Правительство

Правительство Московского царства использовало религиозную идентичность и концепцию защиты единоверцев для идеологического прикрытия военной экспансии: историк Майкл Ходарковский констатирует, что дипломатический аппарат позиционировал царя в качестве «универсального христианского правителя, который «поддерживал истинную христианскую веру»»^[1], а вторжения мотивировались «божественной обязанностью спасать православных христиан из неверного плена»^[1]; в результате, как резюмирует историк Майкл Ходарковский, при продвижении на новые территории «военные и политические интересы Москвы больше не могли быть отделены от идеологической и теологической риторики экспансии»^[1], из-за чего Северный Кавказ «стал религиозным фронтиром»^[2].

Правительство Московского царства фабриковало исторические нарративы для юридического обоснования вторжения на новые территории: историк Майкл Ходарковский указывает, что в дипломатической переписке чиновники намеренно конструировали фиктивные утверждения о том, что коренные народы Кавказа якобы издревле являлись московскими «подданными в Рязанском крае, а затем бежали из Рязани и поселились в горах»^[1].

Оккупационная администрация обязывала подчиненные общества нохчи участвовать в военных кампаниях: историк Е. Н. Кушева указывает на документы «о возможности участия мурзы Шиха... в походе русских ратных людей»^[3].

Создание специализированного ведомства для управления автономией: через Малороссийский приказ царское правительство «осуществлял контроль за политико-административной деятельностью гетманской администрации и царских воевод в Украине»^[4] – управление Гетманщиной было встроено в московскую приказную вертикаль.

Прямое изъятие экономических ресурсов автономии: «Сбор налогов с украинского населения (за исключением казацкого сословия) возлагался на царскую администрацию. Собранные средства направлялись в царскую казну»^[5].

Юридическая фиксация раскола территории. Москва целенаправленно раздробила некогда единую страну, превратив такие важные регионы, как Запорожье, в бесправные буферные зоны под совместным управлением: «...Запорожье (которое по договору 1667 года было в совместном правлении Москвы и Варшавы)»^[6].

Почувствовав политическую власть над Левобережьем, Москва немедленно попыталась перехватить право на сбор налогов, чтобы напрямую выкачивать ресурсы: «попыток русских воевод... ввести в Украине свою систему налогообложения приводили только к бунтам (например... попытку переписи 1666 года...)»^[6].

Юридическая фиксация раскола страны на две части с превращением Правобережья в буферную зону: «По условиям Вечного мира Правобережье осталось за Польшей... договорили и постановили, что те места оставатись имеют пусты, так как ныне суть»^[6][7].

Перекладывание финансового и логистического бремени имперских войн на плечи автономии: «Корм охочим войскам поставляли посполитые, они же заготавливали на зиму сено для войсковой артиллерии»^[6][7].

Отмена полково-сотенного административного устройства в угоду имперскому разделу земель: сейм 1699 года принял решение «о запрете казачества на Правобережье»^[8].

Подготовка демонтажа автономии в ходе реформ 1707 года: по свидетельству Орлика, казацкая старшина ожидала, что империя готовится «Козаков в регулярное войско переменити… права и вольности войсковые поломати»^[6][7].

Подготовка к ликвидации Гетманщины через губернскую реформу, куда искусственно вписывались казацкие города. Москва планировала «городи Малороссийские в свою область отбирати»^[6][7].

Курс на полное поглощение и уничтожение имени казацкого государства. Орлик в Бендерской конституции 1710 года фиксировал намерение Москвы «Войско Запорожское Низовое искоренити и имя того вечне згладити»^[6]. Грушевский подтверждает системность курса: союз Мазепы со шведским королём лишь «дал повод правительству московскому… взяться сильнее за упразднение украинской автономии. Такую линию московское правительство вело с самого начала»^[9]. Речь шла о порабощении всего народа: Московское государство, по преамбуле конституции Орлика, сумело права и вольности «нарушить и вконец разрушить, а на вольный казацкий народ, ею никогда не завоёванный, накинуть невольничье ярмо»^[10].

Перекладывание содержания мобилизованных на самих подданных: отправленные на имперские стройки казаки оставались без снабжения и «великую терпят нужду от голоду, не меючи ни для себе харчи, ни стации зимовых, ни для коней корму»^[6]. Работников для казенных строек царь предписывал просто «взять с Украины, тех городов, которые у вас ведомы»^[6], а на самих работах люди гибли «от непосильного труда, голода и тяжёлого климата»^[4].

Правительство Московского Царства пленило и физически устранило лидера сопротивления: историк Я. З. Ахмадов констатирует, что царь «лично решал судьбу руководителей повстанцев»^[11], в результате чего предводитель Мурат Кучуков, «попавший раненым в плен, был повешен»^[11].

Правительство Московского Царства применяло показательные жестокие казни для психологического слома коренного населения: историк Я. З. Ахмадов фиксирует, что плененный лидер восстания был «повешен за ребро на крюке в соответствии с приказом Петра I П.М. Апраксину («учини жестокую смертную казнь»)»^[11].

Кампания по стиранию имени лидера сопротивления (damnatio memoriae): «Два столетия имя и дела Мазепы вымарывались… Сбивали его гербы на построенных им храмах, замазывали его имя на книгах»^[7][6].

Издание официального манифеста о запрете на использование самого названия Сечи в любых документах^[6]. Физическое уничтожение памяти: «оскверняли могилы старых запорожцев»^[7].

Ликвидация государственности и международной субъектности автономии в результате поражения шведско-украинских сил. Разгром под Полтавой запустил необратимый процесс демонтажа: «За сто лет после знаменательной Переяславской рады Украина проделала путь от „Статей Богдана Хмельницкого"… к фактической ликвидации автономии и гетманства, к превращению страны в обыкновенную губернию Российской империи»^[6].

Отказ от подписания договора: замена равноправного соглашения односторонними «резолюциями» царя. «Совместный документ, оформленный как указ, подписал государственный канцлер граф Г.Головкин»^[12][13] – автономия перестала быть договорной стороной.

Закрепление контроля царской власти над внешней политикой автономии: статьи «полностью сохраняли установленный ранее контроль царата над… внешней политикой»^[12].

Сохранение контроля центра над финансами региона: статьи «полностью сохраняли установленный ранее контроль царата над местным финансированием»^[12].

Правительство Московского Царства укрупняло военизированные поселения на границе с землями нохчи для усиления контроля: историк Я. З. Ахмадов констатирует, что в 1711–1712 годах «мелкие казачьи гребенские городки по Тереку сводятся, по распоряжению царя Петра I, в 5 станиц - от Червленной до Курдюковской»^[11].

Правительство Московского Царства организовывало экспедиции для изучения и инвентаризации природных ресурсов на территориях коренного населения: историк Я. З. Ахмадов фиксирует проведенное в 1717 году «обследование минеральных источников и других природных богатств р. Терек (в т.ч. Брагунских теплых вод) доктором Готлибом Шобером по заданию Петра I»^[11].

Правительство Московского Царства организовывало нападения на территории нохчи для массового захвата пленных и добычи: историк Я. З. Ахмадов констатирует, что в 1718 году состоялась «грабительская экспедиция отрядов донских казаков и союзных Петру I кабардинских князей на «Чеченский уезд» по Сунже и Аргуну»^[11], в результате чего «было захвачено 800 человек пленных, не считая «пожитков»»^[11], а в 1721 году астраханский губернатор А. П. Волынский «пригласил донских казаков и совместно с терскими казаками организовал рейды к рекам Аграхани и Аксай против кумыков и чеченцев»^[11].

Введение цензуры на книгопечатание указом Петра I от 5 октября 1720 года: «вновь книг никаких, кроме церковных прежних изданий, не печатать, да и оныя церковныя старыя книги… справливать прежде печати»^[14].

Прямой указ правителя против самого языка местного населения в печати: тем же указом Петра I книги предписано сверять с московскими, «дабы никакой розни и особливаго наречия в оных не было»^[14].

Правительство Российской империи обосновывало экспансию идеями просвещения неразвитых обществ: историк Майкл Ходарковский (Michael Khodarkovsky) констатирует стремление чиновников метрополии «принести как христианство, так и цивилизацию 'диким и нецивилизованным' народам вдоль своих границ»^[1].

Правительство Российской империи целенаправленно конструировало образ коренного населения как преступных дикарей: историк Майкл Ходарковский (Michael Khodarkovsky) фиксирует, что в документах администрации горцы маркировались как «непостоянны и вероломны», а их действия объяснялись ссылками на их «хищное ремесло, к которому они предрасположены самой своей природой и воспитанием»^[2].

Правительство Российской империи фабриковало исторические отчеты для юридического обоснования вторжения: историк Майкл Ходарковский (Michael Khodarkovsky) указывает, что в 1748 и 1770-х годах чиновники намеренно конструировали фиктивные утверждения о том, что коренные народы Кавказа в прошлом якобы были христианами, чтобы оспорить претензии других империй и «узаконить свои усилия по их 'рехристианизации'»^[2].

Внедрение коллегии как параллельного органа власти для перехвата судебных и фискальных функций у гетманской администрации: она действовала «как высшая апелляционная инстанция и административно-контролирующий орган»^[4], а «Малороссийская коллегия впервые в полном объёме привлекла украинские финансы в царскую казну»^[4].

Правительство Российской империи целенаправленно организовывало военные акции для наказания не подчинившегося коренного населения: историк Ш. Б. Ахмадов указывает, что 4 августа 1722 года по указу Петра I «повторно совершена была карательная экспедиция против восставших чеченцев и андреевцев»^[15].

Правительство Российской империи направляло специалистов для сбора данных о землях и населении нохчи: историк Ш. Б. Ахмадов указывает, что в 1728 году офицер И. Г. Гербер «по заданию правительства... составил описание местностей и населения... а также карту этого района»^[15].

Отказ от договорного формата: вместо двустороннего соглашения – царские «решительные» резолюции на просьбы гетмана, изданные в форме указа. Автономия перестала быть стороной договора и получала правила существования сверху.

Полная дипломатическая изоляция автономии: «Ст. 19 запрещает гетману сношения с другими странами. С полученными из-за границы письмами он должен был знакомить царского резидента, их переводы пересылать к царскому двору, а посланцев тем временем задерживать»^[12].

Встраивание финансов автономии в имперскую систему: доходы от индукты (пошлины с импортных товаров) «должны были передаваться в царскую казну»^[12], а войсковой казной заведовали два генеральных подскарбия – украинец и назначенный россиянин.

Правительство Российской империи организовало вооруженный рейд для физического наказания восставшего коренного населения: историк Я. З. Ахмадов указывает, что генерал Дуглас «остановил движение больших сил и направил к Чечен-Аулу отряд драгун полковника Коха, всего в 300 солдат и 200 казаков»^[11].

Целенаправленная демографическая ассимиляция по секретному указу Анны от 31 января 1734 года правителю Шаховскому: «дабы вы по вашему іскуству секретно под рукою особливо трудились малороссіянъ от свойства… отводить, а побуждать их і іскуснымъ образомъ приводить в свойство с… великороссійскимъ народомъ»^[16].

Окончательное уничтожение должности лидера автономии: после вынужденного отречения Разумовского указ Екатерины II от 10 ноября 1764 года передал власть Малороссийской коллегии, а её президенту предписывалось действовать «съ властію губернаторскою, то есть какъ особливый повѣренный нашъ»^[17]. Наставление Екатерины II генерал-прокурору Вяземскому (1764) формулировало цель открыто: «когда же в Малороссии гетмана не будет, то должно стараться, чтоб век и имя гетманов исчезло»^[18].

