Российская Империя

Правительство Российской империи обосновывало экспансию идеями просвещения неразвитых обществ: историк Майкл Ходарковский (Michael Khodarkovsky) констатирует стремление чиновников метрополии «принести как христианство, так и цивилизацию 'диким и нецивилизованным' народам вдоль своих границ»^[1].

Правительство Российской империи целенаправленно конструировало образ коренного населения как преступных дикарей: историк Майкл Ходарковский (Michael Khodarkovsky) фиксирует, что в документах администрации горцы маркировались как «непостоянны и вероломны», а их действия объяснялись ссылками на их «хищное ремесло, к которому они предрасположены самой своей природой и воспитанием»^[2].

Правительство Российской империи фабриковало исторические отчеты для юридического обоснования вторжения: историк Майкл Ходарковский (Michael Khodarkovsky) указывает, что в 1748 и 1770-х годах чиновники намеренно конструировали фиктивные утверждения о том, что коренные народы Кавказа в прошлом якобы были христианами, чтобы оспорить претензии других империй и «узаконить свои усилия по их 'рехристианизации'»^[2].

Оккупационная администрация Российской империи использовала религиозные предлоги для экспансии: историк Майкл Ходарковский (Michael Khodarkovsky) приводит меморандум генерал-губернатора П. С. Потемкина, который в 1784 году заявлял, что под предлогом возвращения в веру и отправки к горцам священников империя сможет пролить «свет божественного блаженства среди всех народов, рассеянных в горах»^[2].

Внедрение коллегии как параллельного органа власти для перехвата судебных и фискальных функций у гетманской администрации: она действовала «как высшая апелляционная инстанция и административно-контролирующий орган»^[3], а «Малороссийская коллегия впервые в полном объёме привлекла украинские финансы в царскую казну»^[3].

Арест наказного гетмана и старшины в Петербурге за челобитные в защиту автономных прав. Петр готовил показательную расправу: «Пётр I планировал провести показательный процесс над П.Полуботком и его единомышленниками, обвинить их в „государственной измене" и ликвидировать украинскую автономию. Для этой цели был создан специальный Генеральный суд»^[4]. План сорвала лишь смерть узника: гетман «умер 21 декабря 1724 г. (по ст. ст.) от пневмонии»^[4].

Регулярная армия Российской империи ввела вооруженные контингенты для подавления сопротивления в регионе: историк Ш. Б. Ахмадов фиксирует, что «23 июля 1722 г. царский отряд во главе с генералом Ветерани... приблизился к с. Эндери»^[5].

Правительство Российской империи целенаправленно организовывало военные акции для наказания не подчинившегося коренного населения: историк Ш. Б. Ахмадов указывает, что 4 августа 1722 года по указу Петра I «повторно совершена была карательная экспедиция против восставших чеченцев и андреевцев»^[5].

Регулярная армия Российской империи уничтожала поселения и продовольственную базу горцев: историк Ш. Б. Ахмадов констатирует, что царский отряд «пришел к Эндери и полностью его разорил и сжег, оставив после себя только пепел»^[5], а в ходе августовского рейда 1722 года было «Уничтожено 3 тыс. домов и сожжены хлеба в полях»^[5].

Дипломатический аппарат Российской империи привлекал лояльные силы соседних народов для совместных вооруженных акций против обществ нохчи: историк Ш. Б. Ахмадов констатирует, что в состав военной экспедиции 1722 года входил «вооруженный отряд калмыков, посланный Аюка-ханом по просьбе царя, в количестве 3730 чел.»^[5].

Дипломатический аппарат Российской империи расширял юридическое подчинение территорий нохчи под угрозой военного уничтожения: историк Я. З. Ахмадов констатирует, что потерпев поражение в 1722 году, местные князья дали присягу, ««включив в оное в первый раз и своих чеченцев»»^[6].

Регулярная армия Российской империи заложила новую военную базу для инфраструктурного закрепления в регионе: историк Я. З. Ахмадов констатирует, что осенью 1722 года Петр I «заложил на Сулаке крепость Святой Крест»^[6].

Военизированные поселенцы Российской империи использовались для массового заселения новых рубежей: историк Я. З. Ахмадов указывает, что при новой крепости «расселяют 1 тыс. семей казаков с Дона»^[6].

Оккупационная администрация Российской империи принудительно переселила подчиненное коренное население: историк Я. З. Ахмадов фиксирует, что «Терский город к 1724 г. был срыт, а все его население, включая Окоцкую слободу, населенную выходцами из Чечни... было переведено в новую крепость»^[6].

Оккупационная администрация Российской империи взимала дискриминационные пошлины за перемещение товаров коренного населения: историк Я. З. Ахмадов цитирует таможенные книги, констатируя, что в 1726 году «с проезжего письма с терского жителя окоченина Курмана Богоматова... пошлин по указу 24 алтыни деньги взято»^[6].

Правительство Российской империи направляло специалистов для сбора данных о землях и населении нохчи: историк Ш. Б. Ахмадов указывает, что в 1728 году офицер И. Г. Гербер «по заданию правительства... составил описание местностей и населения... а также карту этого района»^[5].

Отказ от договорного формата: вместо двустороннего соглашения – царские «решительные» резолюции на просьбы гетмана, изданные в форме указа. Автономия перестала быть стороной договора и получала правила существования сверху.

Полная дипломатическая изоляция автономии: «Ст. 19 запрещает гетману сношения с другими странами. С полученными из-за границы письмами он должен был знакомить царского резидента, их переводы пересылать к царскому двору, а посланцев тем временем задерживать»^[7].

Встраивание финансов автономии в имперскую систему: доходы от индукты (пошлины с импортных товаров) «должны были передаваться в царскую казну»^[7], а войсковой казной заведовали два генеральных подскарбия – украинец и назначенный россиянин.

Регулярная армия Российской империи направила вооруженные контингенты для превентивного подавления антиколониального выступления: историк Я. З. Ахмадов цитирует рапорт генерала Дугласа, который постановил, что собравшееся войско повстанцев необходимо «недопущая к размножению посланною командою отвратить и разрушить»^[6], после чего, как констатирует историк Ш. Б. Ахмадов, «4 июля 1732 г. царские власти снарядили в Чечню военный отряд во главе с командовавшим войсками в крепости Святой Крест генералом Дугласом»^[5].

Правительство Российской империи организовало вооруженный рейд для физического наказания восставшего коренного населения: историк Я. З. Ахмадов указывает, что генерал Дуглас «остановил движение больших сил и направил к Чечен-Аулу отряд драгун полковника Коха, всего в 300 солдат и 200 казаков»^[6].

Регулярная армия Российской империи физически ликвидировала поселение горцев: историк Ш. Б. Ахмадов констатирует, что отряд под командованием полковника Коха «7 июля вступил в деревню Чечень, полностью сжег ее и стал спешно отходить назад»^[5].

Блокирование выборов нового лидера и создание гибридной администрации для ручного управления: «В состав Правления гетманского правительства входили царский резидент в Украине кн. А.Шаховской с двумя российскими чиновниками… а также генеральный обозный Я.Лизогуб с двумя украинскими старшинами»^[8] – формально равноправная коллегия, которую фактически возглавлял царский резидент.

Возвращение Запорожской Сечи под власть империи на условиях короны: «Из тактических соображений в ходе подготовки к очередной турецкой войне Анна амнистировала запорожцев и разрешила им вернуться на старые сечевые места (1734) и основать Новую Сечь»^[9] – амнистия оформляла переход казаков под власть России с обязательством военной службы.

Целенаправленная демографическая ассимиляция по секретному указу Анны от 31 января 1734 года правителю Шаховскому: «дабы вы по вашему іскуству секретно под рукою особливо трудились малороссіянъ от свойства… отводить, а побуждать их і іскуснымъ образомъ приводить в свойство с… великороссійскимъ народомъ»^[10].

Оккупационная администрация Российской империи покупала лояльность местной знати государственными выплатами: историк Я. З. Ахмадов констатирует, что по утверждению генерал-аншефа В. Я. Левашова старший чеченский князь Айдемир «был принят в российское подданство и ему было назначено постоянное царское жалованье»^[6], и в целом «Князья и их уздени стали даже получать денежное довольствие от российского правительства»^[6].

Оккупационная администрация Российской империи институционализировала систему удержания родственников местной элиты: историк Я. З. Ахмадов фиксирует, что «В 1735 г. в Кизляре уже содержалось два аманата из Чеченского владения: от Айдемира - Бардыхан, и от чеченского владельца Алисултана Казбулатова - Бамат»^[6].

Правительство Российской империи выстраивало военную линию за счет инженерного возведения укрепленных военизированных пунктов для изоляции коренного населения: историк Я. З. Ахмадов констатирует, что в 1736 году были учреждены «три новые казачьи станицы: Бороздинская, Каргалинская, Дубовская»^[6], которые, как фиксирует историк И. Х. Тхамокова, выступали фортификациями, так как каждая подобная станица «была как бы небольшой крепостцей, служившей для защиты от неприятельских набегов»^[11].

Правительство Российской империи физически укрупняло буферную зону вокруг территорий нохчи за счет массового перемещения военизированных поселенцев: историк Я. З. Ахмадов констатирует, что «1736 г. - от гребенских станиц вниз по Тереку до Кизляра учреждают три новые казачьи станицы: Бороздинская, Каргалинская, Дубовская, а от Кизляра к морю поселяют еще 430 казачьих семей»^[6].

Оккупационная администрация Российской империи продолжала физически удерживать родственников элиты нохчи: историк Я. З. Ахмадов фиксирует наличие документа за 1738 год, определенного как «Письмо чеченского владельца А. Бартыханова подполк. Бунину о своей верной службе России и с просьбой отпустить его сестру из Кизляра»^[6].

Оккупационная администрация Российской империи покупала лояльность представителей местной знати государственными выплатами: историк Я. З. Ахмадов фиксирует «наделение российским жалованьем 4 чеченских князей и их узденей»^[6].

Оккупационная администрация Российской империи навязывала коренному населению юридическое закрепление подчиненного статуса, используя их экономическую нужду и выставляя присягу жестким ультиматумом: историк Я. З. Ахмадов констатирует, что в 1747 году на просьбы горцев о переселении «было дано официальное согласие императорского двора («допустить и определить») с условием принятия горцами присяги российского подданства»^[6], а к отсутствующим «были посланы офицеры «для учинения присяги»»^[6]; аналогично в 1748 году, когда горные общества просили о подданстве, чтобы «с купечеством в город Кизляр... ездить под защищением было свободно»^[6], администрация «согласилась с этим предложением с условием непременного переселения «чебутлинцев» с гор в низовья Сунжи»^[6].

Оккупационная администрация Российской империи расширяла систему удержания родственников знати: историк Я. З. Ахмадов констатирует, что для контроля над территориями «в залог верности присяге русским властям выдаются аманаты»^[6].

Окончательное уничтожение должности лидера автономии: после вынужденного отречения Разумовского указ Екатерины II от 10 ноября 1764 года передал власть Малороссийской коллегии, а её президенту предписывалось действовать «съ властію губернаторскою, то есть какъ особливый повѣренный нашъ»^[12]. Наставление Екатерины II генерал-прокурору Вяземскому (1764) формулировало цель открыто: «когда же в Малороссии гетмана не будет, то должно стараться, чтоб век и имя гетманов исчезло»^[13].

Учреждение прямого имперского органа – Второй Малороссийской коллегии: четыре великороссийских члена, четыре малороссийских, во главе Румянцев с полномочиями генерал-губернатора; под её же ведомство передавалась и Запорожская Сечь: «ЗапорожскоЙ Сѣчи, которая состояла подъ вѣдомствомъ гетмана, быть нынѣ вѣдомой въ семъ правительствѣ малороссійскомъ»^[12].

Секретная инструкция монарха по культурному перевариванию края: «Малая Россия, Лифляндия и Финляндия суть провинции, которые правятся конфирмованными им привилегиями… Сии провинции, также и Смоленскую, надлежит легчайшими способами привести к тому, чтоб они обрусели и перестали бы глядеть, как волки к лесу»^[13].

