Огарёво с руководителями союзных республик о подписании нового Союзного договора»^[111] - переворот оборвал этот процесс.

Немедленная ликвидация независимой прессы: постановление ГКЧП № 2 от 19 августа 1991 года предписало «Временно ограничить перечень выпускаемых центральных, московских городских и областных общественно-политических изданий следующими газетами: «Труд», «Рабочая трибуна», «Известия», «Правда», «Красная звезда», «Советская Россия», «Московская правда», «Ленинское знамя», «Сельская жизнь»»^[112] – всё, что не вошло в список, выходить не могло.