Учреждение прямого имперского органа – Второй Малороссийской коллегии: четыре великороссийских члена, четыре малороссийских, во главе Румянцев с полномочиями генерал-губернатора; под её же ведомство передавалась и Запорожская Сечь: «ЗапорожскоЙ Сѣчи, которая состояла подъ вѣдомствомъ гетмана, быть нынѣ вѣдомой въ семъ правительствѣ малороссійскомъ»^[17].

Секретная инструкция монарха по культурному перевариванию края: «Малая Россия, Лифляндия и Финляндия суть провинции, которые правятся конфирмованными им привилегиями… Сии провинции, также и Смоленскую, надлежит легчайшими способами привести к тому, чтоб они обрусели и перестали бы глядеть, как волки к лесу»^[18].

Ликвидация казацких административных единиц и внедрение имперского деления: утверждённый императрицей доклад комиссии Шаховского и Панина от 16 декабря 1764 года и манифест Екатерины II от 28 июля 1765 года^[19][20] – «На базе слободских полков была образована Слободско-Украинская губерния»^[12].

Понижение социального статуса коренного населения с целью экономического изъятия: «Казаков и подпомощников перевели в военные обыватели и обложили подушным», а имевшие право курить горилку «должны были теперь платить… в казну по 95 коп. с души»^[21].

Русификация преподавания в главном учебном заведении страны: с 1784 года митрополит Самуил Миславский завёл в Киево-Могилянской академии новые классы географии и истории с наказом вести их «на чистом российском языке», а наказом от 26 октября 1784 года потребовал от учителей и студентов соблюдения «правил правописания, российскому языку свойственнаго» - учителям за упущения грозило отрешение от должности, студентам - исключение из духовного ведомства^[22]. Унификацию завершил наказ от 13 февраля 1786 года: «присвоять немедленно Академии Киевской образ учення, для всех училищ в Империи Всероссийской узаконенными»^[23] – Киево-Могилянская академия переводилась на общеимперский порядок преподавания.

Издание августовского манифеста Екатерины II, официально стирающего саму память о Сечи: она разрушена «со истреблением на будущее время и самого названия Запорожских казаков», ибо империя постановила «разрушить Сечу Запорожскую и имя Козаков, от оной заимствованное»^[24]. Грушевский: «Сечь разрушена, и 3 августа царским указом объявлено о её упразднении, „с уничтожением самого имени запорожских казаков"»^[9].

Упразднение казацкого полкового устройства и дробление Левобережья на имперские наместничества: Киевское наместничество учреждено именным указом Сенату от 16 сентября 1781 года (ПСЗРИ, собр. 1-е, т. XXI, № 15.228; исполнить предписано с ноября)^[25][26], «окончательно упразднившим остатки автономии Гетманщины и её полково-сотенное административно-политическое и военное устройство»^[27]; тем же указом учреждены Черниговское и Новгород-Северское наместничества.

Секуляризация и конфискация в имперскую казну земель украинских православных монастырей: «в 1786 во время секуляризации монастырь был закрыт, его имущество и угодья отошли в государственную казну»^[12] – судьба Святогорского монастыря типична для всей кампании 1786 года, лишившей локальную церковь экономической базы.

Колонизация прилегающих к Крыму степей переселенцами для создания лояльного тыла: еще в 1752 году из сербов была образована Новая Сербия – «официально — для охраны южных рубежей от татарских и турецких нападений, а фактически — для обуздания запорожцев»^[12], а Потемкин в 1776 году прямо приказал «беглецов не возвращать»^[8], ускоряя заселение юга.

Стирание исторических названий казацких южных территорий, использованных как плацдарм для аннексии Крыма: манифест Екатерины II от 3 августа 1775 года истребил «самого названия Запорожских казаков», а их земли влил в имперский конструкт – «причисляя их по способности к Новороссийской Губернии»^[24].

Аппарат Российской империи конструировал образ коренного населения как дикарей: историк Я. З. Ахмадов указывает, что дореволюционная историография описывала борьбу горцев «действиями варваров, лишенных 'цивилизованных' представлений о независимости и свободе»^[15], а имперский историк и участник событий В. А. Потто приводит слова генерала А. П. Ермолова, заявлявшего, что «жестокость здешних нравов не может укротить милосердием»^[28]. Генерал Ермолов в своих «Записках» писал о нохчи: «чеченцы, самые злейшие из разбойников, нападающие на линию», их земля — прибежище, где «принимались дружественно злодеи всех прочих народов, оставляющие землю свою по каким-либо преступлениям», а саму Чечню «можно справедливо назвать гнездом всех разбойников», «менее прочих наполнены были разбойниками, которые участвовали прежде во всех набегах чеченцев на линию. В них собирались хищники и укрывались…»^[29].

Стирание исторических границ и внедрение имперской вертикали: «Генерал-губернатор сосредоточивал всю полноту административной власти: наделялся правом законодательной инициативы, определял степень распространения в генерал-губернаторстве общероссийских законов, контролировал деятельность государственных учреждений, в т. ч. и судебных»^[4].

Российская империя в 1804-1811 годах поставила в центре Полтавы чугунный Монумент Славы в память своей победы над армией Карла XII 27 июня 1709 года - деньгами самого города и по проекту, присланному из Петербурга. Именным указом Сенату от 11 сентября 1804 года «Об оставлении бывших во владении города Полтавы деревень в казенном ведомстве и об отпуске собираемого с оных дохода в ведение тамошнего Генерал-Губернатора для сооружения в Полтаве монумента в память 27 июня 1709 года» городские доходы были обращены на монумент: «общество граждан Полтавских, чрез поданное к Генерал-Губернатору Князю Куракину прошение, все сии доходы назначило к построению в Полтаве монумента в память незабвенного для России дня, 27 июня 1709 года, то и повелеваем: как ныне следующие в выдачу, так и впредь собираемые в пользу сего города доходы отпускать в ведение тамошнего Генерал-Губернатора, доколе начатый монумент совершенно будет окончен»^[30]. Вторым актом, именным рескриптом малороссийскому генерал-губернатору от 9 мая 1805 года «Об устроении монумента, в воспоминание победы, одержанной под Полтавою Императором Петром Великим», император прислал готовый проект и распорядился строить: «препровождаю к вам при сем планы монументу сему, здесь составленные, поручая вам... приступить к устроению его на месте, за исключением бронзовых украшений, к нему принадлежащих, кои особенно здесь будут сделаны и доставлены к своему назначению»^[30]. То есть платит Полтава, а решает, как будет выглядеть знак на её земле, Петербург - вплоть до бронзы, которую отливают там же и присылают готовой. Монумент заложили 27 июня 1804 года, чугунную колонну поставили в мае 1809-го под руководством инженера Луганского завода Москвина, а весь ансамбль открыли 27 июня 1811 года, к очередной годовщине битвы^[31][32]. На медальоне верхнего квадрата пьедестала, в кольце-змее между двумя колчанами, стояло «Июня 27 дня 1709 года», на противоположной стороне - «Окончен в 1809 году»^[31]: дата чужой победы сделана датой самого места. Обе надписи вместе с бронзовыми барельефами исчезли в 1901 году - дореволюционный свод фиксирует это глухо: «Надпись эта и предыдущая уничтожены в 1901 году и тогда же, неизвестно кем, взяты окружавшие их бронзовые барельефы»^[31]; восстановили их только при капитальном ремонте 1953 года^[32]. Монумент стоит в Полтаве до сих пор: на август 2026 года он числится памятником национального значения под охранным номером 160010-Н^[33], Украинский институт национальной памяти письмом от 29 июля 2024 года рекомендовал его демонтировать^[34], но решение по памятникам национального значения принимает правительство, и в перечне таких решений по состоянию на 20 мая 2026 года монумента нет^[35].

Российская империя замыкала снабжение нохчи хлебом и солью на подконтрольные торговые точки, ставя жизненно важные товары в зависимость от своей администрации. Продажа чеченцам хлеба и соли допускалась только через меновые дворы под карантином, учреждённые «для мирных Чеченцев в Науре… для горских Чеченцев в Лащурине», с пошлиной в казну и разбирательством споров через имперского пристава^[36][15].

Российская империя перекладывала вину за учинённое ею разорение на сам пострадавший народ. В прокламации обитателям Чеченской земли главнокомандующий на Кавказе генерал Тормасов представил погром 1807 года как следствие действий самих жителей: «набеги и хищничества, кои вы производили в пределах России, навлекли на вас праведный гнев… сами вы были причиною постигшего вас в третьем году несчастия», — и пригрозил новым вторжением, «чтобы внести к виновным меч и пламя», предлагая «милость» в обмен на подчинение^[36].

Отмена традиционного местного самоуправления: «Окончательная ликвидация магдебургского права … в городах Центральной и Левобережной Украины – в 1831 (в Киеве – 1834)»^[4] – города переводились на общеимперское городовое устройство.

Вытеснение родного языка из официальной сферы городов: с ликвидацией остатков магдебургского самоуправления исчезла и последняя институциональная опора для местной правовой традиции – украиноязычное судопроизводство было свернуто еще с распространением общероссийской судебной системы в 1780-х годах^[4].

Ликвидация независимой духовной структуры на Правобережье в 1839 году: «в связи с ликвидацией царатом унии в этом регионе (1839) монастырь был закрыт, а его строения уничтожены»^[12].

Летом 1865 года Чечню покинула пятая часть чеченского народа - и почти половина ушедших погибла. Первые семьи вышли из Владикавказа 28 мая 1865 года, последние пересекли границу 10 сентября^[37]; историк Д. А. Хожаев подводит счёт: «в Турцию уходят с родной земли 23057 человек (5 тысяч семей) чеченцев, карабулаков и ингушей»^[38]; историки Я. З. Ахмадов и Э. Х. Хасмагомадов считают «до 23 тысяч чеченцев», из них более 4,5 тысяч семей - жители Малой Чечни и Ичкеринского округа, а всего в 1860-е годы выселено «до 20% от общего числа чеченцев»^[39]. Гибель началась сразу: историк З. Х. Ибрагимова пишет - «В ходе переселения погибло около 40000 горцев Терской области, что составляло чуть менее половины всего выселившегося их состава»; по донесениям российского консула, в Трапезунде в 1864 году умирало 180-250 человек в день, в Самсуне - 200^[37]. Земли для поселения «были непригодны для земледелия – каменисты и бесплодны»^[37]; колония Рас-Эль-Айн, где поселили в основном чеченцев, сократилась к 1878 году с 4-5 тысяч семей до 500^[37]. Сами мухаджиры - так называли ушедших, от арабского «мухаджир», переселенец - писали начальнику Терской области: «Мы узнали, что Мусса нас обманул... Из нас и так погибла уже одна треть» (Мусса - это генерал Кундухов, они звали его по имени)^[37].

Начальник Терской области генерал Лорис-Меликов изложил план: «...чеченское население необходимо было сбить в одно место... Население это, с одной стороны отрезанное от гор новыми станицами... не осмелилось бы более грозить нам восстанием и не избегало самого бдительного надзора»^[39]. Землю ушедших забирала казна: «многие аулы совсем опустели, неухоженные земли заросли бурьяном. Эти земли конфисковывались в пользу казны»^[37], и отводились они «русским офицерам, местной знати и, главным образом, казачьим войскам»^[37]. Замещение шло станицами: только за 1861-1865 годы на освободившихся землях Северного Кавказа образована 81 казачья станица^[40]. В Чечне это видно пошагово: в 1868 году расселение чеченцев прямо подчинили размещению Сунженских казачьих полков - был вариант оставить жителей на правом берегу Сунжи, «но на эти земли претендовало казачье войско, поэтому чеченцев переселили на левый берег Терека и Сунжи, а их земли заняли 1-й и 2-й Сунженские полки»^[37]. С 1863 по 1885 год в Терской области основано 112 селений, в основном за счёт русских поселенцев, а Терское казачье войско занимало треть площади области, составляя пятую часть её жителей^[37]. Разницу видно по наделам: казачья семья получала в среднем от 57 до 90 десятин (десятина - чуть больше гектара)^[41], тогда как в чеченских аулах на семью приходилось «0,5 – 10 десятин... то есть не более 2 десятин на душу»^[40].