Ликвидация казацких административных единиц и внедрение имперского деления: утверждённый императрицей доклад комиссии Шаховского и Панина от 16 декабря 1764 года и манифест Екатерины II от 28 июля 1765 года^[14][15] – «На базе слободских полков была образована Слободско-Украинская губерния»^[7].

Понижение социального статуса коренного населения с целью экономического изъятия: «Казаков и подпомощников перевели в военные обыватели и обложили подушным», а имевшие право курить горилку «должны были теперь платить… в казну по 95 коп. с души»^[16].

Принудительная инкорпорация автохтонных вооруженных сил в имперскую армию: «Слободские казацкие полки были упразднены и на их место велено было составить 5 гусарских полков»^[16].

Использование украинских казацких полков в имперской войне против Османской империи. Заслуги запорожцев и их кошевого Калнышевского в этой войне «были признаны царским правительством и императрицей, которая наградила его золотой медалью с бриллиантами»^[17] – что не спасло ни его, ни Сечь от расправы сразу после победы.

Подписание Кючук-Кайнарджийского договора: дипломатическое отсечение Крыма от Османской империи через фиктивную «независимость» – «ни российский двор, ни Оттоманская Порта не имеют вступаться как в избрание и возведение помянутого хана, так и в домашние, политические, гражданские и внутренние их дела ни под каким видом»^[18] – в подготовку последующей аннексии.

Массовое изъятие национальной учебной и духовной литературы: «в 1769 г. Св. Синодъ не только не разрѣшилъ печатанія южно-русскихъ букварей, но предписалъ отобрать уже находящіеся на рукахъ, такъ какъ буквари того времени разсматривались какъ церковныя книги»^[19].

Русификация преподавания в главном учебном заведении страны: с 1784 года митрополит Самуил Миславский завёл в Киево-Могилянской академии новые классы географии и истории с наказом вести их «на чистом российском языке», а наказом от 26 октября 1784 года потребовал от учителей и студентов соблюдения «правил правописания, российскому языку свойственнаго» - учителям за упущения грозило отрешение от должности, студентам - исключение из духовного ведомства^[20]. Унификацию завершил наказ от 13 февраля 1786 года: «присвоять немедленно Академии Киевской образ учення, для всех училищ в Империи Всероссийской узаконенными»^[21] – Киево-Могилянская академия переводилась на общеимперский порядок преподавания.

Вытеснение языка местного населения из сакральной сферы: наказ митрополита Самуила Миславского от 26 октября 1784 года потребовал, чтобы студенты и будущие священники упражнялись «в чтении церковных всякого рода книг, а паче Библии, с приобретением хорошего и чистаго произношения» - по московскому образцу вместо украинской церковной традиции, под угрозой исключения из духовного ведомства^[20], а в 1786 году митрополит Миславский предписал духовенству унификацию произношения и правописания по российскому образцу^[21].

Окружение и силовой захват Сечи имперскими войсками сразу после того, как казаки помогли империи выиграть войну. Манифест фиксирует операцию буднично: «4 Июня Нашим Генерал-Порутчиком Текеллием со вверенными ему от нас войсками занята Сечь Запорожская»^[22].

Издание августовского манифеста Екатерины II, официально стирающего саму память о Сечи: она разрушена «со истреблением на будущее время и самого названия Запорожских казаков», ибо империя постановила «разрушить Сечу Запорожскую и имя Козаков, от оной заимствованное»^[22]. Грушевский: «Сечь разрушена, и 3 августа царским указом объявлено о её упразднении, „с уничтожением самого имени запорожских казаков"»^[23].

Арест и ссылка высшего руководства Сечи: «В июле 1775, после разрушения Новой Сечи, по распоряжению императрицы Екатерины II Калнышевский был арестован и отправлен в тюрьму Соловецкого монастыря»^[17]. Калнышевский провел в заключении более 25 лет; формально освобожденный в 1801 году, он умер в монастыре.

Упразднение казацкого полкового устройства и дробление Левобережья на имперские наместничества: Киевское наместничество учреждено именным указом Сенату от 16 сентября 1781 года (ПСЗРИ, собр. 1-е, т. XXI, № 15.228; исполнить предписано с ноября)^[24][25], «окончательно упразднившим остатки автономии Гетманщины и её полково-сотенное административно-политическое и военное устройство»^[17]; тем же указом учреждены Черниговское и Новгород-Северское наместничества.

Юридическое закрепощение украинских крестьян указом Екатерины II от 3 мая 1783 года, лишившее их права на свободное перемещение: «Для известного и верного получения казённых доходов в наместничествах Киевском, Черниговском и Новгород-Северском и отвращения всяких побегов… каждому из поселян остаться в своем месте и звании, где он по нынешней последней ревизии написан»^[26].

Секуляризация и конфискация в имперскую казну земель украинских православных монастырей: «в 1786 во время секуляризации монастырь был закрыт, его имущество и угодья отошли в государственную казну»^[7] – судьба Святогорского монастыря типична для всей кампании 1786 года, лишившей локальную церковь экономической базы.

Использование украинских казаков как военного ресурса для штурма турецких крепостей и закрепления имперских прав на Крым: под Очаковом «В штурме крепости участвовали „верные казаки"»^[27], а при штурме Измаила «Всего в битве приняло участие более 6 тыс. черноморцев»^[28].

Колонизация прилегающих к Крыму степей переселенцами для создания лояльного тыла: еще в 1752 году из сербов была образована Новая Сербия – «официально — для охраны южных рубежей от татарских и турецких нападений, а фактически — для обуздания запорожцев»^[7], а Потемкин в 1776 году прямо приказал «беглецов не возвращать»^[8], ускоряя заселение юга.

Стирание исторических названий казацких южных территорий, использованных как плацдарм для аннексии Крыма: манифест Екатерины II от 3 августа 1775 года истребил «самого названия Запорожских казаков», а их земли влил в имперский конструкт – «причисляя их по способности к Новороссийской Губернии»^[22].

Введение территориальной дискриминации: указом 1791 года право еврейского населения на мещанское и купеческое состояние было ограничено определенными наместничествами – Екатеринославским и Таврическим^[29] – правовая основа будущей черты оседлости, ограничившей зону проживания и экономической деятельности колонизированными губерниями.

Дипломатический сговор великих держав за спиной народов расчленяемой республики: «Второй раздел Польши Россия осуществила совместно с Пруссией»^[8], в третьем участвовали все три монархии – судьбу Правобережья решали в Петербурге, Берлине и Вене.

Захват и включение в состав империи Правобережной Украины, Волыни и Подолья: Россия получила «Киевское, Брацлавское и Подольское воеводства и восточную половину Волынского воеводства», а по третьему разделу – «западную часть Волынского воеводства, западные части Холмской земли и Белзского воеводства»^[8].

Оккупационная администрация Российской империи лишала коренное население статуса легитимного противника, применяя инверсию смыслов: историк Я. З. Ахмадов констатирует, что законная оборона маркировалась криминальными терминами, и «Антиколониальные и антифеодальные выступления населения Чечни, именуемые в официальных документах 'шалостями', 'грабежами' и 'убийствами', воспринимались российским самодержавием как вызов и оскорбление»^[6], что служило формальным поводом для карательных действий.

Аппарат Российской империи конструировал образ коренного населения как дикарей: историк Я. З. Ахмадов указывает, что дореволюционная историография описывала борьбу горцев «действиями варваров, лишенных 'цивилизованных' представлений о независимости и свободе»^[5], а имперский историк и участник событий В. А. Потто приводит слова генерала А. П. Ермолова, заявлявшего, что «жестокость здешних нравов не может укротить милосердием»^[30]. Генерал Ермолов в своих «Записках» писал о нохчи: «чеченцы, самые злейшие из разбойников, нападающие на линию», их земля — прибежище, где «принимались дружественно злодеи всех прочих народов, оставляющие землю свою по каким-либо преступлениям», а саму Чечню «можно справедливо назвать гнездом всех разбойников», «менее прочих наполнены были разбойниками, которые участвовали прежде во всех набегах чеченцев на линию. В них собирались хищники и укрывались…»^[31].

Аппарат пропаганды Российской империи использовал поэзию для трансляции в общество логики доминирования: имперский историк и участник событий В. А. Потто фиксирует, что поэт А. С. Пушкин в стихах провозглашал неизбежность завоевания: «Смирись, Кавказ,- идет Ермолов!»^[30], а поэт В. А. Жуковский восхвалял разрушение инфраструктуры военачальниками: «Лишь к селам - пышут села»^[32].

Стирание исторических границ и внедрение имперской вертикали: «Генерал-губернатор сосредоточивал всю полноту административной власти: наделялся правом законодательной инициативы, определял степень распространения в генерал-губернаторстве общероссийских законов, контролировал деятельность государственных учреждений, в т. ч. и судебных»^[3].

Российская империя в 1804-1811 годах поставила в центре Полтавы чугунный Монумент Славы в память своей победы над армией Карла XII 27 июня 1709 года - деньгами самого города и по проекту, присланному из Петербурга. Именным указом Сенату от 11 сентября 1804 года «Об оставлении бывших во владении города Полтавы деревень в казенном ведомстве и об отпуске собираемого с оных дохода в ведение тамошнего Генерал-Губернатора для сооружения в Полтаве монумента в память 27 июня 1709 года» городские доходы были обращены на монумент: «общество граждан Полтавских, чрез поданное к Генерал-Губернатору Князю Куракину прошение, все сии доходы назначило к построению в Полтаве монумента в память незабвенного для России дня, 27 июня 1709 года, то и повелеваем: как ныне следующие в выдачу, так и впредь собираемые в пользу сего города доходы отпускать в ведение тамошнего Генерал-Губернатора, доколе начатый монумент совершенно будет окончен»^[33]. Вторым актом, именным рескриптом малороссийскому генерал-губернатору от 9 мая 1805 года «Об устроении монумента, в воспоминание победы, одержанной под Полтавою Императором Петром Великим», император прислал готовый проект и распорядился строить: «препровождаю к вам при сем планы монументу сему, здесь составленные, поручая вам... приступить к устроению его на месте, за исключением бронзовых украшений, к нему принадлежащих, кои особенно здесь будут сделаны и доставлены к своему назначению»^[33]. То есть платит Полтава, а решает, как будет выглядеть знак на её земле, Петербург - вплоть до бронзы, которую отливают там же и присылают готовой. Монумент заложили 27 июня 1804 года, чугунную колонну поставили в мае 1809-го под руководством инженера Луганского завода Москвина, а весь ансамбль открыли 27 июня 1811 года, к очередной годовщине битвы^[34][35]. На медальоне верхнего квадрата пьедестала, в кольце-змее между двумя колчанами, стояло «Июня 27 дня 1709 года», на противоположной стороне - «Окончен в 1809 году»^[34]: дата чужой победы сделана датой самого места. Обе надписи вместе с бронзовыми барельефами исчезли в 1901 году - дореволюционный свод фиксирует это глухо: «Надпись эта и предыдущая уничтожены в 1901 году и тогда же, неизвестно кем, взяты окружавшие их бронзовые барельефы»^[34]; восстановили их только при капитальном ремонте 1953 года^[35]. Монумент стоит в Полтаве до сих пор: на август 2026 года он числится памятником национального значения под охранным номером 160010-Н^[36], Украинский институт национальной памяти письмом от 29 июля 2024 года рекомендовал его демонтировать^[37], но решение по памятникам национального значения принимает правительство, и в перечне таких решений по состоянию на 20 мая 2026 года монумента нет^[38].

Использование украинских казацких формирований в имперской войне: «Российские войска, в состав которых входило Усть-Дунайское Буджацкое казацкое войско, захватили Хотин, Бендеры… Аккерман»^[7].

Отторжение Бессарабии от Османской империи и ее официальная аннексия по Бухарестскому миру: договор «утвердил присоединение Бессарабии к России и перенос границы с Днестра на Прут до его впадения в Дунай»^[7].

