Агрессоры могут целенаправленно и системно транслировать нарратив о том, что коренной народ не является отдельной нацией, а представляет собой лишь региональную или заблудшую ветвь народа метрополии. Конструирование фальшивого мифа о едином корне позволяет агрессору объявить политическую независимость колонизируемого общества историческим недоразумением и оправдать любые насильственные действия как естественный процесс «воссоединения».
Целенаправленное растворение отдельной украинской идентичности в конструкции «единого православного народа»: «Синопсис» подчинял историю Киева идее общего «славенороссийского народа»[1], а его политическая программа предполагала борьбу за «освобождение… остальной части „единого православного народа"»[2]. Грушевский указывает, что именно было стёрто: «Синопсис» - «коротенькая история Руси, составленная в Печерской Лавре, очень мертво и неполно (история казачества, борьба с Польшей и вся новейшая история Украины пропущены в ней почти полностью)»[3].
Введение жесткой политической цензуры. Населению под страхом наказания запрещалось даже вслух произносить, что их земли являются отдельным государственным образованием: «и никто б голосов таких не испущал, что малороссийской край гетманского регименту»[4].
Официальный отказ в признании языка и идентичности – формула валуевского циркуляра (1863): «никакого особенного малороссийского языка не было, нет и быть не может, и что наречие их, употребляемое простонародием, есть тот же русский язык, только испорченный влиянием на него Польши»[5].
Идеологическое обоснование цензурного отказа – язык объявлен несуществующим по определению: резолюция цензора о «грамматике того языка, который не должен существовать»[6].
Отказ украинцам в статусе отдельного народа на уровне официальной доктрины. Лингвист Сергей Булич в статье «Малорусское наречие» Энциклопедического словаря Брокгауза и Ефрона (1896) формулировал: «Отношение М[алорусского] наречия к русскому языку может быть приравнено к отношению между словацким наречием и чешским языком… но не к отношению между языками польским, чешским, сербским и т. п., с одной стороны, и русским, с другой»[7] - по этой классификации украинский был наречием внутри русского языка. Эту доктрину Центральный статистический комитет, проводивший перепись 1897 года, применил ко всей империи: в таблицах сводного тома «малорусский» шёл подграфой единого «русского языка», а его носители входили в общий итог «русских»[8]. Так в «русские» записали 22 380 551 человека - носителей второго языка империи после великорусского (55 667 469)[8]. Почти каждый четвёртый из них - 5 374 863 человека - жил за пределами девяти украинских губерний: в Воронежской губернии украинский назвали родным 915 883 человека, в Области Войска Донского (ныне в основном Ростовская область России) - 719 655, в Курской губернии - 527 778, в Бессарабской (ныне Молдова и юг Одесской области) - 379 698, в Гродненской (ныне запад Беларуси) - 362 526, в Ставропольской - 319 817, в Люблинской и Седлецкой (Холмщина и Подляшье, ныне восток Польши) - 304 261, в Сибири - 223 274, из них 54 422 - в Амурской и Приморской областях, в Акмолинской области (ныне север Казахстана) - 51 103[8]. В Кубанской области (ныне в основном Краснодарский край России) украинский был самым распространённым родным языком: «малорусский» (украинский) родной язык указали 908 818 человек против 816 734 с «великорусским» (русским) при населении области 1 918 881[8]. Методика переписи занижала численность украинцев, отмечает коллективная монография Института истории Украины Национальной академии наук: «Перепись 1897 г. фиксировала не национальность, а родной язык респондентов, и поскольку многие украинцы называли таковым русский, этнических украинцев фактически было больше, чем указано в переписи»[9].
Навязывание концепта неразрывного единства вместо признания отдельной нации: по Тезисам, «Актом воссоединения украинский народ закрепил свою тесную и неразрывную историческую связь с русским народом, в лице которого он нашёл великого союзника, верного друга и защитника»[10]. Празднования и передача Крыма «Учитывая общность экономики, территориальную близость и тесные хозяйственные и культурные связи»[11] работали на ту же рамку.
Идеологическая установка на стирание наций: Третья программа КПСС, принятая XXII съездом в октябре 1961 года, объявила «новый этап в развитии национальных отношений в СССР, характеризующийся дальнейшим сближением наций и достижением их полного единства», а «стирание национальных различий, в особенности языковых различий» назвала лишь «значительно более длительным процессом, чем стирание классовых граней»[12].