Историки Я. З. Ахмадов и Э. Х. Хасмагомадов пишут: «Главным же средством для изгнания горцев стало лишение их основного источника существования – земли. Передача обширных земель на равнинах под казачьи станицы оставляла без средств к существованию тысячи горцев»^[39]. Имперская статистика фиксировала итог: «на каждое семейство в аулах приходится 0,5 – 10 десятин... При такой тесноте не только развитие хозяйств, но даже существование народа не может считаться обеспеченным» (десятина - чуть больше гектара)^[40]. При этом собственные исполнители операции доносили обратное. Начальник Аргунского округа майор А. Ипполитов писал начальнику Терской области генералу Лорис-Меликову: «Я могу положительно сказать Вашему Сиятельству, что о добровольном переселении в Турцию народ даже не думает, при общем сборе они объявили мне, что пойдут только тогда, когда вся Чечня поголовно уйдёт, или же тогда, когда им прикажут идти»^[37]. Полковник Беллик 25 марта 1865 года доносил тому же Лорис-Меликову слова чеченца: «не пойдём мы в Турцию и не пустим тех, кто собирается туда; в Турции ждёт нас смерть, ждёт она нас и здесь, но здесь она приятней, потому что здесь наша родина и здесь лежат отцы наши, побитые русскими»^[37].

Наместник на Кавказе и главнокомандующий Кавказской армией Барятинский - о желающих уйти чеченцах: «...это, пожалуй, и не дурно, что уйдет вся эта сволочь, которая нам только в тягость. Не останавливайте, пусть идут в Мекку или куда хотят. А уж я постараюсь представить Государю это дело в настоящем виде...» - императору дело представили как «добровольное движение самих чеченцев»^[39]. Начальник Кубанской области генерал Евдокимов, проводивший выселение горцев Западного Кавказа, сформулировал принцип: «Первая филантропия – своим; горцам же я считаю себя вправе предоставить лишь то, что останется на их долю после удовлетворения последнего из русских интересов»^[39]. Оптику, в которой такие решения принимались, формулировала и имперская наука: Берже, 22 года возглавлявший Кавказскую археографическую комиссию и составивший первые десять томов «Актов»^[42], обосновывал недоверие к горцам их природой: «Восьмисоттысячное горское население Терской и Дагестанской областей составляет тут почти сплошную массу... Проникнутая мусульманским фанатизмом, распаленным продолжительной войной, она продолжает ненавидеть нас, как недавних еще заклятых врагов, как неверных, и будет сохранять это чувство до тех пор, пока мы останемся в ее глазах гяурами»^[40]. Это не приказ, а голос эпохи - тот язык, на котором выселение выглядело естественным.

Начальник Терской области генерал Лорис-Меликов в специальной депеше в Главный штаб Кавказской армии подчёркивал: «Для успеха дела необходимо, чтобы горцы не только не знали о желании нашем содействовать переселению, но и местная власть должна напротив, как бы отклонять их от этого намерения»^[39]; исполнять её поручили начальнику Среднего военного отдела Туманову, и он отчитывался о ней самому Лорис-Меликову: «Первым и непременным условием к возбуждению в чеченцах желания переселиться в Турцию полагаю не обнаружение, что желание это исходит от правительства... следовательно, все это должно оставаться в глубочайшей тайне; от нашего умения будет зависеть без кровопролития или особых неурядиц довершить великое…»^[37]. В Чечне «распространялись поддельные прокламации, якобы исходящие от турецкого правительства, в которых переселенцам обещался радушный прием и хорошее материальное обеспечение»^[39] - сам Лорис-Меликов письменно просил прислать ему образцы турецких прокламаций «для распространения в населении»^[37]. Агенты пугали народ будущим: «распускали провокационные слухи о том, что ни один чеченец не получит ни клочка земли, что вся молодёжь будет отдана в солдаты, что мусульманская религия скорее будет запрещена и все станут христианами»^[37].

Генерал Кундухов, до того сам начальник Чеченского округа, получил от наместника «весьма деликатное задание – провести неофициальные переговоры с турецким правительством об осуществлении массового переселения чеченцев» и письменное предписание «приступить к возбуждению в среде чеченского населения стремления к уходу в Турцию»^[39]. На агитацию он получил из казны 5 тысяч рублей^[39]; историк З. Х. Ибрагимова пишет о 10 тысячах «для «негласного вознаграждения» трёх или четырёх личностей, наиболее популярных среди населения, т.е. для подкупа влиятельных лиц»^[37]; лично Кундухову выплачено 45 тысяч рублей «якобы за оставленное в России имущество» при общих расходах казны более 130 тысяч^[39]. Сам Кундухов описал в мемуарах вербовку чеченской верхушки в феврале 1865 года: пригласив наиба (поставленного властью управляющего округом) Малой Чечни Садуллу Османова (в других источниках - Саадула Осмаев) и старшину карабулакского общества Цугова, он добился того, что «Они все без малейшего возражения согласились переселиться... и поклялись готовиться к переселению»^[38]. Османов не был назначенцем со стороны: в сводном списке наибов имамата он стоит как «Саадулла Османов из Нихалоя (наиб Малой Чечни)»^[39] - человек, воевавший вместе с Шамилём, за имперское жалованье и землю погнал свой народ в Турцию. Цена покупки видна на нём же: наибством он управлял восемь лет, за службу получил 550 десятин земли, дал клятву на Коране содействовать переселению «до конца» и обязался вести вторую волну уходящих - идти впереди первых было условием выплаты вознаграждения^[37]. Работал он так, что даже начальник Терской области генерал Лорис-Меликов признавал: наиб «перегибает палку», распуская превратные слухи, и хотел поскорее избавиться от слишком запальчивого агитатора^[37].

Ответ империи на просьбы вернувшихся зафиксирован формулой «на самом высоком уровне»: «Об обратном переселении горцев и речи быть не может»^[39]. По правилам, утверждённым в июне 1861 года начальником Главного штаба Кавказской армии генералом Карцовым, горцам, вступившим в турецкое подданство или просрочившим паспорта, возвращаться «решительно воспрещалось»^[37]. К ноябрю 1865 года на границе скопилось 2600 человек, готовых ради возвращения принять православие, - «Однако российское руководство даже на таких условиях не спешило пропускать их через границу... возвращаться им было уже некуда, родовые земли были или конфискованы или проданы»^[37]. Пытавшихся вернуться тайно ловили годами: в 1867 году задержано 162 человека, в 1868 - 663, в 1869 - 369, в 1870 - 1263; «За десять лет, с 1862 по 1872 гг., в Терскую область сумели вернуться 5964 горца (в основном чеченцы), из которых 2315 человек власти в принудительном порядке снова выслали в Турцию»^[39]. Даже разрешённых не пускали домой: вернувшихся карабулаков (вайнахское общество, родственное чеченцам) «не были допущены на родные земли, а поселены одним аулом Сагопши на землях чеченского селения Пседах»^[39].

Ликвидация образования на родном языке: за 1859–1862 годы интеллигенция и студенчество основали в Украине 111 воскресных школ для обучения взрослых грамоте, преподавание в них велось на украинском языке; в 1862 году власти закрыли эти школы «за якобы наличие революционной пропаганды»^[5].

Закрытие национальной прессы: украинский общественно-политический и литературно-художественный журнал «Основа» (Санкт-Петербург, январь 1861 - октябрь 1862) прекратился: планы реорганизации издания сорвал министр внутренних дел Валуев, не санкционировав выпуск по обновлённой программе^[5].

Секретный циркуляр Валуева цензурным комитетам (18 июля 1863), остановивший печать на родном языке: «пропуском же книг на малороссийском языке как духовного содержания, так учебных и вообще назначаемых для первоначального чтения народа, приостановиться»^[43].

Официальный отказ в признании языка и идентичности – формула валуевского циркуляра (1863): «никакого особенного малороссийского языка не было, нет и быть не может, и что наречие их, употребляемое простонародием, есть тот же русский язык, только испорченный влиянием на него Польши»^[43].

Введение доплат за политику денационализации: указами царской администрации 1869 и 1886 годов чиновникам «в десяти Юго-Западных губерниях лицам русского происхождения, исключая, однако, местных уроженцев», назначались доплаты за успехи в русификации Украины^[44] - часть системных планов властей по усилению «русского ассимиляторского потенциала» Западного края после польского восстания 1863 года, включавших материальные льготы русским чиновникам и учителям^[45].

Системное навязывание логики превосходства метрополии. Логику Каткова исследователи реконструируют так: «нация должна быть племенем, способным создавать государство; только государственная нация может устанавливать порядок в какой-либо территории; племенам, неспособным создавать государство, приходится подчиняться государственной нации»^[46]. Сам Катков писал: «В признании нации решается вопрос о власти, о правительстве, о государстве»^[46]. Грушевский фиксирует и тезис, и его тираж: Валуев ссылался на мнимое «большинство малороссов», которые будто бы «не знают украинской народности ни языка, а только один российский народ и язык», а рупоры этой идеологии доводили её до формулы «нет никаких русинов — есть только один „русскій народъ", от Карпат до Камчатки»^[9].

Тотальный законодательный запрет языка: «Не допускать ввоза в пределы империи… каких бы то ни было книг, издаваемых за границей на малорусском наречии»; «Воспретить равномерно всякие на том же наречии сценические представления, тексты к нотам и публичные чтения»^[47].

Послабление, которое на деле было выбором между двумя чужими орфографиями: пересмотр 1881 года разрешил печатать словари, но «под условием печатания их с соблюдением общерусского правописания или правописания, употреблявшегося в Малороссии не позже XVIII в.»^[48]. То есть допускались либо орфография метрополии, либо архаичная - современная украинская не допускалась ни в каком виде. Тем же документом сценические тексты к нотам разрешили печатать только «при условии общепринятого русского правописания», а спектакли на украинском поставили в зависимость от разрешения администрации: «драматические пьесы, сцены и куплеты на малорусском наречии... могут быть исполняемы на сцене, с особою однако каждый раз разрешения генерал-губернаторов, а в местностях, не подчинённых генерал-губернаторам - с разрешения губернаторов»^[48].

Отказ цензуры рассматривать национальные рукописи: «На украинской грамматике, подготовленной на русском языке, цензор написал резолюцию: „Наивно было бы надеяться на дозволенне печатать грамматику того языка, который не должен существовать"»^[23].

Идеологическое обоснование цензурного отказа – язык объявлен несуществующим по определению: резолюция цензора о «грамматике того языка, который не должен существовать»^[23].

Театр запрещён не как репертуар, а как институция: третьим пунктом пересмотра 1881 года предписано «совершенно воспретить устройство специально малорусского театра и формирование трупп для исполнения пьес и сцен исключительно на малорусском наречии»^[48]. Отдельные пьесы при этом разрешались - с разрешения администрации на каждую постановку. Запрет бил не по тексту, а по возможности существования постоянного коллектива: играть иногда можно, быть украинским театром нельзя. Доклад с этим пунктом подал министр внутренних дел Игнатьев, соизволение императора последовало 8 октября 1881 года^[48].