Российская империя через главнокомандующего на Кавказе генерала Гудовича обратилась к старшинам нохчи с обвещением, предлагая экономические выгоды за принятие подданства и прекращение вооруженного сопротивления. За подчинение старшинам обещали допуск к соли: им «дозволено будет брать из здешних соляных озер по билетам безвозвратно с заплатою весьма малой постановленной цены», а также право «перегонять скот на сию сторону Терека и пользоваться свободно по пустопорозжим пастбищным местам». Обвещение было доведено до чеченского общества и его старшин (Кусу Аль-Темир, Масарай, Идут), однако подданство принято не было; в начале следующего года империя перешла к вооруженному вторжению.^[39]. То же предложение независимо фиксирует имперский историк Дубровин: главнокомандующий на Кавказе генерал Гудович «обещал… отпускать соль в неограниченном размере, за самую ничтожную плату; дозволить перегонять скот для пастьбы в зимнее время на левый берег реки Терека… и, наконец, сравнять их с русскими подданными»^[40].

Российская империя вводила войска на земли нохчи, чтобы силой проникнуть вглубь Большой Чечни и сломить сопротивление её обществ. Историк Д. А. Хожаев описывает войска генерала Булгакова как «пришедших с огнём и мечом на чеченскую землю», а Ханкальское сражение 1807 года — как кровопролитное^[41]. В феврале 1807 года три отряда под общим началом командующего Кавказской линией генерала Булгакова переправились за Терек; 13 февраля войска штурмом прорвали Ханкальское ущелье, которое жители укрепили завалами, рвами и засеками. Командующий Кавказской линией генерал Булгаков доносил, что вошёл «для примерного наказания» обществ нохчи, что жители, собравшись числом около 10,000, «решась погибнуть, нежели чрез ущелье пропустить Российское войско»; при штурме ущелья, из оборонявшихся чеченцев, по его рапорту, «около 1,000 убитых тех на месте»^[39]. Имперский историк Потто признаёт, что после булгаковского штурма Ханкальского ущелья попытки русских проникнуть вглубь Чечни «больше уже не возобновлялись»^[30].

Российская империя направила войска на земли нохчи для принуждения к подчинению. Замысел главнокомандующего на Кавказе генерала Гудовича состоял в ударе по незащищенным: застать жителей прежде, чем «скот и семейства их… укрыты в горах», ибо «тогда… наказание их и совершенный успех в деле были вернее и удобнее». Когда командующий Кавказской линией генерал Булгаков, задержавшись на экспедиции в Дагестане, дал жителям время укрепить Ханкальское ущелье и взял его кровопролитным штурмом, генерал Гудович в предписании от 20 марта 1807 года отказался принять это «на свой счет» и подчеркнул, что посылал не на войну: «вы посланы не для того, чтобы вести войну с Чеченскими народами, но наказать их и привести в совершенную покорность». Итогом похода командующий Кавказской линией генерал Булгаков считал то, что чеченцы силою оружия «доведены до такого состояния, что долго будут чувствовать нанесенный им удар, и, конечно, не скоро придут в силу»^[39].

Российская империя сжигала селения нохчи, лишая жителей крова и средств к существованию. Генерал Ивелич доносил, что село Большая Чеченская Атага «предана огню» отрядом командующего Кавказской линией генерала Булгакова, а оставшиеся жители согласились на подданство, «которых селения их истреблены огнем»^[39].

Российская империя силой оружия принуждала общества нохчи к присяге на подданство. После разорения селений командующий Кавказской линией генерал Булгаков предъявил чеченскому народу постановление, по которому старшины «повергаем себя со всем народом Чеченским… в вечное верноподданство… в чем и даем присягу по нашему обычаю на святом Коране», а за нарушение народ подвергал себя «строжайшему наказанию и в жилищах наших разорению без сопротивления»; главнокомандующий на Кавказе генерал Гудович докладывал, что чеченцы «совершенно покорены силою оружия и приведены к присяге на вечную верность подданства»^[39].

Российская империя удерживала заложников из числа жителей нохчи как гарантию подчинения. По постановлению, предъявленному командующим Кавказской линией генералом Булгаковым, чеченские старшины обязывались «даем первейших из нас аманатами по выбору Российского в здешнем краю начальника»; селения Большой Атаги, Малой Атаги и Гехи «дали 3-х аманатов из лучших семейств», которых главнокомандующий на Кавказе генерал Гудович предписал «отправить в Кизляр… иметь над ними надзор и выдавать на содержание их каждому в месяц по 10 р.»^[39].

Российская империя покупала лояльность старшин нохчи, чтобы их руками привести не подчинившиеся селения к подданству. Главнокомандующий на Кавказе генерал Гудович поручил андреевскому старшине Хаджи-Реджебу склонять деревни «в покорность и подданство», а чеченскому узденю Бик-Булату назначил жалованье — «уговорил Чеченского узденя Бик-булата… которому сказал я… в год по 300 р. с. жалованья»; на привлечение остальных деревень выделялось «для приведения в верноподданство денег серебром около 3,000 р.»^[39]. Тот же подкуп со стороны нохчи фиксирует историк Д. А. Хожаев: через посредника Хаджи-Реджеба именем главнокомандующего на Кавказе генерала Гудовича был уговорен сам глава чеченского сопротивления Бейбулат Таймиев, учинивший «на верность подданству России присягу», а Хаджи-Реджеб просил у генералов еще 3000 рублей серебром «для приведения в верноподданство остальных немирных чеченских деревень»^[41].

Российская империя натравливала соседние коренные народы друг на друга, чтобы их взаимная вражда ослабляла сопротивление каждого и не давала им объединиться. Для похода 1807 года на чеченцев главнокомандующий на Кавказе генерал Гудович принуждал кабардинцев выступить против нохчи: за неявку «из званий узденей и бегаулей назначенных» был положен штраф «по 50 р. с. и 2 быками». Генерал Дельпоццо доносил, что «склонил Кабардинцев к выступлению в поход и содействию вместе с нашими войсками к наказанию Чеченцев», и хотя «уговорить их было весьма трудно», собрал свыше 3,500 человек, которые «чрез р. Терек переправились и прибыли… на р. Сунжу» против чеченских и карабулакских селений; сами кабардинцы при этом отказывались идти прямо «против Чеченцев», как единоверцев, соглашаясь действовать лишь «против одних Карабулаков». Цель такого натравливания генерал Гудович формулировал прямо — «сии два народа поссорить между собою и привесть во вражду друг против друга, чем самым современем их ослабить»^[39].

Российская империя покупала лояльность старшин нохчи, чтобы их руками склонить чеченцев к подчинению. Для этого главнокомандующий на Кавказе генерал Тормасов через есаула Чернова предписывал выдать чеченским старшинам и духовенству «по 250, а другим по 150 р. с. единовременно, на что потребную сумму, всего 1,400 р.»^[42]. Историк Я. З. Ахмадов отмечает, что колониальная власть в целом действовала, опираясь на социальные верхи, «подкупая их всевозможными наградами и льготами за их службу в пользу России»^[5]. Историк Д. А. Хожаев приводит ту же формулу с прямым указанием источника денег: главнокомандующий на Кавказе генерал Тормасов соглашался «склонить главнейших чеченских старшин и их духовенство… дать по 250, а другим по 150 рублей серебром, собрать же означенные деньги от их же деревень», то есть подкуп верхов оплачивался изъятием с самих чеченских селений^[41].

Российская империя замыкала снабжение нохчи хлебом и солью на подконтрольные торговые точки, ставя жизненно важные товары в зависимость от своей администрации. Продажа чеченцам хлеба и соли допускалась только через меновые дворы под карантином, учреждённые «для мирных Чеченцев в Науре… для горских Чеченцев в Лащурине», с пошлиной в казну и разбирательством споров через имперского пристава^[42][5].

Российская империя перекладывала вину за учинённое ею разорение на сам пострадавший народ. В прокламации обитателям Чеченской земли главнокомандующий на Кавказе генерал Тормасов представил погром 1807 года как следствие действий самих жителей: «набеги и хищничества, кои вы производили в пределах России, навлекли на вас праведный гнев… сами вы были причиною постигшего вас в третьем году несчастия», — и пригрозил новым вторжением, «чтобы внести к виновным меч и пламя», предлагая «милость» в обмен на подчинение^[42].

Российская империя натравливала соседние коренные народы на нохчи, чтобы их враждой ослаблять чеченское сопротивление. В июле 1810 года, преследуя отступавшую чеченскую партию, командующий генерал Ивелич, по свидетельству имперского историка Потто, «подговорил ближайшие аулы ингушей, ввиду возможности большой наживы, отрезать ей отступление»; натравленные ингуши напали на чеченцев, и те «понесли такую потерю, что бросили на месте сражения даже тело своего предводителя»^[32]. Командующий Кавказской линией генерал Дельпоццо доносил, что мирным старшинам, обязавшимся действовать против чеченцев, «обещано вознаградить по заслугам»^[42].

Массовый призыв в ополчение и формирование казачьих полков на основе ложных обещаний вернуть казацкие вольности: «Украина использовалась для комплектования, снаряжения, перемещения войск… в т. ч. 75-тысячного ополчения из Киевской, Подольской, Черниговской и Полтавской губерний»^[9].

Использование регулярных войск для жестокого подавления волнений обманутого населения: восстание бугских казаков 1817 года против превращения в военных поселенцев давили четыре полка - свыше 10 тысяч солдат с артиллерией; повстанцев рубили саблями, топили в Южном Буге, секли батогами^[9].

Многолетняя силовая кампания против крестьянского движения на Подолье: «в 1833—39 действовало специальное следствие по делу Кармалюка и его сообщников — «Галузинецкая комиссия»… За время её деятельности по обвинению или по подозрению в связях с Кармалюком проходило ок. 20 тыс. человек»^[17].

Российская империя совершала карательные рейды за Терек, чтобы силой принудить нохчи к подчинению. Имперский историк Потто пишет, что полковник Эристов «вторично перешел за Терек и, после упорного боя, истребил несколько селений по Сунже»^[32]. Карательный, а не оборонительный характер этих рейдов признавала и сама имперская верхушка. Главнокомандующий генерал Ртищев осуждал «подобные экспедиции» и требовал располагать горцев «не оружием, а ласковым обхождением»^[32]. Император Александр I, узнав «об очередном набеге на мирную Чечню полковника Эристова», особым рескриптом велел «водворить спокойствие на Кавказской линии дружелюбием и ласковым снисхождением»^[41].

Российская империя сносила и жгла селения нохчи. Имперский историк Потто пишет, что полковник Эристов, перейдя за Терек, после упорного боя сжёг и снёс «несколько селений по Сунже»^[32].

Российская империя разорением селений силой принуждала нохчи к выдаче заложников. Имперский историк Потто пишет, что после того как полковник Эристов разорил присунженские селения, нохчи «дали аманатов, обещая больше не тревожить русских границ»^[32].

Российская империя натравливала на нохчи соседние народы, чтобы их враждой ослаблять чеченцев. В 1816 году нохчи во главе с Бейбулатом Таймиевым взяли в плен майора Швецова^[41]. В ответ командующий на Тереке генерал Дельпоццо письмом к кумыкским владельцам Эндирея, Аксая и Костека понуждал их пойти войной на чеченцев: «прошу вас, советую, приказываю вам составить из себя одну думу, одну волю, возвратить немедленно силою оружия пленного майора Швецова, положить предел разбойничьему народу… сделать такое постановление, которое бы довело Чеченцев до слабости, повиновения нам, совершенного рабства пред вами»^[43]. Кумыкские владельцы подписали «Обязательства», в которых обязались «прекратить все взаимные вражды… и составить братство», «никого из Чеченцев… не принимать… но везде, где ни с оной встретится, убить или представить живого ближайшему Российскому начальству», и не пропускать к ним никаких товаров^[43].

Перевод казаков на положение бесправных военных поселенцев (аракчеевщина), спровоцировавший восстание 1817 года: «Толчком к нему стал приказ об упразднении Бугского казацкого войска и превращении казаков в военных поселенцев… Расправа с восставшими казаками была чрезвычайно жестокой, многих из них порубили саблями, утопили в Южном Буге, засекли батогами»^[9]. Актов было два, по разные стороны восстания: именной указ от 17 апреля 1817 года передал округ Бугского войска «в непосредственное военное управление» (ПСЗРИ, т. XXXIV, № 26.802) - он и стал толчком; указ от 8 октября 1817 года (№ 27.081), уже после подавления, оформил ликвидацию: «название Бугского казачьего войска уничтожается»^[44].