Идеологическое оправдание захватнической войны религией и панславизмом: по Достоевскому, «настояниями и кровью России славяне уже освобождены… турецкой империи уже не существует и… Балканский полуостров свободен и живет новою жизнью»^[49] – войне придавался статус священной миссии освобождения единоверцев.

На постаменте памятника Хмельницкому (1888) империя отлила программное утверждение о прошлом: на лицевой стороне стояла фраза «Волим под царя восточного, православного», приписываемая Переяславской раде, а на правой - имперская формула «Богдану Хмельницкому – единая неделимая Россия»^[50]. Сведённые вместе, они подавали события 1654 года как добровольный и окончательный выбор в пользу единого русского государства, а всю историю Гетманщины - как путь к этому выбору.

Российская империя 11 июля 1888 года открыла на Софийской площади Киева памятник Богдану Хмельницкому - знак «единения» с Москвой: на левой стороне постамента стояли даты «1654-1888», отсчитывавшие историю города от Переяславской рады^[50]. Комитет по сооружению возглавлял Михаил Юзефович^[50] - чиновник киевского учебного округа, автор записки, легшей в основу Эмского указа 1876 года^[51]. Совещание, созванное по этой записке и заседавшее с участием Юзефовича, постановило «не допускать ввоза в пределы империи, без особого на то разрешения Главного управления по делам печати, каких бы то ни было книг и брошюр, издаваемых за границею на малорусском наречии», а «печатание и издание в империи оригинальных произведений и переводов на том же наречии воспретить, за исключением лишь: а) исторических документов и памятников и б) произведений изящной словесности» - причём последние допускались только в русском правописании и по рукописи, просмотренной цензурой^[48]. По декрету Совнаркома УССР от 7 мая 1919 года о снесении с площадей и улиц памятников, поставленных царям и царским прихвостням, с постамента сбили две надписи из трёх; оставшуюся распорядился снять председатель Киевского губисполкома Гринько - об этом 6 февраля 1925 года записал в дневнике академик Ефремов, - и в итоге боковые плиты заменили на пустые, а на лицевом камне выбили «Богдан Хмельницький 1888»^[50].

Украинские регионы стали главным сырьевым донором империи: «в 1910 угледобыча составляла 1 млрд пудов, а в 1913 — 1,5 млрд пудов. За это время удельный вес Донбасса в каменноугольной промышленности империи вырос с 67% до 74%… Перед I мировой войной украинская металлургия давала 2/3 чугуна, выплавлявшегося в империи»^[52].

Массовый завоз рабочей силы из российских губерний, менявший демографический баланс: «в 1892 г. 80 процентов рабочей силы на шахтах и заводах Юзовки, одного из промышленных городов Украины, прибыло из Московского региона»^[53]. «Среди рабочих и шахтёров Донбасса преобладали этнические русские из Центральной России… Сельское население Донбасса было в основном этнически украинским»^[54].

Использование дешевой рабочей силы на шахтах и заводах в условиях тяжелейшей эксплуатации: «Первоначально большинство шахтёров составляли сезонные рабочие»^[54] – без прав, без оседлости, на износ.

Запрет языка в публичных выступлениях: на археологическом съезде в Киеве в 1899 году власти запретили учёным из австрийской Украины читать доклады на украинском языке - те демонстративно отказались от участия в заседаниях^[55]. На открытии памятника Котляревскому в Полтаве 30–31 августа 1903 года галичанам разрешили выступать по-украински, но когда местные украинцы начали читать приветственный адрес, городской голова прервал чтение, сославшись на приказ министерства внутренних дел; лишь в 1906 году Сенат отменил запрет и «поставил на вид» министру «неправильность его действий»^[55]. В 1904–1905 годах запрошенные Комитетом министров комиссии Киевского и Харьковского университетов и Академия наук высказались за отмену запретов украинского слова, однако указы 1876 и 1881 годов формально так и не были отменены^[55].

Тотальная цензура переводов и ввоза литературы: в 1892 году Главное управление по делам печати предписало цензурному комитету пресекать переводы на украинский, «сокращая число таких бездарных произведений в целях чисто государственных»^[56]; «Запрет ввозить украинские книги из-за границы в самой резкой форме подтверждён в 1894 году»^[23].

Уничтожение базы для обучения детей на родном языке: «Специальным циркуляром Главного Управления по делам печати 1895 г. было запрещено печатать какие-либо книги и сборники на украинском языке для детского чтения, „хотя бы по существу содержания они и представлялись благонамеренными"». Резолюция цензора на детском сборнике: «Написано очевидно для детей, но они должны учиться по русски. — Воспретить»^[23].

Отказ украинцам в статусе отдельного народа на уровне официальной доктрины. Лингвист Сергей Булич в статье «Малорусское наречие» Энциклопедического словаря Брокгауза и Ефрона (1896) формулировал: «Отношение М[алорусского] наречия к русскому языку может быть приравнено к отношению между словацким наречием и чешским языком… но не к отношению между языками польским, чешским, сербским и т. п., с одной стороны, и русским, с другой»^[57] - по этой классификации украинский был наречием внутри русского языка. Эту доктрину Центральный статистический комитет, проводивший перепись 1897 года, применил ко всей империи: в таблицах сводного тома «малорусский» шёл подграфой единого «русского языка», а его носители входили в общий итог «русских»^[58]. Так в «русские» записали 22 380 551 человека - носителей второго языка империи после великорусского (55 667 469)^[58]. Почти каждый четвёртый из них - 5 374 863 человека - жил за пределами девяти украинских губерний: в Воронежской губернии украинский назвали родным 915 883 человека, в Области Войска Донского (ныне в основном Ростовская область России) - 719 655, в Курской губернии - 527 778, в Бессарабской (ныне Молдова и юг Одесской области) - 379 698, в Гродненской (ныне запад Беларуси) - 362 526, в Ставропольской - 319 817, в Люблинской и Седлецкой (Холмщина и Подляшье, ныне восток Польши) - 304 261, в Сибири - 223 274, из них 54 422 - в Амурской и Приморской областях, в Акмолинской области (ныне север Казахстана) - 51 103^[58]. В Кубанской области (ныне в основном Краснодарский край России) украинский был самым распространённым родным языком: «малорусский» (украинский) родной язык указали 908 818 человек против 816 734 с «великорусским» (русским) при населении области 1 918 881^[58]. Методика переписи занижала численность украинцев, отмечает коллективная монография Института истории Украины Национальной академии наук: «Перепись 1897 г. фиксировала не национальность, а родной язык респондентов, и поскольку многие украинцы называли таковым русский, этнических украинцев фактически было больше, чем указано в переписи»^[59].

Прямое закрытие легальных просветительских обществ: из примерно сорока «Просвит» подроссийской Украины на Полтавщине и Харьковщине их запрещали с самого основания, а в 1908–1910 годах, при Столыпине, ликвидированы практически все остальные, кроме отделов Екатеринославской губернии^[55]. Разгром получил доктринальное обоснование: Столыпин в обращении к Сенату заявил, что оживление украинской культурной жизни нежелательно, ибо «три основные ветви восточного славянства и происхождением и языком не могут не составлять одного целого»^[55].
Циркуляр Столыпина губернаторам (20 января 1910) — полный запрет на самоорганизацию: «при обсуждении ходатайств о регистрации каких бы то ни было инородческих обществ… надлежит… неукоснительно отказывать в регистрации их уставов»^[60].

Официальное зачисление коренного населения в чужаки: Столыпин предписал губернаторам отказывать в регистрации «каких бы то ни было инородческих обществ, в том числе украинских и еврейских, независимо от преследуемых ими целей»^[60].

Экономическое выдавливание крестьян на имперский фронтир под видом свободного выбора: «на протяжении 1906—12 из Украины в Азиатскую Россию выехало ок. 1 млн человек. Больше всего переселенцев прибыло из Левобережной Украины, крестьянство которой страдало от малоземелья»^[12]; земли и кредита дома было не получить, тогда как «Низкие цены на землю за Уралом, поощрительные правительственные кредиты… привлекали бедное крестьянство и побуждали его к миграции»^[12] – государственное принуждение маскировалось под добровольное переселение.

Российская империя в 1911 году поставила в Киеве памятник княгине Ольге - на месте, которое город двумя годами раньше отвёл под памятник Шевченко. В мае 1909 года киевская дума отвела под памятник Тарасу Шевченко сквер на Михайловской площади^[61]. Попечитель киевского учебного округа Зилов написал генерал-губернатору Трепову конфиденциально, что против «русского правительственного заведения» ставить Шевченко не следует и «необходимо было бы соорудить памятник одному из деятелей русской истории»^[61]. Из этого письма выросла программа «исторического пути»: 7 апреля 1910 года секретарь киевского отдела Императорского русского военно-исторического общества полковник Стелецкий подал записку с очередью из восьми монументов - княгиня Ольга, Олег, Ярослав, Владимир, Владимир Мономах, Святослав, «доисторический Киев» и летописец Нестор^[61]. 15 марта 1911 года дума, при 68 гласных из 72, отдала обществу площадку между Софийским собором и Михайловским монастырём - 46 голосов против 22 - и тем же заседанием отменила собственное решение 1909 года, перенеся место будущего Шевченко на перекрёсток Караваевской: 41 против 24^[61]. Сначала дума отклонила бетонный проект как недостаточно «художественно-монументальный», а через месяц разрешила поставить лишь временную модель^[61] - то есть на отобранное место согласились поставить времянку, лишь бы оно было занято. Памятник открыли 4 сентября 1911 года: княгиня Ольга в центре, слева апостол Андрей, указывающий на киевские горы, справа сидящие Кирилл и Мефодий^[62][63]. Лепили модель скульпторы Иван Кавалеридзе и Пётр Сниткин, архитектором был Валериан Рыков, руководил проектом скульптор Фёдор Балавенский^[64]; историк Игорь Гирич отмечает парадокс - автором имперского монумента оказался «один из „украиноманов", будущий выдающийся скульптор и кинорежиссёр, а тогда начинающий художник Иван Кавалеридзе»^[65]. На постаменте было отлито: «Дар Государя Императора городу Киеву. Лето от Р. Х. 1911» - десять тысяч рублей на памятник и вправду дал царский кабинет, ещё тысячу внёс киевский купец Могилевский^[62][61]. Ниже, на постаменте самой княгини, стояло: «Сия первая вниде в Царство Небесное от Руси, сию бо хвалят рустие сынове яко начальницу»^[62] - крещение Руси записывалось в имперскую родословную прямо на камне. В 1919 году статую сбросили с постамента и закопали расколотой надвое под самим памятником, в марте 1923 года сняли остальные фигуры, а в марте 1926 года коммунальный отдел Киева распорядился убрать бетон окончательно^[62][61]. В 1996 году статую отрыли из-под клумбы и памятник воссоздали по старым эскизам, на этот раз в мраморе^[64].

Российская империя поставила в Киеве крупнейший во всей империи памятник Александру II. Благодарность на пьедестале высказывала не Украина и не Киев, а «Юго-Западный край» - так империя официально называла украинские земли к западу от Днепра^[66]. Памятник работы итальянского скульптора Ксименеса открыли 30 августа 1911 года на Царской площади, между входом в Купеческий сад и зданием Купеческого собрания; открытие приурочили к пятидесятилетию отмены крепостного права и провели в присутствии императора Николая II, болгарского царя Фердинанда и премьер-министра Столыпина, которого через два дня, вечером 1 сентября, смертельно ранили в киевском театре^[67]. Деньги на памятник собирали всероссийской подпиской, 200 тысяч рублей^[68]. Центральный пьедестал нёс герб империи, двуглавого орла, и надпись «Царю-освободителю благодарный Юго-Западный край. 1911 год», на нижнем пьедестале стоял барельеф с крестьянами, благодарящими за отмену крепостного права^[68]. Край составляли Киевская, Волынская и Подольская губернии^[66], которые после подавления польского восстания 1830-1831 годов свели в Киевское генерал-губернаторство (1832-1914), и задача его, по Энциклопедии истории Украины, состояла «в ликвидации политических, социоэтнических и культурных отличий края и усилении русификации его элиты - шляхты»^[4]. Памятник встал в ряд: киевский Николай I (1896), Александр III (1909), Александр II (1911), Столыпин (1912) - историк Игорь Гирич называет это предреволюционным памятниковым бумом и добавляет, что сооружением памятника княгине Ольге и планировавшимися следующими монументами занимался киевский отдел Императорского русского военно-исторического общества, на девять десятых состоявший из офицеров Киевского военного округа, а его секретарь полковник Стелецкий запиской генерал-губернатору от 7 апреля 1910 года расписывал очередь будущих скульптур - от Ольги и Олега до Нестора-летописца^[65]. Итог тех же лет Гирич подводит так: украинцы заявили за это время один памятник, Шевченко, и поставить его им не дали, а их противники успели поставить «по меньшей мере полдесятка монументов, утверждавших русскость и отрицавших украинскую национальную идею»^[65].

Запрет на посещение культурных мероприятий: попечитель округа «издал инструкцию, в которой определил посещение учащейся молодёжью украинских театральных спектаклей столь же недопустимым, как пребывание в бильярдных или пивных»^[69].

Стирание памяти о национальных героях: «В январе 1914 года министр внутренних дел Николай Маклаков подписал циркуляр, которым по всем губерниям империи запретил „публичные чествования малороссийского писателя Тараса Шевченко"»^[70].

Зачистка информационного поля: именной указ Николая II от 20 июля 1914 года о военной цензуре предоставил командованию право «воспрещать на определенный срок собственною властью в подчиненной им местности какие бы то ни было собрания и приостанавливать повременные издания, а также передачу почтовых отправлений и телеграмм»^[71]. На этом основании военная администрация Киевского военного округа в тот же день закрыла единственную украинскую ежедневную газету «Рада» и конфисковала в типографии тиражи «Світла» и «Літературно-наукового вістника», а 9 января 1915 года прекращены все украинские периодические издания^[55].

Попытка бюрократического переподчинения территорий — объявление Донбасса автономной частью, напрямую связанной с Россией, в обход любых украинских властей^[72].

Принуждение к самороспуску легальных украинских партий (в частности боротьбистов весной 1920 года) и их поглощение КП(б)У путем политического шантажа и подкупа их лидеров должностями^[73].

Принудительное введение языка метрополии в школы: постановление СНК СССР и ЦК ВКП(б) от 13 марта 1938 года № 324 «Об обязательном изучении русского языка в школах национальных республик и областей» предписало «ввести преподавание русского языка, как предмета изучения в школах национальных республик и областей, с 1-го сентября 1938 г.» - со II класса во всех нерусских начальных школах и с III класса в неполных средних и средних^[74].

Использование Договора об образовании СССР (декабрь 1922 г.) для формального декларирования союза равноправных республик, маскирующего окончательную централизацию власти в Москве^[72].

Изъятие у УССР контроля над внешней политикой, армией, внешней торговлей, транспортом и связью через Конституцию СССР 1924 года с передачей их в ведение союзных наркоматов^[73].

«Кулаком» колонизаторы называли крестьянина, которого посчитали «зажиточным». В Чечне чиновники записывали человека в «кулаки» без суда, а следом колонизатор отбирал у него права. Историки Я. З. Ахмадов и Э. Х. Хасмагомадов пишут: «Для ограничения политического влияния кулачества применялась такая мера, как лишение (временное или постоянное) избирательных прав. В 1926 г. от участия в выборах, таким образом, было отстранено 1,3% избирателей, а в 1927 г. — уже 4,5%»^[39]. В докладе об обследовании партийной организации Чеченской автономной области, отправленном 7-9 марта 1931 года во Всероссийский центральный исполнительный комитет - высший орган оккупационной власти РСФСР, сказано: «Лишенцев [лишенных избирательного права] в перевыборную кампанию 1928/29 г. было 11 279 чел., в среднем 6,8 % по области, по некоторым селениям округов процент доходил до 30, а в Галанчожском округе до 40 %»^[75]. Руководство краевого комитета партии («Северо-Кавказский крайком ВКП(б)») в январе 1930 года готовило постановление о выселении крестьянских семей и записало в проекте: «выселению подлежат исключительно лишенные избирательных прав, а также и кулаки, случайно не лишенные избирательных прав»^[76]. Чиновники составляли списки «кулаков» наугад, и партийный надзор это признавал. Председатель Северо-Кавказской краевой контрольной комиссии Ларин докладывал в феврале 1930 года: в Автурах и Шали «из 18 хозяйств, числившихся по списку индивидуального обложения [повышенного налога], 4 хозяйства оказались совершенно не кулацкими: одно бедняцкое и три середняцких»; в Курчалое в «кулацкий список» внесли 12 бедняцких и 7 середняцких хозяйств, а 89 хозяйств, которые колонизатор сам же числил зажиточными в своих налоговых списках, в «кулацкий список» не попали^[77]. Ларин назвал и цель «хлебных заданий» - норм зерна, которые колонизатор приказывал аулам сдать ему: «Цель была благая: внести этими заданиями расслоение в горные аулы, а получилось как раз обратное»^[77]. Крестьян, записанных в «кулаки» и середняки, колонизатор судил за несдачу зерна и неуплату налогов - и даже имперские суды в этих делах вины не находили: по подсчёту Ларина, 40% закончились по сути оправданием. До ноября 1929 года «рассмотрено было дел на кулаков 265, а на середняков 132»; из 265 дел на «кулаков» «оправдано было 30 и условно осуждено 26», ещё 58 человек получили принудительные работы, и такие приговоры Ларин тоже причислил к оправданиям: «было оправдано 40%»^[77]. Империя проверяла даже свои сельские советы - органы, которые она насадила в аулах вместо чеченского самоуправления, - и исключала из них чеченцев с «неправильным» прошлым. Ларин докладывал: «В 5-ти горных округах установлено в составе сельсоветов 215 человек явно чуждого элемента. Там и кулаки, и торговцы, и бывшие старшины, и бывшие полицейские, и бывшие бандиты, и духовенство»; резолюцию областной конференции партии, объявившую «полное очищение от чуждых и кулацких элементов состава сельсоветов», он поправлял: «Мягко выражаясь, это было сказано неосторожно»^[77]. Историки Я. З. Ахмадов и Э. Х. Хасмагомадов пишут: «Если в 1928 г. по всей Чечне было репрессировано 62 кулака, то через год число репрессированных достигло 356 человек... В результате этих репрессий на конец 1931 г. в Чечне количество кулацких хозяйств сократилось по сравнению с 1929 г. в три раза»^[39]. Командующий оккупационными войсками Северо-Кавказского военного округа Белов, воевавший против восставших чеченцев, в докладе краевому комитету партии называл среди причин восстания «неправильное лишение избирательных прав середняков, а в ряде случаев и бедняков», в Итум-Калинском округе ставшее массовым^[75].

Колонизатор законодательно запретил чеченские суды и установил свою судебную систему. До 1927 года шариатские суды - суды по исламскому праву - были судебной системой чеченского народа и разбирали все его дела: уголовные, земельные, трудовые и семейные. Оккупационная власть сперва признала чеченский суд: в апреле 1921 года съезд Советов Горской республики - советской автономии, в которую империя тогда включила Чечню, - постановил признать шариатское судоустройство. Историки Я. З. Ахмадов и Э. Х. Хасмагомадов называют это «явной (и временной) уступкой мусульманскому духовенству»^[39]. Уже через месяц, в мае 1921 года, руководство той же республики лишило шариатские суды бюджетных денег и поддержки своих органов^[39]. Но суды работать продолжали. В декабре 1925 года руководство партии в Чечне взялось их дискредитировать, и, как пишут историки Я. З. Ахмадов и Э. Х. Хасмагомадов, эта попытка «полностью провалилась»^[39]. А в 1927 году «шариатские суды были волевым усилием ограничены в своих правах по прямому требованию прокурора Верховного Суда СССР... Из их компетенции были изъяты уголовные, земельные дела и трудовые споры, прекращено государственное финансирование, а советским органам прямо запрещалось обращаться в шариатские суды»^[39]. На их место колонизатор ставил свои органы: историк К. Г. Дендиев пишет, что в Чеченской автономной области «вводится общесоюзная судебная система с последующей отменой шариатского судопроизводства»^[78]. Несмотря на это, Чеченцы предпочитали решать спорные дела в своих судах. Председатель Северо-Кавказской краевой контрольной комиссии Ларин докладывал в феврале 1930 года, что в Урус-Мартановском округе «земельные споры разрешаются не в судебно-земельных комиссиях», а у аульских стариков, о влиянии которых он говорил: «в более или менее значительной степени еще не подорвано»^[77]. В декабре 1929 года восставшие в Беное учредили свой орган власти и отправили требования в Москву. Четвёртым пунктом там стояло: «Упразднить «народные» суды, введенные по приказу сверху, и восстановить шариатские органы правосудия», пятым - «Прекратить вмешательство региональных руководителей и деятелей центральных органов власти во внутренние дела «Чеченской Автономной области» и восстановить полномочия политических решений Чеченского съезда»^[78].

Колонизатор отбирал у чеченских священнослужителей пожертвования прихожан и закрывал их храмы. Осенью 1929 года в Гойтах колонизаторы отбирали мечеть за невыполненное «хлебное задание» - норму сдачи зерна империи; об этом говорил предводитель восстания в Шали Шита Истамулов: «Смотрите, какое безобразие творят в Гойтах; объявили пока хлеб не выполните, на это время отберем мечеть. Куда же это дело годится, когда у чеченского народа отбирают его последнюю веру…»^[78]. Историки Я. З. Ахмадов и Э. Х. Хасмагомадов пишут, что в 1929 году в Надтеречном районе «начинается эксперимент по отстранению мулл от распределения добровольных пожертвований мусульман в пользу бедных и духовенства — закята» - империя передала раздачу своим комитетам крестьянской взаимопомощи^[39]. Колонизатор уничтожил большую часть мечетей Чечни - счёт до и после у историка К. Г. Дендиева: до российской революции в Чечне было «2675 мечетей, 60 тыс. мюридов [учеников шейхов], членов различных религиозных организаций, 38 шейхов, 850 мулл и 140 духовных школ», - а счёт середины 1937 года: «401 мечеть, не считая кубовых [малых квартальных]», при которых «работали 406 мулл»^[78]. Командующий оккупационными войсками Северо-Кавказского военного округа Белов в докладе командования округа краевому комитету партии («Северо-Кавказский крайком ВКП(б)») об итогах войсковой операции весны 1930 года назвал закрытие мечетей по приказам колонизаторов среди причин, по которым чеченские аулы поднялись с оружием^[75].