Переманивание на сторону империи кошевого атамана Гладкого в 1828 году: часть задунайцев «во главе с кошевым атаманом О.Гладким 30(18) мая 1828 перешли Килийское гирло Дуная, вошли в Измаильский порт и присоединились к российской армии»^[28].

Переход атамана оставил оставшихся за Дунаем казаков под ударом Порты и положил конец последней казацкой вольнице: Задунайская Сечь «существовала с последней четверти 18 в. по 1828»^[28].

Регулярная армия Российской империи вводила войска на земли нохчи между Тереком и Сунжой, чтобы силой перенести передовую укрепленную линию вглубь чеченской территории и поставить край под военный контроль. Историк Д. А. Хожаев определяет смысл переноса линии как сжатие не подчинившейся Чечни «новыми крепостями и укреплениями»^[41]. Имперский генерал Ермолов, в «Записках» свидетельствует о вводе войск: «24-го мая переправился весь отряд… в один марш перешел от Терека на реку Сунжу»^[31].

Регулярная армия Российской империи возводила на занятой территории крепость как опорный пункт, чтобы держать под огнем подступы к чеченским землям и отрезать жителей от их земель. Историк Д. А. Хожаев фиксирует, что крепость строилась «на чеченской земле»^[41]. Имперский генерал Ермолов в своих «Записках» свидетельствует, что крепость, «стесняя жителей во владении лучшими землями… недалеко от входа чрез урочище Хан-Кале, названа Грозною», а земляные работы были окончены к половине октября 1818 года^[31]. Имперский историк Потто подтверждает закладку 10 июня 1818 года: «при громе пушек, заложена была сильная крепость о шести бастионах, которую Ермолов назвал Грозной»^[30]. Ещё в всеподданнейшем рапорте ноября 1817 года Ермолов прямо называл цель сунженских крепостей: «Надобно занять р. Сунжу и по течению ея устроить крепости: тогда Чеченцы стеснены будут в своих горах, лишатся земли удобной для возделывания и пастбищных мест, на которых во все зимнее время они укрывают стада свои от жестокого в горах климата»^[45].

Регулярная армия Российской империи, введя войска на Сунжу и заняв чеченскую землю, требовала от старшин чеченских селений возобновить присягу империи под угрозой расправы как с «явными неприятелями». Имперский генерал Ермолов в своих «Записках» свидетельствует, что в мае 1818 года «старшины почти всех главнейших деревень чеченских были созваны ко мне», в военный лагерь, и он потребовал, «чтобы впредь оных [хищничеств] делаемо не было, и в удостоверение должны они возобновить давнюю присягу на покорность, возвратить содержащихся у них пленных»^[31]. Требование осталось неисполненным: старшины «ничего не обещали»^[31].

Регулярная армия Российской империи сносила чеченские селения, чтобы расчистить место под крепость. Историк Д. А. Хожаев фиксирует уничтожение восьми селений: под Грозную «восемь цветущих чеченских селений (Бугун-юрт, Амирхан-кичу, Кули-юрт, Сорочан-юрт, Сунжа, Н. Чечен, Топли, Алкханчу) были уничтожены»^[41].

Регулярная армия Российской империи сгоняла население уничтоженных селений с его земель, которые переходили в распоряжение завоевателя. Историк Д. А. Хожаев фиксирует, что жители восьми селений под Грозной были «согнаны с земель»^[41]. Имперский генерал Ермолов писал императору Александру I, что при отказе подчиниться население предложат «удалиться и присоединиться к прочим разбойникам», и тогда «все земли останутся в распоряжении нашем»^[41].

Регулярная армия Российской империи удерживала представителей присунженских селений как залог подчинения. Имперский генерал Ермолов в «Записках» свидетельствует, что при выходе войск к Сунже «в лагерь взяты были от их селений аманаты»^[31]. Имперский историк Потто подтверждает, что Ермолов «от всех аулов, сидевших над Сунжой, взял аманатов»^[30].

Регулярная армия Российской империи принуждала коренное население нести военную службу на стороне завоевателя, в том числе против единоплеменников. Имперский генерал Ермолов в своих «Записках» свидетельствует, что «вместо дани постановлено по наряду начальников высылать на службу людей», и признаёт: «еще не было примера, чтобы кто заставить мог чеченцев употреблять оружие против своих единоземцев, но уже сделан первый к тому шаг и им внушено, что того всегда от них требовать будут»^[31].

Регулярная армия Российской империи перекладывала содержание навязанной военной службы на само коренное население. Имперский генерал Ермолов в своих «Записках» свидетельствует, что выставляемые по наряду люди высылались «с собственным вооружением и на своем содержании»^[31].

Регулярная армия Российской империи принуждала чеченские селения к поставкам и работам для строительства крепости. Имперский генерал Ермолов в своих «Записках» свидетельствует: «приказано было селениям, от коих были у нас аманаты, доставлять лес на стройку»; ближайшие селения «не смели оказать непослушания»^[31].

Регулярная армия Российской империи насаждала подчинение страхом показательного уничтожения семей. Имперский генерал Ермолов в «Обращении» к чеченцам объявил: «Малейшее неповиновение… и Ваши аулы будут разрушены, семейства распроданы в горы, аманаты повешены, деревни истребляются огнем, жен и детей вырезывают»^[41][30].

Сольжу (Сунженскую), одно из богатейших сёл, Российская империя держала как источник снабжения крепости Грозной, а захватив село силой, несколько дней вывозила его запасы. Историк Д. А. Хожаев фиксирует разорение Сольжи (Сунженской), последствием которого «большая часть мирных окрестных аулов бежала в горы, и цветущие берега с тех пор надолго опустели»^[41]. Имперский генерал Ермолов в своих «Записках» свидетельствует, что прежде требовал от войск щадить село, чтобы крепость «могла получать из неё все необходимые потребности», а когда войска захватили село, «хлеб, фураж и годный лес на строение вывозились несколько дней»^[31].

Сольжу (Сунженскую) Российская империя взяла штурмом и разорила в наказание за то, что село не выдало односельчанина, выстрелившего в солдата, отнимавшего у него вола. Историк Д. А. Хожаев фиксирует разорение Сольжи (Сунженской)^[41]. Имперский генерал Ермолов в своих «Записках» свидетельствует, что житель выстрелил в солдата, «когда не отдавали ему вола из казённой повозки, которого называл он своим», а попытка схватить стрелявшего сорвалась — офицера, у которого «лошадь схватили за повода», едва не убили, и команда отступила; на требование выдать стрелявшего жители ответили, «что стрелявшего по солдату не отдадут и будут защищаться, если войска придут», после чего начальник корпусного штаба «пошёл сам с несколькими ротами… но встречен был выстрелами», причём «жёны и дети и лучшее имущество были уже отосланы, оставались одни люди для защиты домов»; при штурме войскам велено было отрезать отход — «отхватить отступление в лесу», но защитники отошли раньше^[31].

Российская империя ставила вокруг Чечни кольцо крепостей, чтобы сжать её и отрезать от соседей. Историк Д. А. Хожаев пишет, что вслед за Грозной в 1819 году появилась крепость Внезапная, поставленная, чтобы «сжимать непокорную Чечню новыми крепостями и укреплениями»^[41]. Имперский историк Потто подтверждает назначение и дату: заложенная восемнадцатого июля 1819 года, она «разделила чеченцев от кумыков» и «преграждала [чеченцам] путь через Салатавские горы», а с Грозной её связали рядом укреплений^[30]. Эту крепость генерал Ермолов планировал ещё в всеподданнейшем рапорте ноября 1817 года, предполагая «продолжая Линию чрез Аксаевския и Андреевския селения до р. Сулака, закрыт будет Кизляр»^[45].

Российская империя посылала войска разорять нохчийские селения в наказание за неподчинение. Историк Д. А. Хожаев пишет, что генерал Ермолов приказал генерал-майору Сысоеву и полковнику Бековичу-Черкасскому «окружить мирное селение Дади-юрт» и «наказать оружием, никому не давая пощады»^[41]. Ермолов в своих «Записках» подтверждает свой приказ: окружить аул, предложить жителям уйти, «и буде станут противиться, наказать оружием, никому не давая пощады»^[31]. Пятнадцатого сентября 1819 года аул окружили шесть кабардинских рот и семь сотен казаков и взяли штурмом^[30].

Российская империя уничтожала отдельное селение показательно, чтобы ужасом принудить остальных нохчи покинуть свои земли. Имперский историк Потто пишет, что генерал Ермолов решил очистить кумыкскую плоскость, «заставив чеченцев уйти… за горный Качкалыковский хребет», а понудить их к этому «можно было только примером ужаса», и «искупительной жертвой был избран» аул Дади-юрт^[30]. Сам Ермолов в своих «Записках» признаёт этот расчёт: «понудить их к удалению жён может один только пример ужаса», и после уничтожения аула «пример Дадан-юрта распространил повсюду ужас»^[31].

Российская империя при штурме нохчийского аула истребляла его жителей без различия пола и возраста. Историк Д. А. Хожаев пишет, что «озверевшие каратели не щадили ни женщин, ни детей», а врываясь в дома, «вырезали всех без пощады»^[41]. Сам организатор, генерал Ермолов, в своих «Записках» признаёт счёт: «все, бывшие с оружием, истреблены, и число оных не менее могло быть четырёхсот человек», а «гораздо большее число вырезано было или в домах погибло от действия артиллерии и пожара»^[31]. Имперский историк Потто подтверждает, что аул взяли, лишь когда «истреблены были поголовно все его защитники», а вырезанных и погибших в пожаре было вдвое больше ста сорока уцелевших^[30].

Российская империя уводила уцелевших после уничтожения аула нохчи пленными в свои пределы. Сам генерал Ермолов в своих «Записках» пишет, что женщин и детей «взято в плен до ста сорока»^[31], и имперский историк Потто это подтверждает^[30]. Историк Д. А. Хожаев пишет, что во время переправы пленных через Терек 46 захваченных девушек, «не желая переносить надругательства в плену», погибли, «хватая с собой конвоиров в бурную реку»^[41].

Российская империя при разорении нохчийского аула отдавала его имущество солдатам как добычу. Историк Д. А. Хожаев пишет, что карательные набеги при Ермолове шли «с уничтожением населения, домов, посевов, садов и лесов, угоном скота и разграблением имущества», а русские начальники вторгались в мирные земли, «чтобы отличиться или забрать добычу»^[41]. Сам генерал Ермолов в своих «Записках» признаёт это: после уничтожения Дади-юрта «солдатам досталась добыча довольно богатая»^[31].

Российская империя сгоняла нохчи с равнинной земли, чтобы расчистить её под себя и под лояльных соседей, и закрывала возврат крепостями. Историк Д. А. Хожаев приводит признание генерала Орбелиани, что такой сгон был повсеместной системой: «во всей Чечне не осталось ни одного аула, ни одного двора, которые по нескольку раз не переселялись бы с одного места на другое»^[41]. Сам генерал Ермолов в всеподданнейшем рапорте признаёт это применительно к качкалыкам нохчи: ради очистки аксаевского прибрежья он выгнал их оттуда и поставил на их месте крепости Амир-Аджи-юрт и Внезапную, ради «освобождения его [Аксая] от Качкалыков, которых тотчас приказал я выгнать из оного; учредил кр. Внезапную»^[45].

Российская империя посылала войска разорять нохчийские селения и сгонять их жителей с земли. Историк Д. А. Хожаев пишет, что при Ермолове «стали правилом позорившие русское оружие жестокие карательные набеги на мирные кавказские аулы, с уничтожением населения, домов, посевов, садов и лесов, угоном скота и разграблением имущества»^[41]. Генерал Ермолов в своих «Записках» пишет, что тридцатого сентября 1819 года «сам пошёл с 6-ю баталионами и 16-ю орудиями артиллерии к деревням Качкалыкским» и второго октября атаковал «деревню Горячевскую, сильнейшую из них», а генерал-майор Сысоев одновременно вторгся со стороны Грозной через Хан-Кале, оттягивая на себя силы чеченцев с качкалыкской плоскости^[31]. Имперский историк Потто подтверждает, что апшеронцы «ворвались в аул и предали его пламени»^[30].

Российская империя стирала нохчийские селения с земли дотла. Историк Д. А. Хожаев пишет, что вслед за Дади-юртом качкалыкские деревни Исти-су, Нойберды, Аллерой и другие были «взяты штурмом и уничтожены»^[41]. Генерал Ермолов в своих «Записках» пишет, что Ноен-берды и Аллаяр-аул были «разорены совершенно»^[31]. Имперский историк Потто подтверждает, что «обе деревни были совершенно разорены»^[30].

Российская империя посылала войска карательным походом разорять нохчийские сёла и прорубать военные дороги через их земли. Имперский историк Потто пишет, что весной 1820 года начальник левого фланга Греков двинулся на аул Герменчук «с ружьем в одной руке и с топором в другой» и в ночь на 6 марта 1820 года скрытно переправил отряд за Сунжу, внезапно напав на аул Топли^[30]. Сам генерал Ермолов в предписании Грекову от 15 марта 1820 года санкционировал замысел: «одно стеснение Чеченцев в необходимых их потребностях может им истолковать выгоду покорности, и я давно уже разрешил вам употреблять к тому возможные средства»^[45].

Имперский историк Потто описывает, как в ночь на 6 марта 1820 года гребенский казачий полк «без сопротивления ворвался в аул [Топли], погруженный еще в глубокий сон», казаки «кинулись по саклям с кинжалами», и «часть жителей была перерезана прежде, чем успела подняться с постелей»^[30].

Имперский историк Потто пишет, что после ночного нападения аул Топли остался «курящимися развалинами», а на исходе похода войска «продвинулись вперед, сожгли Герменчуг и потянулись назад в Грозную», хотя аул стоял пустым^[30].

Российская империя силой принуждала нохчи работать на завоевателя — рубить просеки через их собственные леса. Имперский историк Потто пишет, что начальник левого фланга Греков «собрал старшин окрестных деревень и приказал им немедленно выслать рабочих с топорами для вырубки», и под угрозой расправы «заставил чеченцев повиноваться», после чего согнанные жители рубили просеку через свой лес^[30].

Российская империя сводила леса нохчи, чтобы лишить их сёла естественной защиты и открыть войскам путь. Имперский историк Потто пишет, что «дремучий лес», тянувшийся от Аргуна до Джалки и служивший «преградой для уничтожения герменчугских полей и пастбищ», за три дня был прорублен широкой просекой, «открывавшей большую поляну, на которой стоял Герменчуг и множество аулов»^[30].

Российская империя ставила на отнятой у нохчи земле цепь укреплений, чтобы закрепить захват и держать население в подчинении. Историк Д. А. Хожаев пишет, что Ермолов, перенося Кавказскую линию на Сунжу, «сжимая непокорную Чечню новыми крепостями и укреплениями», и на «оккупированной территории построены укрепления… Неотступный Стан, Злобный Окоп, Внезапная (1819 год) и другие»^[41]. Имперский историк Потто подтверждает, что летом 1820 года, едва закончив герменчукскую просеку, Греков «приступил к вырубке леса по Сунже и к постройке на расчищенных полянах двух новых укреплений: Усть-Мартанского редута и Злобного Окопа», а на месте снесённого качкалыкского Исти-су поставил «Неотступный Стан»^[30].

Российская империя посылала войска карательными походами наказывать нохчи за сопротивление и сгонять их с равнины. Историк Д. А. Хожаев приводит рапорт начальника левого фланга Кавказской линии Грекова, прямо излагавшего цель походов: согнать чеченцев в леса, где «не доставало только снегу и холодной погоды, чтобы народ чеченский… почувствовал необходимость покориться», и отмечает, что экспедиция Грекова «уничтожила… два аула — Шали и Малая Атага, жители которых принимали более активное участие в волнениях»^[41]. Имперский историк Потто подтверждает: 1 марта 1821 года войска «окружили селение Ойсунгур… и в наказание жителей, бежавших перед их приходом, совершенно его разрушили», а в феврале 1822 года Греков «сжёг селения Шали и Малые Атаги»^[30].

Историк Д. А. Хожаев пишет, что экспедиция начальника левого фланга Кавказской линии Грекова «уничтожила… два аула — Шали и Малая Атага»^[41]. Имперский историк Потто подтверждает: 1 марта 1821 года войска селение Ойсунгур «совершенно его разрушили», а в феврале 1822 года Греков «сжёг селения Шали и Малые Атаги»^[30].

Российская империя принуждала самих нохчи прорубать военные просеки через их собственные леса. Историк Д. А. Хожаев пишет, что при насаждении линии завоеватели «принуждали подчинившихся горцев к тяжёлым работам по строительству дорог и мостов», а уклонившихся «нещадно штрафовали, отбирая скот и имущество»^[41]. Имперский историк Потто подтверждает, что просеки от Амир-Аджи-Юрта до Ойсунгура, Исти-Су и Герзель-Аула «через узкую лесистую полосу… разрабатывали сами туземцы, под наблюдением аксаевских князей»^[30].

Российская империя сводила леса нохчи, чтобы лишить их сёла естественной защиты. Историк Д. А. Хожаев пишет, что при Ермолове карательные набеги шли «с уничтожением населения, домов, посевов, садов и лесов»^[41]. Имперский историк Потто подтверждает, что 1 марта 1821 года лес был вырублен «в одну сторону до Исти-Су, в другую — до Мичика», а в феврале 1822 года «широкие просеки пролегли через Гехинские, Гойтинские, Шалинские и Герменчугские леса до самого Маюртупа»^[30].

Российская империя удерживала заложников из нохчи и принуждала ими к подчинению. Историк Д. А. Хожаев приводит «Обращение» Ермолова к чеченцам с прямой угрозой: при малейшем неповиновении «аманаты повешены, деревни истребляются огнём, жён и детей вырезывают»^[41]. Имперский историк Потто подтверждает, что начальник левого фланга Кавказской линии Греков принуждал именно заложниками: всякое нападение на отряд «неминуемо повлечёт за собою смертную казнь или ссылку в Сибирь аманатов», и потому «чеченцы волей-неволей мирились с тем, что падали и исчезали леса — их вековая защита»^[30].

Российская империя истребляла людей напоказ, чтобы устрашить горцев. Историк Д. А. Хожаев пишет, что в Герзель-аульском укреплении «царские генералы решили устроить показательную экзекуцию для устрашения горцев», для чего вызвали «318 человек из уважаемых людей аксаевских (кумыкских и чеченских) селений», которых генерал Лисаневич, «выкликая поочередно собравшихся… угрожал им, подвергал оскорблениям»^[41].

Российская империя истребляла безоружных людей, ею же созванных под предлогом разбирательства. Историк Д. А. Хожаев пишет, что после того как генерал Греков попытался «нанести оскорбление действием» чеченцу мулле Учару-хаджи из села Майртуп и был им убит, «после команды Лисаневича „Коли! началось массовое истребление солдатами всех безоружных горцев, бывших в укреплении»^[41]. Имперский историк Потто подтверждает, что оба генерала «пали от руки фанатика»^[30]."

Российская империя устраняла руководящий слой сопротивления, заманив его под предлогом разбирательства. Историк Д. А. Хожаев пишет, что под видом «показательной экзекуции» в Герзель-аульское укрепление были вызваны «318 человек из уважаемых людей аксаевских (кумыкских и чеченских) селений» — старшины и почитаемые люди обществ, которых генерал Лисаневич «выкликая поочередно собравшихся», после убийства генералов скомандовал истребить: «после команды Лисаневича „Коли!" началось массовое истребление солдатами всех безоружных горцев, бывших в укреплении»^[41].

В ночь на 10 января 1827 генерал Лаптев, начальник левого фланга Кавказской линии, повёл отряд из 350 линейных казаков с двумя конными орудиями и четырёхсот принуждённых к участию чеченцев подчинённых обществ на селение Узени-Юрт - прибежище жителей сёл, разорённых войсками в карательном походе Ермолова 1826 года, - чтобы уничтожить его в наказание за набеги на линию и в отсутствие карабулакского предводителя Астемира. Имперский историк Потто писал: «Лаптев решил воспользоваться этой минутой, чтобы в отсутствие Астемира нанести удар... и, быстро собрав отряд, в ночь на десятое января повёл его на Уздени-Юрт. К рассвету войска стояли уже перед аулом»^[46].

На рассвете 10 января 1827 казаки отряда генерала Лаптева, начальника левого фланга Кавказской линии, ворвавшись в селение Узени-Юрт, рубили безоружных жителей, бегущих за Аргун. Имперский историк Потто фиксировал: казаки, «едва успевшие настигнуть хвост бежавших, схватили только трёх женщин да убили и ранили человек пятнадцать»^[46]. Убитые и раненые - настигнутые в бегстве невооружённые люди. Вооружённое сопротивление, как писал тот же Потто, завязали позже лишь те жители, что успели укрыться в лесу.

10 января 1827 войска генерала Лаптева, начальника левого фланга Кавказской линии, снесли селение Узени-Юрт на берегу Аргуна, жители которого бежали за реку. Имперский историк Потто признаёт: «деревня Узени-Юрт, со всем имуществом... была уничтожена до основания»^[46]. Село служило домом людям, чьи прежние аулы были истреблены войсками в карательном походе Ермолова 1826 года и которые отказались переселяться под контроль завоевателя.

10 января 1827 при сносе селения Узени-Юрт войска генерала Лаптева, начальника левого фланга Кавказской линии, уничтожили домашний скот жителей - основу пропитания крестьянского двора. Имперский историк Потто фиксировал: деревня «со всем имуществом и даже домашним скотом, была уничтожена до основания»^[46]. Летом 1827 казаки генерала Энгельгардта, начальника левого фланга Кавказской линии, после захвата населения Самашек уничтожили урожай на корню у галгаевцев, живших при ауле на мельницах и хуторах. Потто писал: «предварительно они приказали показать себе поля, принадлежавшие тем галгаевцам, которые жили на мельницах, и выжгли их хлеб на корню»^[46]. Уничтожение скота зимой и созревшего хлеба в страдную пору лишало людей пропитания на год вперёд.

При уничтожении Узени-Юрта 10 января 1827 казаки отряда генерала Лаптева, начальника левого фланга Кавказской линии, захватили в плен трёх женщин из числа бегущих жителей. Имперский историк Потто фиксировал: казаки «схватили... трёх женщин»^[46]. Летом 1827, оцепив засадой население аула Самашки во время жатвы, казаки генерала Энгельгардта, начальника левого фланга Кавказской линии, захватили в плен семьи лидеров сопротивления: предводителя Тара-Адзуева и семью Бакара-Булатова, самому Булатову удалось прорваться через цепь. Потто писал: «Тара-Адзуева и семью Булатова увезли с собой»^[46].

Зимой 1826-1827 генерал Лаптев, начальник левого фланга Кавказской линии, вытребовал с селения Гельдиген аманатов, использовав схваченного молодого гельдигенца как рычаг. Юноша пошёл на постановочный «плен», чтобы отвести от села готовившийся удар: оккупация не оставила селу иного способа купить безопасность, кроме выдачи заложников. Имперский историк Потто признаёт: Лаптев, получив человека в руки, «отверг все предложения и потребовал одного - аманатов. Волей-неволей пришлось принять это условие, и гельдигенцы, всегда стоявшие во главе кровавых движений, оставили в наших руках заложников своего спокойствия»^[46].