Запретительными актами 1925-1929 годов российский колонизатор уничтожал детские школы чеченского народа. Хьуьжар - начальная школа при мечети: мулла (священнослужитель) или кадий (судья по исламскому праву) учил детей читать Коран, писать по-арабски и считать; разрешения на открытие не требовалось, школа жила на деньги родителей и пожертвования верующих^[15]. Такая школа стояла почти в каждом селении, и другой у народа не было. Историки Я. З. Ахмадов и Э. Х. Хасмагомадов пишут: «Буквально при каждой мечети действовали школы, обучавшие арабскому языку и письменности, а также основам арифметики»^[39]; о первых советских годах: «если духовные школы при мечетях существовали в подавляющем большинстве селений, то светскую школу еще предстояло создать заново, так как немногочисленные «горские» школы, существовавшие в Терской области до революции, закрылись»^[39]. Министерства внутренних дел и просвещения РСФСР секретной инструкцией о преподавании мусульманского вероучения от 21 августа 1925 года разрешили преподавать мусульманское вероучение «только в мечетях» и «исключительно лицам, достигшим 14-ти летнего возраста», с отдельным разрешением местного имперского органа на каждый случай и со сведениями о каждом учителе - вплоть до сословия до революции; за преподаванием общеобразовательных предметов под видом вероучения министерства велели следить и не допускать его^[79]. Для школы, которая брала детей и учила их письму и счёту, это был запрет работать. Чеченцы не подчинились и строили школы дальше. Председатель краевой комиссии, обследовавшей Чеченскую область, Нагаев в секретной докладной записке в президиум Северо-Кавказского краевого исполнительного комитета от 4 августа 1928 года привёл учёт: на 1 января 1927 года в Чечне было 138 арабских школ с 2068 учениками, на 1 января 1928 года - 180 школ с тремя тысячами учеников, при 105 советских школах; рост арабских школ Нагаев назвал «самым серьезным политическим вопросом»^[75]. Чеченцы срывали и силовые закрытия - Я. З. Ахмадов и Э. Х. Хасмагомадов пишут: «попытки силой закрывать школы при мечетях вызывали протесты населения, сопровождавшиеся часто отказом строить советские школы, как это имело место в аулах Гудермес и Ачхой-Мартан»^[39]. Высший орган оккупационной власти и правительство РСФСР постановлением «О религиозных объединениях» от 8 апреля 1929 года запретили религиозным объединениям детские собрания, группы и кружки «по обучению религии» и постановили: «Не допускается преподавание каких бы то ни было религиозных вероучений в государственных, общественных и частных учебных и воспитательных заведениях»^[80]. Вытеснить хьуьжар сразу не удалось: к маю 1930 года в Чечне и Ингушетии ещё действовали 168 религиозных школ^[39]. На место хьуьжар СССР ставил свою школу и переводил её на русский язык - Я. З. Ахмадов и Э. Х. Хасмагомадов пишут: «Если в 1928/29 учебном году на родном языке в Чечне обучалось 79,8% всех учащихся детей, то в 1930/31-м уже только половина»^[39]. Историк К. Г. Дендиев ставит закрытие духовных школ в один ряд с обложением мулл подоходным налогом, отменой шариатских судов и передачей мечетей «под хозяйственные нужды»^[78]; колонизатор передал и закят - пожертвования мусульман, на которые школа жила, - от мулл своим комитетам в 1929 году.

СССР отбирал у чеченских крестьян скот и землю. За один год принудительного сведения хозяйств в колхозы («коллективизации») Чечня потеряла 184 тысячи голов скота. В докладе об обследовании партийной организации Чеченской автономной области, отправленном 7-9 марта 1931 года во Всероссийский центральный исполнительный комитет (ВЦИК) - высший орган оккупационной власти РСФСР, приведена таблица областной статистики: всего скота в области в 1929 году - 993 200 голов, в 1930-м - 809 063. В докладе признано: «Наметившийся в 1929 г. прирост поголовья скота по всем видам в 1930 г. не нашел своего применения, а наоборот, произошло значительное снижение поголовья, не коснувшееся только лошадей»^[75] - и там же названа причина: снижение произошло «главным образом весной 1930 г., когда кулачество, оказывая бешеное сопротивление росту колхозного строительства, хищнически уничтожало скот»^[75]. Так колонизаторы описали действия крестьян: люди резали собственный скот, лишь бы не отдавать его в колхозы. Историки Я. З. Ахмадов и Э. Х. Хасмагомадов оценивают потерю ещё выше: «Вынужденные вступать в колхоз, крестьяне стремились укрыть от обобществления хотя бы часть своего хозяйства, а если это не удавалось, просто избавлялись от него. Так, коллективизация сопровождалась резким сокращением поголовья скота — за один только 1930 г. оно сократилось в Чечне почти на 300 тысяч голов»^[39]. Центральный комитет партии («ЦК ВКП(б)») тоже признал, что скот забирали силой: в постановлении «О принудительном обобществлении скота» от 26 марта 1932 года он записал, что «в ряде районов наблюдается практика обобществления коров и мелкого скота у отдельных колхозников фактически принудительными способами», и потребовал такие попытки «пресечь»^[81]. Колонизатор забирал у нохчи и землю. При переделе, который россияне называли «землеустройством», пишут Я. З. Ахмадов и Э. Х. Хасмагомадов, «в Веденском, Итум-Калинском и Шатойском округах у кулаков и мечетей было изъято примерно 1,5 тысячи гектаров земли»^[39]. Установка «ущемлять» при изъятии земли чеченских крестьян, объявленных зажиточными, стоит в том же докладе ВЦИК^[75].

СССР разорял чеченских крестьян налогами и принудительными сдачами зерна и мяса. Чиновники облагали тех, кого записали в «кулаки», повышенным налогом по особому списку («индивидуальное обложение»), и председатель Северо-Кавказской краевой контрольной комиссии Ларин в феврале 1930 года считал, что в списки попадало слишком мало хозяйств: в Веденском округе «на 8.513 хозяйств в индивидуальном порядке было обложено лишь 80 хозяйств», в Центорое «из 464 хозяйств 406 освобождены от един. сел-хоз. налога», в Белгатое из 335 - 295, в Дарго из 501 - 439. Налог бил наугад, вплоть до абсурда - про село Дай Ларин говорил: «кулак в Дае был обложен на 4 коп., а комсомолец там же - на 4 р. 39 коп.»^[77]. Колонизатор клал на горные аулы «хлебные задания» - нормы сдачи зерна, - хотя зерна там почти не было. Ларин докладывал: областной комитет партии дал Ножай-Юртовскому округу задание в 15 000 пудов - около 240 тонн зерна; дальше у Ларина: «а на месте его увеличивают до 25.000 и на один аул Беной, где вообще-то вряд-ли есть 5 тысяч пудов, падает 5 тысяч пудов»; за несдачу колонизаторы переписывали имущество под изъятие и штрафовали - в Шали, докладывал Ларин, «было вынесено решение об оштрафовании 60 хозяйств»^[77]. В 1932 году, пишут историки Я. З. Ахмадов и Э. Х. Хасмагомадов, поверх отобранного скота «был еще спущен план по заготовкам мяса, что означало, по существу, конфискацию значительной части поголовья скота»^[39]. Колонизатор облагал и духовенство: историк К. Г. Дендиев ставит обложение мулл подоходным налогом первым шагом их вытеснения из жизни Чечни^[78].

Насильственное изъятие у крестьян земли, скота и сельскохозяйственного инвентаря в рамках форсированной коллективизации под лозунгами социалистической модернизации^[73].

Конфискация абсолютно всего продовольствия, включая выкачку семенных фондов, через механизм непосильных хлебозаготовок, что привело к массовому смертоносному голоду^[73].

Массовое изъятие и уничтожение литературы, объявленной «националистической», жесткий контроль над печатным словом и искусством^[73].

Принудительная реформа правописания 1933 года, направленная на искусственное сближение украинской грамматики и терминологии с русским языком^[73].

Принудительное закрытие всех национальных советов, педагогических институтов, театров и культурных учреждений этнических меньшинств в УССР^[82]: национальные районы и сельсоветы ликвидированы постановлением Оргбюро ЦК ВКП(б) от 24 января 1938 года^[83], а постанова Политбюро ЦК КП(б)У от 10 апреля 1938 года реорганизовала национальные школы и техникумы и превратила Одесский немецкий педагогический институт в институт иностранных языков^[84].

24 января 1938 года Оргбюро ЦК ВКП(б) постановлением «О ликвидации национальных школ и национальных отделений в школах» закрыло нерусские школы по всему Союзу, тем же числом ликвидировав национальные районы и сельсоветы^[85][83]; 13 марта постановление ЦК ВКП(б) и СНК СССР № 324 «Об обязательном изучении русского языка в школах национальных республик и областей» сделало язык метрополии обязательным предметом во всех школах республик^[74]. Киев исполнил 10 апреля 1938 года: Политбюро ЦК КП(б)У, «исходя из решения ЦК ВКП(б)», объявило «нецелесообразным и вредным дальнейшее существование особых национальных школ» и постановило реорганизовать немецкие, польские, чешские, шведские и другие школы и техникумы «в советские школы обычного типа», ликвидировать национальные отделения и классы при обычных школах, техникумах и вузах, а там, где учеников некуда перевести, перевести на программы обычных школ сами заведения - «с преподаванием на украинском или русском языке»; Одесский немецкий педагогический институт превращён в институт иностранных языков, всю работу приказано закончить к 1 августа 1938 года^[84]. Обоснование Политбюро записало в самой постанове: «враги народа - троцкисты, бухаринцы и буржуазные националисты, орудовавшие в Наркомпросе УССР, насаждали особые национальные немецкие, польские, чешские, шведские, греческие и другие школы, превращая их в очаги буржуазно-националистического, антисоветского влияния на детей»^[84]. Государственным актом решение оформил Совнарком УССР постановлением от 29 июня 1938 года о реорганизации особых национальных школ, техникумов и Одесского немецкого пединститута: уже к 1 августа 1938 года реорганизации в обычные школы с русским (преимущественно) и украинским языком преподавания подлежали 766 национальных начальных, неполных средних и средних школ, ещё 122 объединялись с русскими и украинскими по территориальному принципу - подсчёт историка Людмилы Якубовой^[86].

Официальное присоединение оккупированных земель: западноукраинские земли включены в СССР по договору с Германией от 28 сентября 1939 года^[4], а «После того как в конце июня 1940 Красная армия заняла Бессарабию и Северную Буковину, 2 августа 1940 ВС СССР присоединил Северную Буковину, Хотинский, Аккерманский и Измаильский уезды Бессарабии к УССР»^[87].

Знак нового порядка ставится в первые же недели: советские войска заняли Львов 22 сентября 1939 года^[88], а уже в октябре в центре города, на островке посреди нынешнего проспекта Свободы, вырос монумент Сталинской конституции - огромная вертикальная композиция из колонн, перевитых красными знамёнами, на деревянном каркасе, с пятью скульптурными группами (красноармеец, рабочий, мать с ребёнком, студентка и старый гуцул с мальчиком) и надписями на украинском, польском и еврейском языках, символизировавшими «дружбу народов» по статьям сталинской конституции^[89][90]. У знака есть названные авторы: скульптор Сергей Литвиненко и киевский художник Михаил Дмитренко, прибывший во Львов в 1939 году в «десанте» советских художников, чьей задачей было насаждение соцреализма; возможно, авторы лишь приспособили к месту проект, изготовленный в Москве, а исполняли его скульпторы Евгений Дзындра и Андрей Коверко^[89]. Монумент простоял до 30 июня 1941 года и исчез с приходом немцев^[89].

Тотальный вывоз промышленного оборудования и продовольствия вглубь СССР: «вглубь СССР было перемещено 550 индустриальных объектов (190 — союзного и 360 — республиканского подчинения)»; «С Правобережья на левый берег Днепра было переправлено 4498 тракторов, 680 комбайнов, 690 автомашин»^[52].