В ночь на 10 января 1827 генерал Лаптев, начальник левого фланга Кавказской линии, принудил четыреста чеченцев подчинённых обществ участвовать в рейде на нохчи-селение Узени-Юрт с боевой задачей против соотечественников. Имперский историк Потто писал: они «переплыли Аргун и должны были идти обходной дорогой, чтобы отрезать жителям отступление к лесу»^[46]. Летом 1827 генерал Энгельгардт, начальник левого фланга Кавказской линии, заставил участвовать в засаде на жителей Самашек наряду с сотней моздокских казаков, как фиксировал Потто, «столько же мирных чеченцев»^[46]. Подчинённость этих обществ удерживалась системой заложников, что документирует та же практика Лаптева по Гельдигену.

Российская империя посылала войска разорять равнинные сёла нохчи, выбирая для удара самое уязвимое для жителей время. Историк Д. А. Хожаев пишет, что «в январе 1826 года, дождавшись неудобного для жителей Чечни периода, когда из-за морозов трудно стало укрывать семьи, Ермолов начинает большой карательный поход в Чечню», заняв 26 января аул Большая Атага^[41]. Сам генерал Ермолов в рапорте императору Николаю I от 28 мая 1826 года доносил, что войска методично прорубали дороги и занимали селения: 12 апреля «занято без выстрела сел. Курчали», 16-го «войска перешли к сел. Гехи», 24-го «перешел к сел. Малая Рошни, которое найдено пустым»^[45].

Историк Д. А. Хожаев пишет, что после 17 февраля 1826 года войска Ермолова «разорили и уничтожили аулы Малой Чечни - Урус-Мартан, Рошни, Гехи, Белакай, Даут-Мартан и Шельчихи», а к завершению похода «были уничтожены цветущие селения»^[41]. Сам генерал Ермолов в рапорте императору Николаю I от 28 мая 1826 года подтверждал: при штурме Урус-Мартана «деревня сожжена», Большая Рошни «предано огню», а селение Шали, чьи жители «дают аманата, просили срок и обманули», он «приказал истребить»^[45]. Имперский историк Волконский уточняет, что Шали к приходу войск стояло пустым: Ермолов «не застал там ни одного жителя: все рассеялись по лесам», после чего «сжег их жилища»^[47].

Историк Д. А. Хожаев пишет, что к 18 мая 1826 года у нохчи были «вырублены прекрасные фруктовые сады, сожжены поля»^[41]. Сам генерал Ермолов в рапорте императору Николаю I от 28 мая 1826 года признавал, что под Урус-Мартаном «прекрасные сады оной вырублены», а селение Шали он приказал «вырубить сады»^[45].

Российская империя угоняла скот и обирала разорённые сёла нохчи. Историк Д. А. Хожаев пишет, что к 18 мая 1826 года был «угнан скот», а после возвращения войск Ермолов «послал отряд из 500 казаков на Даут-Мартан», и «селение было разорено и ограблено»^[41].

Историк Д. А. Хожаев пишет, что к 18 мая 1826 года у нохчи были «взяты в плен женщины и дети»^[41]. Сам генерал Ермолов в рапорте императору Николаю I от 28 мая 1826 года уточнял число: при внезапном нападении на селение Ставна-куль 2 мая «в плен взято обоего пола 16 душ», а при нападении на Малую Атагу 16 мая «захватил обоего пола 15 душ в плен»^[45]. Имперский историк Волконский подтверждает захват у Ставноколя: внезапное движение «доставило нам шестнадцать пленных»^[47].

Российская империя обрекала жителей нохчи на голод, разоряя их сёла, посевы и запасы. Историк Д. А. Хожаев пишет, что после ермоловского похода, лишённые крова и пищи, «люди умирали от голода, холода и болезней»^[41].

Российская империя натравливала на нохчи соседний народ, чтобы ослабить их сопротивление. Историк Д. А. Хожаев пишет, что Ермолов, «пытаясь спровоцировать столкновение между чеченцами и ингушами… насильно собирал ингушей в милицию и направлял их вместе с царскими отрядами против чеченских аулов», хотя ингуши «отказывались идти против своих сородичей… дезертируя из милиции»^[41].

Весной 1829 главнокомандующий Паскевич выстроил управление Чечнёй через намеренное поддержание раскола народа на две соперничающие партии - шамхальскую и бейбулатовскую. В предписании командующему войсками на Кавказской линии Эмануэлю от 16 мая 1829 Паскевич писал: «не безполезно нам иметь в Чечне две партии, которые, оставаясь обе покорными правительству нашему, междоусобными раздорами будут воздерживаться от враждебных замыслов против Русских»^[48]. Для этого он разослал нарочных (гонцов со специальным поручением) к старшинам бейбулатовской партии, предписал начальнику левого фланга Кавказской линии Энгельгардту «способствовать, сколько можно» их вызову, а положением от 2 августа 1829 поставил над чеченцами комиссаром сына шамхала Тарковского^[48].

6 марта 1829 в Тарках Бейбулат Таймиев со 120 старшинами Чечни были вынуждены принять присягу через шамхала Тарковского. Историк Д. А. Хожаев фиксировал вынужденность этого шага: старшины «пытались избежать подчинения царским приставам, отвести от Чечни угрозу постоянных набегов»^[41]. Сами чеченцы в прошении Паскевичу в апреле 1829 документировали фон, на котором подписывалась присяга: имперское командование «арестовали, полонили, вешали и ссылали в Сибирь и в другие места многих из тех, которые, будучи покорны, служили великому Государю»^[48]. Командующий войсками на Кавказской линии Эмануэль в рапорте Паскевичу от 15 мая 1829 обусловил признание присяги: она «тогда только будет признана благонамеренною, когда они безусловно примут присягу и выдадут аманатов»^[48]. Удерживая Бейбулата в Тифлисе, Паскевич закрепил подданство «Постановлением о покорности чеченцев России» и положением от 2 августа 1829^[41][48].

Весной 1829 главнокомандующий Паскевич обезвредил руководящий слой чеченского сопротивления, выманив Бейбулата Таймиева и 60 старшин его партии в Тифлис под предлогом переговоров и удержав их силой. Историк Д. А. Хожаев писал: «Приехав в Тифлис, Бейбулат узнаёт, что Паскевич находится в действующих войсках. Поняв, что его обманули, он пытается немедленно возвратиться в Чечню, но его силой задерживают в Тифлисе»^[41]. Паскевич признал обман собственным пером в предписании Эмануэлю от 2 августа 1829: «я тотчас решился вызвать к себе под видом объяснений старшин их и известного вам старшину Бей-Булата, дабы, отвлекши их сюда, лишить племя сие возможности в случае неудовольствия предпринять что либо враждебное»^[48].

С весны до конца лета 1829 главнокомандующий Паскевич насильно удерживал при действующей армии вызванных на переговоры чеченских старшин, прямо называя их заложниками. В предписании Эмануэлю от 16 мая 1829 он писал: «Одно отсутствие сих людей, которые у нас будут в роде аманатов, удержит немирных Чеченцев от всяких враждебных покушений»^[48]. Итог он подвёл 2 августа 1829: «Чеченские старшины, быв приняты мною благосклонно, остались в отряде и были при мне в военных действиях против Турок. Продержав их таким образом в течении целого лета, я доставил Линии с их стороны спокойствие»^[48]. Тем же документом заложничество закреплено как система управления Чечнёй: «В залог покорности означенных Чеченцев оставить в кр. Грозной представленных от каждого старшинства аманатов; в случае же, если от которого ещё не доставлен аманат, то старшина до времени доставления аманата обязывается... оставаться сам залогом в кр. Грозной»^[48].

Положением от 2 августа 1829 главнокомандующий Паскевич замкнул доступ чеченцев к торговле на назначенного империей комиссара: выезд на имперскую территорию разрешался только по билетам (письменным пропускам) - «Ему же предоставляется право выдавать билеты означенным Чеченцам для проезда в наши владения по торговым нуждам»^[48]. На практике пропускная система дополнялась произволом: чеченское общество писало Паскевичу 21 ноября 1829, что Энгельгардт и Хасай-Муса «приказывают своим подвластным брать под арест всех тех Чеченцев, которые приезжают к ним с билетами от Шахбаза», а подчинённые Хасай-Мусе действуют так, «дабы мы лишились чрез то средств к пропитанию»^[48].

Использование регулярной армии для подавления антикрепостнического выступления крестьян на Слобожанщине (Шебелинское восстание 1829 года) – одного из череды восстаний, вызванных «подневольным положением» жителей военных поселений^[9].

Ввод войск для силового подавления освободительного движения: созданные повстанцами отряды «были в апреле—мае 1831 разгромлены царскими войсками»^[8].

Расправы над повстанцами для сохранения имперского контроля: «Царское правительство прибегло к жестоким репрессиям против участников восстания, отменило конституцию Королевства Польского и, одновременно, большинство признаков автономии польских земель… ввело военное положение (продлившееся четверть века)»^[8].

В 1830 году, во время продолжавшегося землетрясения, генерал Розен 4-й, командовавший войсками на левом фланге Кавказской линии (восточном участке укреплённой границы империи по Тереку и Сунже), по приказу главнокомандующего Паскевича разослал по аулам прокламации, внушавшие народу искусственную картину мира: природное бедствие объявлялось Божьей карой за сопротивление империи. Историк Я. З. Ахмадов писал о том, как эта ложь звучала среди нохчи: «сторонники российской ориентации утверждали, что землетрясение вызвано гневом Аллаха за попытку вооружённого восстания»^[49]. Имперский историк Волконский признаёт источник внушения: главнокомандующий «приказал генералу Розену 4-му распространять в народе совершенно противоположные слухи, а именно, что землетрясение ниспослано Богом горским народам за неблагонамеренные их поступки против русского правительства»^[47]. Имперский историк Потто фиксировал акт: Розен «обратился к прокламациям, в которых старался уверить народ, что землетрясение ниспослано ему в наказание за его измену и неблагонамеренные поступки русского правительства»^[46].

С 18 декабря 1830 по 26 января 1831 генерал Вельяминов провёл сквозной поход по равнинной Чечне в наказание народа за поддержку сопротивления, последовательно разоряя сёла от реки Сунжи до Качкалыковского хребта. Имперский историк Потто писал о методе: Вельяминов «обыкновенно намечал себе пункт, к которому неуклонно шёл с целым отрядом, а затем, достигнув его, тотчас располагался лагерем и ставил укреплённый вагенбург (лагерь, огороженный повозками), откуда войска поочерёдно высылались небольшими колоннами для истребления соседних аулов»^[46]. Итог похода Потто признаёт: «вся плоскостная Чечня, пройденная насквозь до Кочалыковского хребта, была предана Вельяминовым огню и мечу»^[46].

На рассвете 19 декабря 1830 казаки отряда генерала Вельяминова, ворвавшись в спящее село Дзулгай-Юрт, рубили застигнутых жителей. Имперский историк Потто фиксировал: «взято было в плен тридцать девять человек да человек двенадцать изрублено. Остальные, укрывшись в лесу, завязали перестрелку»^[46]. Изрубленные - жители, настигнутые при внезапном ночном захвате села; вооружённое сопротивление завязали позже лишь те, кто успел добежать до леса.

В декабре 1830 - январе 1831 войска генерала Вельяминова снесли и сожгли сёла равнинной Чечни: Китер-Юрт, Пхан-Кичу, Един-Юрт, Даут-Юрт, Енгели, Узекен-Юрт, Бесенбер с хуторами, Автуры, Гельдиген, Маиртуп с окрестными аулами. Имперский историк Потто писал: Китер-Юрт «тотчас же предано было пламени», «в следующие два дня Бутырский и Тарутинский полки сожгли деревню Пхан-Кичу», «по пути сожгли ещё две непокорные деревни: Един-Юрт и Даут-Юрт», войска «успели истребить ещё один аул Енгели», полки «сожгли непокорную деревню Узекен-Юрт», «истребили в окрестности аул Бесенбер, со всеми прилегавшими к нему хуторами», а 21 января 1831 «та же участь постигла и сам Маиортуп»^[46]. Предложенное сёлами Автуры, Гельдиген и Маиртуп подчинение с выдачей заложников Вельяминов отверг, потребовав невыполнимого - выдачи всех русских пленных и беглых, - чтобы сохранить предлог для истребления сёл: подчинение, по признанию Потто, «вовсе не входила в виды Вельяминова, понимавшего необходимость жестоко наказать эти аулы»^[46].

На рассвете 19 декабря 1830 при захвате села Дзулгай-Юрт казаки отряда генерала Вельяминова захватили в плен семью лидера сопротивления - карабулакского предводителя Астемира, которому самому удалось уйти в лес. Имперский историк Потто писал: «его семья - малолетний сын, дочь, внук и двоюродная сестра попали в руки казаков. Кроме их взято было в плен тридцать девять человек»^[46].

Осенью 1830 генерал Вельяминов ввёл коллективные имущественные взыскания с чеченских сёл, не отвечавших за чужие действия: за угон чеченцами десяти голов скота из станицы Червленной он «тотчас приказал отобрать от жителей двух деревень Брагуны и Нового-Юрта, мимо которых прошла партия, тоже десять штук скота и возвратить его казакам», за угон табуна лошадей в Ногайской степи «Брагуны опять поплатились точно таким же количеством голов», а владелец Нового-Юрта Шах-Гирей за бездействие сельского караула был посажен в каземат - тюремную камеру крепости Грозной. Это фиксировал имперский историк Потто^[46].

В декабре 1830 - январе 1831 войска генерала Вельяминова целенаправленно уничтожали зимние запасы продовольствия и корма разоряемых сёл. Имперский историк Потто писал: при сожжении Един-Юрта и Даут-Юрта войска «истребили громадные запасы заготовленного сена»^[46]; 17 января 1831 Гельдиген предан огню «со всеми его запасами»^[46]. Уничтожение сена и хлебных запасов в разгар зимы обрекало жителей, бежавших в горы и леса, на голод.

В январе 1831 войска генерала Вельяминова вырубили просеку и расчистили дорогу через лес между селением Алды и крепостью Грозной, лишая жителей лесного укрытия ради военного прохода на юг. Имперский историк Потто писал: Вельяминов «принялся рубить просеку и расчищать дорогу между Алдами и Грозной, чтобы приготовить себе обеспеченные ворота к югу»^[46]. 21 января 1831 истреблён Маиртуп «с его роскошными садами и плантациями» - уничтожены многолетние сады, основа уклада села^[46].

В декабре 1830 при окружении села Даут-Мартан войска генерала Вельяминова присвоили имущество бежавших жителей: имперский историк Потто фиксирует, что «жители успели бежать, но всё имущество их осталось добычей отряда»^[46].

Отмена традиционного местного самоуправления: «Окончательная ликвидация магдебургского права … в городах Центральной и Левобережной Украины – в 1831 (в Киеве – 1834)»^[3] – города переводились на общеимперское городовое устройство.

Вытеснение родного языка из официальной сферы городов: с ликвидацией остатков магдебургского самоуправления исчезла и последняя институциональная опора для местной правовой традиции – украиноязычное судопроизводство было свернуто еще с распространением общероссийской судебной системы в 1780-х годах^[3].

14 июля 1831 у укрепления Ташкичу из засады был убит лидер чеченского сопротивления Бейбулат Таймиев - руководитель восстания 1825-1826 годов, устранённый после того, как открытая репрессия была признана командованием слишком опасной. Историк Д. А. Хожаев писал: «Царское командование несколько раз намеревалось расправиться с Бейбулатом, но опасалось открыто репрессировать его... Началась подготовка убийства Бейбулата, которое вскоре и было совершено»^[41]. Убийца - князь Сали, состоявший на имперской службе, - наказан не был, хотя прочие случаи кровной мести жестоко преследовались; главнокомандующий Паскевич отписал, что Бейбулат «был до конца изменником, поэтому и наказывать убийцу не следует»^[41].

Зимой 1831-1832 годов генерал Вельяминов из лагеря у крепости Грозной направлял войска на чеченские селения в отместку за поддержку восстания: 23 декабря 1831 подполковник Засс, командир Моздокского казачьего полка, разорил хутора по правую сторону Сунжи против села Чертугай, а в феврале 1832 Вельяминов «предпринял экспедицию для наказания Чеченских деревень, лежащих от кр. Грозной, вверх по Сунже» - это признаёт имперское обозрение военных действий^[50]. Имперский историк Волконский писал о цели набегов: «беспокоить неприятеля и отвлекать внимание его от наших пределов»^[47]. Историк Я. З. Ахмадов фиксировал: «Другая большая экспедиция была направлена против чеченских аулов, расположенных по берегам Сунжи»^[49].

23 декабря 1831 при разорении хуторов у села Чертугай казаки отряда подполковника Засса, командира Моздокского казачьего полка, захватили в плен трёх женщин. Имперский историк Волконский писал: Засс «доставил в лагерь трёх пленных женщин»^[47].

23 декабря 1831 отряд подполковника Засса, командира Моздокского казачьего полка, направленный генералом Вельяминовым, угнал скот жителей разорённых хуторов у села Чертугай. Имперский историк Волконский писал: Засс «доставил в лагерь... до 250 голов скота»^[47]. Угон 250 голов скота посреди зимы лишал жителей разорённых хуторов основы пропитания.

С 22 августа по конец сентября 1832 корпусный командир Розен провёл поход по Чечне и Ичкерии (горной юго-восточной части чеченской земли) в отместку народу за восстание и применяя единую схему: селение, не выполнившее условий, истреблялось. Розен признал схему в рапорте военному министру Чернышёву: селения, «не могши согласиться между собою насчёт освобождения пленных наших, наказаны истреблением жилищ и пашень»^[50]. Историк Д. А. Хожаев писал: «Летом и осенью 1832 года войска генерала Розена прошлись по Чечне, оставляя за собой смерть и разрушение»^[41].

23 августа 1832 при штурме Герменчука войска корпусного командира Розена сожгли заживо около 60 окружённых защитников села во главе с муллой Абдурахманом, отказавшихся сдаться. Розен доносил военному министру Чернышёву: группа «в числе около 60-ти чел. ... предводительствуемая... муллою Абдур-Рахманом, была отрезана и окружена нами в одном большом доме»^[50]. Имперский историк Волконский, писавший по донесениям Розена, признаёт способ расправы: «генерал-маиор Вольховский приказал набросать в трубы горящие дрова и сено. Это подействовало... большая же часть с муллою Абдурахманом погибла в пламени, продолжая петь стихи корана»^[47]. Демонстративное сожжение людей заживо служило устрашению всей Чечни; Волконский признаёт расчёт: разгром Герменчука «должен был самым удручающим образом подействовать на чеченцев»^[47].

С 22 августа по 23 сентября 1832 войска корпусного командира Розена снесли десятки сёл Чечни и Ичкерии: Белгатой и Джан-юрт, дома шестисотдворного Герменчука, Шали (кроме 11 дворов), Алхан-юрт, Сала-юрт, Катар-юрт, Лялсин-юрт, Назари-юрт, Уздень-юрт, Урузбей-юрт, Хызин-Ерзо-юрт, Анзели-юрт, Чингарой-юрт, Саид-юрт, Анто-юрт, Асхор-юрт, Таба-юрт, Кудиш-юрт, Маиртуп, Шони, Центорой, хутор Хамер, Али-юрт, Бей-Булат-юрт, Бачин-юрт, Хелбойн-юрт, Беной и другие. Розен доносил военному министру Чернышёву о командировании полковника Шумского, которым «истреблены Алхан-юрт, Сала-юрт, Катар-юрт, Лялсин-юрт, Назари-юрт, Уздень-юрт, Урузбей-юрт и Хызин-Ерзо-юрт»^[50], а итог подвёл сам: «Истреблено непокорившихся селений 61»^[50]. Историк Д. А. Хожаев писал: «Войска генерала сожгли Беной и другие чеченские селения»^[41].

В августе - сентябре 1832 войска корпусного командира Розена уничтожали посевы и пашни разоряемых сёл - пищевую базу народа накануне зимы. Розен признал это в рапорте военному министру Чернышёву: не подчинившиеся селения «наказаны истреблением жилищ и пашень»^[50]. Имперский историк Волконский писал: 1 сентября жители Автуров за отказ выдать пленных «наказаны истреблением посевов и жилищ»; 3 сентября у Гельдигена отряд «истребил их пашни и дома»^[47].

По итогам похода августа - сентября 1832 войска корпусного командира Розена взыскали с чеченских сёл подати и штрафы деньгами и скотом: Розен доносил военному министру Чернышёву, что всего за поход «подати и штрафа деньгами и скотом уплачено... около 5-ти т. р. с. [пяти тысяч рублей серебром]»^[50].

В сентябре 1832 корпусный командир Розен обложил сёла Чечни и Ичкерии ежегодной податью с каждого двора как условием пощады. Имперский историк Волконский писал: «от д. Мецо-ерзо-юрт взяты аманаты и подать по рублю с дыма»; сёла Ешта-кале и Ейни-кале обязались «платить на будущее время подать по 1 рублю с дыма»^[47]. Розен доносил военному министру Чернышёву: село Гурдали «выдала аманата и обязалась платить подать»^[50]. Подать взыскивалась с народа, чьи сёла и посевы в те же дни истреблялись войсками.

В августе - сентябре 1832 корпусный командир Розен принуждал сёла Чечни и Ичкерии к выдаче аманатов под прямой угрозой истребления. Розен доносил военному министру Чернышёву о селе Мискит: «когда им объявлено было, что в случае малейшего сопротивления вся деревня, хлеба и сено будут истреблены, то они немедленно представили аманатов»^[50]. Итог Розен подвёл там же: заложническим подчинением охвачено «Чеченских и Ичкеринских селений более 80-ти»^[50].

9 сентября 1832 при захвате села Центорой в Ичкерии колонна генерала Вольховского из отряда корпусного командира Розена захватила в плен женщину из числа жителей, не успевших скрыться. Имперский историк Волконский писал: «взята в плен одна женщина»^[47]. 15 сентября у села Дунген-юрт кавалерия майора Борейши захватила в плен жителей, застигнутых при попытке покинуть дома. Розен доносил военному министру Чернышёву: кавалерия «успела взять в плен 4 чел. и 1 женщину»^[50].

В походе августа - сентября 1832 войска корпусного командира Розена присваивали имущество и скот жителей разоряемых сёл. Имперский историк Волконский писал: имущество 50 семейств, укрывшихся в лесу близ Маиртупа, «досталось в добычу отряду», а у Центороя «отбито 6 лошадей и 50 штук рогатого скота»^[47]. Розен доносил военному министру Чернышёву, что 15 сентября у села Дунген-юрт кавалерия «отбила 140 баранов и 9 штук рогатого скота»^[50].

В 1836 году корпусный командир Розен направил через Чечню тайных топографов для скрытного изучения не подчинившейся земли. В отчёте императору Розен признаёт: «в 1836 году, для обозрения прямого пути, идущего из Кахетии в Чечню, послан был топограф, который, пройдя чрез снеговой хребет, вышел на Кавказскую Линию в кр. Грозную, а оттуда чрез Чечню, земли Кистинцев и Дидойцев, возвратился в Кахетию»; тогда же «послан был мною из Владикавказа л.-гв. Гренадерского полка прап. кн. Уцмиев с топографом, чрез Чечню, в Андию»^[50]. Розен прямо называл метод: «скрытные обозрения земель неприязненных нам горцев»^[50].

В 1835-1836 годах полковник Пулло, начальник Сунженской укреплённой линии, вёл систематические экспедиции против чеченских селений, поддерживавших имама Ташу-Хаджи. Имперское обозрение военных действий признаёт: попытки Ташу-Хаджи «своевременно были предупреждаемы экспедициями начальника Сунженской линии полк. Пулло, наносившими полное разорение жителям»^[50]. 23 августа 1836 Пулло скрытным ночным маршем вывел отряд к аулу Зандак на реке Яман-су. Корпусный командир Розен доносил военному министру о цели: «для поколебания влияния Ташев-Хаджи и укрощения волнения между Чеченцами и наведения на них страха, решился предпринять движения для наказания жителей дер. Зандак»^[50].