Президиум Верховного Совета СССР указом от 11 марта 1952 года велел даже отсидевших срок не выпускать на волю: «Отбывших наказание за разные преступления в исправительно-трудовых лагерях, колониях и тюрьмах» чеченцев, ингушей и других выселенных народов - «по истечении срока наказания направлять этапом на спецпоселение, под надзор органов Министерства государственной безопасности СССР, по месту жительства их семей»^[91]. Общегосударственная амнистия 27 марта 1953 года была уголовной и ссыльных не касалась вовсе. Историки Я. З. Ахмадов и Э. Х. Хасмагомадов пишут: «вопрос о восстановлении Чечено-Ингушской АССР не ставился даже в порядке обсуждения. На все многочисленные письма и обращения горцев в Москву следовал жестокий недвусмысленный ответ, что чеченцы и ингуши должны оставаться в местах своего проживания навечно»^[39]. Империя отрезала ссыльных и от образования. Дети формально подлежали всеобщему обучению, но в 1945 году в отдельных областях Казахстана до 70% детей спецпереселенцев не ходили в школу: семьям, ограбленным при выселении, нечем было одеть детей - в документах это записано «по причине отсутствия теплой одежды и обуви»^[39], а в 1946 году из 89 тысяч детей спецпереселенцев с Северного Кавказа, обязанных учиться по закону о всеобщем образовании, реально учились только 22 тысячи^[39]. К 1949 году не менее 60% северокавказских спецпереселенцев были полностью неграмотными, полное среднее образование было у 2,1%, высшее - у 0,2%^[39]. Империя перекрыла и дорогу в вуз: выпускнику школы требовалось специальное разрешение республиканских органов внутренних дел, учиться разрешали только в Казахстане, Киргизии и Узбекистане, а после диплома чеченцы и ингуши всё равно не могли покинуть места выселения - и, по данным органов внутренних дел, значительная часть спецпереселенцев с высшим образованием, юристы, литераторы и педагоги, не могла устроиться по специальности^[39]. Образованных становилось меньше даже в абсолютных числах: в 1946 году в Казахстане насчитывалось 1248 человек с высшим и средним специальным образованием среди выселенных с Северного Кавказа, к началу 1948 года их осталось 1127^[39]. Президиум Верховного Совета СССР указом от 16 июля 1956 года снял учёт спецпоселения - и той же второй статьёй лишил людей имущества и права на родину^[92]. Сегрегацию не оправдывали даже собственные счёты империи. В феврале 1953 года инспекторы центрального комитета большевистской партии Ганенко и Алаторцев объехали спецпоселения в Казахстане и Узбекистане, и комиссия, разбиравшая их записку, пересказала её так: «Многие местные партийные и советские органы допускают пренебрежительное отношение к работе среди спецпоселенцев, проходят мимо многочисленных фактов произвола в отношении этой части населения, ущемления законных прав спецпоселенцев, огульного политического недоверия к ним, что искусственно порождает настроения недовольства среди спецпоселенцев»^[75]. Министерство внутренних дел в 1954 году назвало не соответствующими действительности жалобы на чеченцев и ингушей, будто бы терроризирующих местное население: на учёте спецпоселения в 1954 году состояло 506 043 человека, выселенных с Северного Кавказа, а осуждено и сидело в заключении из них только 5418 - около одного процента^[75]. То же министерство насчитало к 10 ноября 1955 года у высланных «за предательство» чеченцев 2280 участников войны, 4455 награждённых орденами и медалями и 2553 семьи погибших на фронте, у ингушей - ещё 1085, 1869 и 871^[91]. Империя амнистировала даже реальных пособников немецких оккупантов: указ от 17 сентября 1955 года так и назывался - «Об амнистии советских граждан, сотрудничавших с оккупантами в период Великой Отечественной войны 1941-1945 гг.». Но историки Я. З. Ахмадов и Э. Х. Хасмагомадов пишут, что горских народов, репрессированных «якобы за «сотрудничество с немцами»», «данный указ не коснулся»^[39]. В августе 1956 года инспекция, объехавшая Казахстан и Киргизию, докладывала Президиуму Верховного Совета задним числом: «С 1948 по 1953 г. условия жизни спецпоселенцев были отягощены различного рода ограничениями, которые не вызывались серьезными причинами с точки зрения поведения самих спецпоселенцев. Многих чеченцев сняли с работы, исключили из партии, арестовывали и затем осуждали на длительные сроки тюремного заключения»^[75]. Президиум Верховного Совета СССР указом от 9 января 1957 года признал «необходимым восстановить национальную автономию чеченского и ингушского народов», рекомендовал само восстановление Президиуму Верховного Совета РСФСР и отменил лишь запрет возвращаться: «статью 2 Указа от 16 июля 1956 года в части запрещения чеченцам и ингушам возвращаться на прежнее местожительство»^[93]. Указ Президиума Верховного Совета РСФСР в тот же день восстановил республику^[75], но возвращать конфискованное имущество ни один из этих актов не велел.

Колонизатор под угрозой тюрьмы эксплуатировал труд депортированных чеченцев. Правительство СССР постановлением от 21 февраля 1948 года велело организовать «правильное и обязательное трудоиспользование спецпоселенцев»^[75]. По справкам отдела спецпоселений тайной полиции, чеченцы и ингуши работали в распоряжении всех министерств («наркоматов»), кроме военного: на 1 января 1949 года 125 753 человека были заняты в сельском хозяйстве, 6175 - в угольной промышленности, 9737 - в металлургии, 12 011 - в местной промышленности^[94]. Тех, кого ведомство записывало в «злостно уклоняющиеся от работы в колхозах», Министерство внутренних дел СССР и Генеральный прокурор совместным приказом требовали судить по статье 82 - «лишение свободы на 8 лет», но тайная полиция признавала, что на местах людей отправляли в новую высылку на те же 8 лет и вовсе без суда - решениями колхозных собраний^[75]. Даже послабление колонизатор привязал к труду: постановлением от 5 июля 1954 года «О снятии некоторых ограничений в правовом положении спецпоселенцев» правительство СССР разрешило жить не в границах комендатуры, а в пределах своей области - но только занятым общественно полезным трудом^[75][95].

Колхозные собрания приговаривали депортированных чеченцев к высылке из мест поселения на 8 лет - без суда, следствия и защиты. Правительство СССР установило такой порядок постановлением от 2 июня 1948 года: общее собрание колхоза или села выносило «общественный приговор» о выселении «за злостное уклонение от трудовой деятельности в сельском хозяйстве и ведение антиобщественного, паразитического образа жизни», а проводили эти собрания органы Министерства внутренних дел. Само министерство докладывало: «Мероприятия по выселению были определены общими собраниями колхозов и крестьян сел, проводившимися органами МВД»^[91]. Министерство внутренних дел в докладе 1950 года признавало: «выселенцы, злостно уклоняющиеся от работы в колхозах, по решениям колхозных собраний высылаются на 8 лет в отдаленные районы страны» - так делали в Кзыл-Ординской, Кустанайской, Павлодарской и Южно-Казахстанской областях Казахстана^[75]. Само министерство называло высылку без суда лишь «ошибочной практикой» и «неправильным применением меры наказания»: по его же приказу таких людей полагалось отдавать под суд^[75]. Историк В. А. Козлов пишет по документам министерства: «Более дальновидные полицейские чиновники вынуждены были признать, что наказывать чеченцев и ингушей за уклонение от работы нецелесообразно» - иначе «заработает естественный защитный механизм - единое монолитное сообщество поведет себя как один человек - всех не накажешь!»^[75].

СССР оставил ссыльных чеченцев без школы на родном языке и без письменности, а из энциклопедий народ вычеркнул. Обучение в школах шло на казахском и киргизском языках. Историк А. Б. Кузнецова приводит слова бывших ссыльных: «была ликвидирована письменность на чеченском и ингушском языках»^[94]. МГБ (предшественница современной ФСБ) насчитало на 1 января 1952 года не охваченных обязательным обучением «детей народностей, выселенных из Северного Кавказа, - 33 702» и объяснило это «отсутствием зимней одежды и обуви, в связи с тяжелым материальным положением родителей, отсутствием школ в ряде мест расселения или отдаленностью школ от мест проживания»^[91]. Летом 1956 года проверяющие объехали места ссылки и доложили Президиуму Верховного Совета СССР: «Обучение детей в школах на родном языке не проводилось», в 1955/56 учебном году «из 61 тыс. детей школьного возраста обучалось только 50 тыс., или 81 %», а неграмотных «по некоторым районам количество их достигает 40-50 %»^[75]. Историки Я. З. Ахмадов и Э. Х. Хасмагомадов пишут, что «из всех справочников и энциклопедий сталинского времени тщательно вымарывалось упоминание о чеченцах и ингушах», а лингвист Ю. Дешериев «совершил по тем временам настоящую «идеологическую диверсию», издав в 1953 г. в Москве исследование «Бацбийский язык»» - историки пишут, что так он «пытался сохранить для потомков язык вайнахского народа, долженствующего, по решению «отца народов» [Сталина], исчезнуть с лица земли» (бацбийцы Закавказья, поясняют они, говорили на одном из диалектов чеченского языка)^[39]. Те же историки пишут, что язык удержала сама чеченская интеллигенция: её усилиями летом 1955 года вышел первый номер чеченской газеты «Къинхьегаман байракх» («Знамя труда»)^[39].

В июне 1956 года начальник советской милиции Барсуков докладывал: «разместить чеченцев и ингушей в районах, где они проживали до выселения, не представляется возможным», потому что «эти районы заселены переселенцами из центральных областей РСФСР», а на землях, отошедших к Северной Осетии, где до выселения «проживало 77 578 чеченцев и ингушей», «возвращение чеченцев и ингушей местные [и] партийные органы считают нецелесообразным»^[75]. Министр внутренних дел СССР Дудоров в июне 1956 года предлагал вовсе не возвращать народ: «Прежняя территория заселена» - и ставил вопрос «о создании для чеченцев и ингушей областной автономии на территории Казахской и Киргизской ССР»^[91]. От плана СССР отказался из-за «резко отрицательного отношения чеченцев и ингушей» и их стремления вернуться домой^[94]. Указ от 9 января 1957 года поручил установить границы российскому парламенту (Президиуму Верховного Совета РСФСР)^[91] - и Пригородный район остался за Северной Осетией. Историки Я. З. Ахмадов и Э. Х. Хасмагомадов пишут: «Дружные протесты чечено-ингушской делегации по вопросу о Пригородном районе были проигнорированы ЦК КПСС»; колонизатор отрезал «1600 квадратных километров исключительно черноземных земель», а республику увеличил «за счет песчаных земель Бурунной степи (по существу, полупустынь) за Тереком»^[39]. Историки пишут, что в Дагестане колонизаторы «стремились не допустить одновременно восстановления Ауховского (чеченского) района. Для этого возвращающимся чеченцам не разрешали селиться в своих старых домах в родных аулах, а расселяли небольшими группами» по пяти районам^[39]. Российский парламент, устанавливая границы республики, не вернул ей и бывший Ауховский район - в перечне переданных земель его нет^[75]. 10 апреля 1964 года новосёлы села Дучи бывшего Ауховского района избили и выдворили чеченца Салиха Сайтамулова, вернувшегося на участок родителей, а 12 апреля около 500 чеченцев пришли в Дучи с требованиями, как записало следствие, «о разрешении Сайтамулову и другим чеченцам проживать в сел. Дучи и других бывших чеченских селениях, возвращении им их бывших домовладений и земельных участков»; КГБ (предшественник современной ФСБ) при правительстве Дагестана ответил уголовным делом о массовых беспорядках^[95]. Дело развалилось: историк В. А. Козлов пишет, что чеченцы «держались сплоченно и от дачи показаний уклонялись», и дело прекратили «за отсутствием... состава преступления»^[95].

Историки Я. З. Ахмадов и Э. Х. Хасмагомадов пишут, что чиновники Оргкомитета, ведавшего возвращением чеченцев в республику, «зачастую вымогали взятки за пропуска, дающие право немедленно переселиться из Казахстана и Средней Азии на Кавказ»^[39]. Цену назвал главный агроном Министерства сельского хозяйства Казахстана Х. У. Арсанукаев в заявлении главе правительства СССР Булганину 27 августа 1957 года: «раздача пропусков была организована с тем расчетом, что ставленники членов Оргкомитета, да и сами они, изрядно наполнили свои чемоданы деньгами - один пропуск ими продавался в среднем за 2 тыс. руб.», - и передавал слова возвращающихся: «Во время нашего выселения Берия и то не нанес такой большой материальный ущерб нашему народу, как это нынче нанес нам Оргкомитет ЧИАССР [Чечено-Ингушской республики]»^[75]. Чиновник правительства РСФСР Белов ответил 4 октября 1957 года, что взятки при выдаче пропусков уже разбирало руководство большевистской партии («ЦК КПСС»), членам Оргкомитета Тонгиеву и Дукузову областной комитет партии «наложил на них строгое партийное взыскание», и предложил «ограничиться принятыми мерами»^[75]. Дома выселенных никто не возвращал: «Как ни дико, но чаще всего чеченцам приходилось выкупать свои дома и земли у новых владельцев»^[39] - за государственный кредит дома выехавших выкупали колхозы и совхозы республики: к октябрю 1958 года у них числилось 10 413 свободных «жилых домов... у выехавшего населения осетинской, аварской и других национальностей»^[75].

Колонизатор оставил высшие должности восстановленной республики за русскими руководителями. Историки Я. З. Ахмадов и Э. Х. Хасмагомадов пишут, что вокруг первого секретаря областного комитета большевистской партии («обкома КПСС») Яковлева «сложилась группировка руководящих работников, которая отрицательно относилась «...к акту восстановления автономии чечено-ингушского народа...»», а сам Яковлев «открыто заявлял, что считает большой ошибкой решение по реабилитации репрессированных народов»^[39]. Чиновник правительства РСФСР Федин докладывал 29 августа 1957 года, что трое членов Оргкомитета из чеченцев и ингушей - Дукузов, Мальсагов и Тепсаев - «более восьми месяцев не назначены ни на какие должности и по существу ни за что конкретно не отвечают», хотя «в республике ощущается большой недостаток в кадрах из чеченцев и ингушей»^[75]. Писатель А. Е. Костерин, свидетель событий, писал: «Все велось и ведется так, чтобы вызвать эксцессы со стороны изгнанников и против партийно-советских организаций, и против тех, кто заселил их селения... Эти эксцессы были, есть и, к сожалению, будут, если не изменится позиция и тактика обкома»^[39]. Те же историки пишут: «Очень быстро в социалистической Чечено-Ингушетии формируется негласная система распределения высших должностей» - посты первого секретаря областного комитета партии, министра внутренних дел, прокурора, главы КГБ (предшественника современной ФСБ), руководителя «Грознефти» и другие «закрепляются за русскими руководителями»^[39].

Колонизатор заселил земли выселенных чеченцев и ингушей приезжими и держал их там все годы ссылки. В 1956 году комиссия руководства большевистской партии («ЦК КПСС») готовила восстановление республики и доложила о приезжих: в районы, отошедшие Грозненской области, «было переселено из РСФСР, Украины и Молдавии 78 тыс. чел.», на земли, отданные Дагестану, «переселилось из высокогорных районов республики 46 тыс. горцев», в районы, отданные Северной Осетии, - «55 тыс. чел.»^[91]. Историки Я. З. Ахмадов и Э. Х. Хасмагомадов пишут, что уже к середине мая 1944 года приезжих в Грозненской области было 40% от числа выселенных оттуда чеченцев, а «желающих ехать на новые места было мало» - и колонизатор платил переселенцам по 2500 рублей на семью и освобождал их от налогов на год^[39]. Чеченский историк А. Г. Авторханов, писавший в эмиграции, видел в замене населения расчёт империи, и назвал его: «создать на Кавказе новый колониально-колонизаторский и военно-полицейский корпус иноземцев, подчиненных, исполнительных и послушных в деле защиты советских имперских интересов». Итог он подвёл так: «заселением сюда более чем миллионного населения советских колонизаторов большевики уже вбили первый клин между братскими народами Кавказа»^[96]. Вторым мотивом он называет нефть - «ясно обозначенный курс Советского правительства взять окончательно в имперские руки ведущую и основную для всего Советского Союза кавказскую нефтяную экономику»^[96]. Историки Я. З. Ахмадов и Э. Х. Хасмагомадов подводят итог: «В результате искусственных сдвигов границ территорий, «поправок» в расселении репрессированных народов, к 1961 г. чеченцы и ингуши составили 41% населения республики, в то время как в 1939 г. их доля достигала 58,4%»^[39].

Перекраивание внутренних границ постановлением Президиума ВС СССР от 19 февраля 1954 года: «Утвердить совместное представление Президиума Верховного Совета РСФСР и Президиума Верховного Совета УССР о передаче Крымской области из состава Российской Советской Федеративной Социалистической Республики в состав Украинской Советской Социалистической Республики»^[97] – решение принималось в Москве, без всякого волеизъявления жителей полуострова. За «общностью экономики» стояло желание сбросить разорённый депортацией и войной полуостров на баланс УССР: «В Москве всё откровеннее признают: Крымская область является проблемной территорией, которую союзный центр не знает, как содержать»^[98].

Юбилей закрепили материальным знаком в Переяславе на Киевщине, на той самой площади, где в 1654 году проходила рада. Знак встал в ходе юбилейной перестройки города, которую заказала республиканская власть: «в связи с подготовкой к празднованию 300-летия воссоединения Украины с Россией» Совет Министров УССР выделил 20 миллионов рублей на реконструкцию Переяслав-Хмельницкого, план перестройки разработали под руководством архитектора Владимира Заболотного, и в мае 1954 года «на площади, где проходила историческая Переяславская рада (ныне площадь Воссоединения), установлен обелиск с мемориальной доской»^[99]. На доске под рельефом Богдана Хмельницкого отлит текст: «На этой площади 8 (18) января 1654 года состоялась Переяславская рада, которая, выражая волю украинского народа, единогласно приняла историческое решение о воссоединении Украины с Россией»^[100]. Знак не просто отмечал место: он объявлял решение единогласным и выражающим волю народа, закрепляя эту версию в бронзе на самой площади, где всё происходило.

Законодательный перевод школ через «свободу выбора»: союзный Закон от 24 декабря 1958 года отдал язык обучения республикам^[101], а Закон УРСР от 17 апреля 1959 года записал в статье 9: «Обучение в школах Украинской ССР ведётся на родном языке учащихся. В школу с каким языком обучения отдавать своих детей, решают родители» - изучение языка, на котором школа не преподаёт, стало необязательным^[102].

Идеологическая установка на стирание наций: Третья программа КПСС, принятая XXII съездом в октябре 1961 года, объявила «новый этап в развитии национальных отношений в СССР, характеризующийся дальнейшим сближением наций и достижением их полного единства», а «стирание национальных различий, в особенности языковых различий» назвала лишь «значительно более длительным процессом, чем стирание классовых граней»^[103].

Материальный знак «слияния наций» поставлен в Переяславе на Киевщине, городе Переяславской рады: «8 октября 1961 года на площади Б. Хмельницкого открыт величественный монумент в честь 300-летия воссоединения Украины с Россией»^[99]. Открывала знак сама власть: по киножурналу «Радянська Україна» № 49, на митинге открытия выступали первый секретарь Киевского обкома КПУ Пётр Шелест и секретарь Московского обкома партии Панкратов - метрополия говорила на открытии собственным голосом^[104]. Композицию составляли две женские фигуры, изображавшие Украину и Россию, и три барельефа с медальонами «факел 1654; серп и молот в лучах солнца 1917, орден Победы 1945 г.»^[105]. Назначение знака записано в его же охранном паспорте: «Монумент является символом вечной, нерушимой дружбы и несокрушимого монолитного единства братских народов - украинского и русского…»^[106]. Через четыре года после открытия знак взяли под государственную охрану постановлением Совета Министров УССР от 21 июля 1965 года № 711 «Об утверждении списка памятников искусства, истории и археологии Украинской ССР»^[107][108]. На постаменте стояла надпись «Навеки вместе - навеки с русским народом»; в начале декабря 2021 года её сняли неизвестные^[109], а монумент демонтировали 7 июля 2022-го - по приказу Министерства культуры, исключившему памятник, охранный № 5894-Ко, из реестра «в связи с утратой предмета охраны»^[110].

Административное давление на школы: во исполнение постановления Совета Министров СССР от 13 октября 1978 года № 835 Совет Министров УССР постановлением от 2 ноября 1978 года № 518 обязал министерство образования УССР ввести с 1980/81 учебного года изучение русского языка в первых классах общеобразовательных школ с украинским языком обучения^[111].

Идеологическое возвышение языка метрополии: всесоюзная научно-теоретическая конференция «Русский язык — язык дружбы и сотрудничества народов СССР» (Ташкент, 22–24 мая 1979 года) приняла развёрнутые рекомендации по русификации - от организации «изучения русского языка в старших группах дошкольных учреждений» до «использования русского языка на уроках по другим учебным предметам» в старших классах национальных школ^[23].

Финансовые привилегии за преподавание на языке метрополии: во исполнение постановления ЦК КПСС и Совета Министров СССР от 26 мая 1983 года № 473 «О дополнительных мерах по улучшению изучения русского языка в общеобразовательных школах и других учебных заведениях союзных республик» ЦК Компартии Украины и Совет Министров УССР постановлением от 10 июня 1983 года - за подписями Щербицкого и Ляшко, с грифом «Не для печати» - увеличили с 1984 года на 15 процентов ставки зарплаты учителей русского языка и литературы и разрешили делить классы численностью более 25 учеников на подгруппы на занятиях русским^[23][112].

Сознательное сокрытие союзным руководством в Москве масштабов аварии на ЧАЭС от собственного населения и международных организаций, лишение украинцев информации об уровне радиационной угрозы^[113].

Референдум с неопределенной формулировкой для легитимизации союзного контроля: бюллетень референдума 17 марта 1991 года предлагал голосовать за «сохранение Союза Советских Социалистических Республик как обновленной федерации равноправных суверенных республик»^[114] – при том, что содержание «обновленной федерации» нигде не определялось, а результат затем использовался как мандат на новый союзный договор.

Вооруженный захват власти: заявление ГКЧП от 18 августа 1991 года объявило о переходе полномочий президента СССР: «В связи с невозможностью по состоянию здоровья исполнения Горбачевым Михаилом Сергеевичем обязанностей Президента СССР и переходом… полномочий Президента Союза ССР к вице-президенту СССР Янаеву Геннадию Ивановичу… образовать Государственный комитет по чрезвычайному положению в СССР (ГКЧП СССР)»^[115]. Путч был приурочен к срыву договорного переучреждения Союза: «Образованию ГКЧП предшествовал так называемый новоогарёвский процесс - начатые 23 апреля 1991 года переговоры президента СССР Горбачёва в его загородной резиденции Ново-Огарёво с руководителями союзных республик о подписании нового Союзного договора»^[54] - переворот оборвал этот процесс.

Юридическое оформление отторжения территории: договор о «принятии» подписан 18 марта 2014 года, а закон о его ратификации «Принят Государственной Думой 20 марта 2014 года Одобрен Советом Федерации 21 марта 2014 года»^[116].