23 августа 1836 отряд полковника Пулло, начальника Сунженской укреплённой линии, разорил аул Зандак на реке Яман-су. Корпусный командир Розен доносил военному министру об истреблении в ауле домов мюридов и «других главнейших приверженцев Ташев-Хаджи»^[50]. Чеченский писатель Абузар Айдамиров в «Хронологии истории Чечено-Ингушетии» фиксировал: «Карательная экспедиция полковника Пулло в аулы на р. Яман-Су. Уничтожение аула Зандак»^[51].

23 августа 1836 при внезапном захвате аула Зандак отряд полковника Пулло, начальника Сунженской укреплённой линии, захватил в плен жителей, не успевших спастись бегством через овраги и лес. Корпусный командир Розен доносил военному министру: пехота вытеснила защитников, «захватив в плен 31 душу мужского и женского пола»^[50].

23 августа 1836 при разорении аула Зандак отряд полковника Пулло, начальника Сунженской укреплённой линии, присвоил имущество и скот жителей. Корпусный командир Розен доносил военному министру: «в добычу нашим войскам досталось имущество жителей и 384 штуки рогатого скота»^[50].

27 августа 1836 полковник Пулло принял в крепости Грозной вынужденную «покорность» аула Зандак на реке Яман-су, разорённого его отрядом 23 августа 1836 (кампания C1156). Подчинение было спроектировано самим разорением: в рапорте генералу Петрову от 27 августа 1836 Пулло признал: «Будучи же уверен, что жители Зандака по общим правилам чеченцев после наказания станут просить покорности, и считая таковую полезным для правительства, я не приказал жечь деревни»^[52]. Тем же рапортом он зафиксировал состояние, в котором село шло к подчинению: разорение «привело как жителей деревни, так и всех живущих в окрестности оной в страх и уныние»^[52]. Старшины прислали «просьбою о принятии их в покорность русскому правительству», и подданство было оформлено на условиях, продиктованных империей: верность, полный разрыв с руководителем чеченского сопротивления Ташу-Хаджи, запрет собраний, выдача русских пленных в обмен на жителей Зандака, захваченных при разорении, и установленная подать^[52]. Факт и дату оформления Розен зафиксировал в донесении военному министру: «27-го августа старшины Зандаковские явились к командующему Сунженскою линиею с изъявлением покорности, которая установленным порядком и принята от них»^[50].

27 августа 1836 полковник Пулло обложил податью аул Зандак на реке Яман-су, разорённый его отрядом 23 августа 1836 (кампания C1156): платёж подати стал условием принятия «покорности» разгромленного села. В рапорте генералу Петрову от 27 августа 1836 Пулло фиксировал обязательство, принятое старшинами в крепости Грозной: «платить наравне с ауховцами и прочими покорными племенами установленную подать»^[52]. Подать была не встречным предложением села, а действовавшей имперской нормой обложения обществ, которые империя считала «покорными»; отказ означал бы возврат «мстящего оружия русских» - село только что пережило разорение, пленение жителей и угон скота^[52].

В 1836 году командование российского Кавказского корпуса при генерале Розене учредило подконтрольную себе должность духовного вождя всех суннитов Кавказа и назначило на неё нанятого казанского эфенди (мусульманского богослова) Тадж ад-Дина Мустафина с содержанием за счёт казны - попытка замкнуть суннитское духовенство колонизируемых народов, включая нохчи, на фигуру, подчинённую империи. Историк Н. И. Покровский писал: «выплывает широкий проект подчинения всего горского суннитского духовенства специальному духовному лицу»; задачей ставилось «обратить горцев на путь истинный, подчинить их русскому правительству и истребить или выдать нам живьем Шамиля» (Шамиль - имам, руководитель сопротивления горцев Дагестана и Чечни российскому завоеванию)^[53]. Состоялись только учреждение должности, назначение и многолетняя оплата проповедника; подчинить духовенство не вышло: «В горы проповедник не рискнул показываться»^[53]. Империя свернула проект лишь через шесть лет: сменивший Розена генерал Головин согласился отпустить Мустафина по докладу военного министра Чернышева от 13 ноября 1841 - «учение Таджудина Эффенди в продолжении 6 лет нисколько не изменило отношение горцев к нам»^[53].

В 1836 году командование российского Кавказского корпуса направило в крепость Грозную нанятого и оплачиваемого казной проповедника Тадж ад-Дина Мустафина для подрыва влияния Ташу-Хаджи (шейх, в 1834-1836 годах имам Чечни, духовный и военный руководитель чеченского сопротивления) - духовный трек параллельно военным карам против принимавших Ташу-Хаджи сёл (кампания C1158). Цель сформулирована в источнике: «с целью подорвать духовное влияние» Ташу-Хаджи «и снизить действенность проповеди газавата» (газават - война горцев за независимость от российского завоевания)^[49]. Агент «успел было совершить поездку в равнинные общества Дагестана», когда Ташу-Хаджи письмом «под страхом смерти запретил ему появляться на чеченской территории»^[49]; ответ приводит историк Покровский: «предписываю вам, чтобы вы без дозволения нашего не разъезжали бы в сих странах, и если вы не глупы, то должны удалиться, прежде чем вам будет нанесен вред»^[53].

В 1836-1840 годах Пулло, командующий Сунженской линией, а затем левым флангом Кавказской линии (цепи имперских укреплений на земле нохчи), сделал захват заложников несущим институтом аманатско-податной системы в захваченных империей аулах Чечни. Аманат - человек, которого империя забирала из семьи или общины как заложника; угроза расправы над взятым держала родных и весь аул в подчинении. В докладной записке 1840 года Пулло описал метод: «Аманатов брал я не без разбору, как то делалось прежде, но от наиболее уважаемых или наименее надежных семейств и этим средством неоднократно многие аулы, замышлявшие возмущение, были удержаны в повиновении» - и масштаб института: «на содержание аманатов употреблялось ежегодно до 20 тыс. руб...»^[52]. Захват шёл волнами по мере продвижения войск: имперский историк Юров записал о декабре 1839 года, что под давлением отряда даже селения, запиравшие вход в Аргунское ущелье, «смирились, выдали аманатов» - войска забирали людей как «знак покорности»^[54]. Условия содержания заложников Юров описал так: «с арестантами и даже аманатами обращались бесчеловечно, держа их в сырой яме, где они нередко заболевали»^[54]. В той же докладной записке Пулло требовал сделать заложничество бессрочным: аманатов за проступки поручителей «должно непременно сообразно с их возрастом переводить в кантонисты или арестантские роты, заменяя места убывших другими аманатами» - детей-заложников отдавать в кантонисты (военное сословие, куда империя принудительно зачисляла малолетних), взрослых - в арестантские роты (принудительные работы под военным конвоем); в докладной записке 1840 года это зафиксировано как план^[52].

Империя поставила над захваченными аулами Чечни назначенных надзирателей - приставов. Военный министр империи Чернышев официальным служебным письмом (отношением) от 15 января 1839 года передал генералу Головину, командиру Отдельного Кавказского корпуса - главе имперских войск и администрации на Кавказе, волю императора Николая I: в обществах, подчинившихся добровольно, «начальство надъ ними поручать преданными намъ туземцамъ, членамъ тѣхъ же самыхъ обществъ», а общества, «которыя будутъ покоряемы силою оружія», - «поручать временно въ начальство Россійскимъ военнымъ чиновникамъ»^[55]. Внедрением приставов в Чечне занимался Пулло, командующий левым флангом Кавказской линии (цепи имперских укреплений на земле нохчи): имперский историк Юров пишет, что Пулло «было предписано - для водворения наших приставов, поддержания на первых порах их престижа... произвести зимою с 1839-го на 1840-й год движение в Чечню, на Мичик и к качкалыковцам», а сами пристава «были выбраны преимущественно, если не исключительно, из милиционеров» - из горской милиции, вооружённых отрядов горцев на службе империи^[54]. Историк Д. А. Хожаев пишет: «Назначенный 30 ноября командиром Отдельного Кавказского корпуса... Головин по указанию царя начинает вводить на оккупированной территории русское управление»^[41]. Режим надзора описал генерал Граббе, командующий войсками Кавказской линии и начальник Пулло, рапортом военному министру Чернышеву от 23 марта 1840 года: «Когда пристава наши вступили въ управленіе ввѣренными имъ племенами, строгій ихъ надзоръ прекратилъ постоянныя сношенія мирныхъ ауловъ съ непокорными»^[55]. Насаждение марионеточных религиозных авторитетов шло той же директивой (кампания C1159).

Аманатско-податная система Пулло, командующего левым флангом Кавказской линии (цепи имперских укреплений на земле нохчи), обложила захваченные империей аулы Чечни податью. Пулло в докладной записке 1840 года: «По мере покорения горских обществ каждое выдавало аманатов, платило подать по рублю сер. с сакли, выдавало всех находящихся у него русских пленных» (сакля - дом горца: подать бралась с каждого дома; аманаты - заложники, которых империя забирала у аулов для контроля над ними)^[52]. Ведомость горским народам 1840 года, опубликованная в сборнике документов «Движение горцев северо-восточного Кавказа в 20-50 гг. XIX века» вместе с докладной запиской Пулло, прямо называет подать наказанием: качкалыковцы, мичиковские чеченцы и ауховцы (чеченские общества восточной Чечни) «платят подать, которою обложены в наказание за неоднократные возмущения», а чеченцы, живущие за рекой Сунжей, «в наказание за возмущение, обложены податью»^[52]. Деньги выжимались исправно: генерал Граббе, командующий войсками Кавказской линии и начальник Пулло, рапортом военному министру империи Чернышеву от 23 марта 1840 года назвал исправную уплату податей признаком наступившего «спокойствия» - рапорт перечисляет «исправномъ платежѣ податей и повинностей» за считанные недели до восстания^[55]. Мухаммед-Тахир аль-Карахи, хронист Шамиля (Шамиль - имам, руководитель сопротивления горцев Дагестана и Чечни российскому завоеванию), назвал этот побор - по рублю с каждого дома и по ружью с каждых десяти домов - причиной, по которой чеченцы звали Шамиля.

Частью аманатско-податной системы Пулло, командующего левым флангом Кавказской линии (цепи имперских укреплений на земле нохчи), был режим экономической блокады не подчинившихся аулов Чечни. Пулло в докладной записке 1840 года: назначенные империей надзиратели над аулами (приставы) и войска «прекратили сношения покорных с непокорными и запрещали первым продавать хлеб немирным и пасти их скот на своих полях» («немирные» - в имперском лексиконе аулы, не подчинившиеся империи)^[52]. Разрешённая торговля была загнана под контроль: «В Кизляре и на некоторых других пунктах открылись торжища» - обмен шёл только в пунктах, контролируемых империей^[52]. Действие блокады признали её же авторы: генерал Граббе, командующий войсками Кавказской линии и начальник Пулло, рапортом военному министру империи Чернышеву от 23 марта 1840 года писал, что горные аулы «не могли уже имѣть хлѣбопашества и пастбища на равнинѣ», что «усугубило еще бѣдственное положеніе жителей нагорной Чечни»; часть жителей думала подчиниться «для отвращенія голода», другие решили «избавиться отъ Русскаго ига»^[55]. В составленном в 1840 году плане завоевания горцев левого фланга («Предположеніе... къ покоренію племенъ») Граббе сформулировал механизм действия блокады: надзор приставов «непокорнымъ... угрожалъ голодомъ. Шамиль воспользовался этимъ расположеніемъ умовъ» (Шамиль - имам, руководитель сопротивления горцев Дагестана и Чечни российскому завоеванию)^[55].

Назначенные империей надзиратели над аулами (пристава) в аманатско-податной системе Пулло, командующего левым флангом Кавказской линии (цепи имперских укреплений на земле нохчи), систематически грабили жителей захваченных аулов Чечни под видом сборов. Имперский историк Юров описал механизм - пристава жили с поборов, поскольку «не все пристава получали жалованье»: у чеченцев «под предлогом взимания податей и штрафов, отбиралось лучшее оружие и другие совершенно безвредные, но ценные вещи повседневного обихода; случалось, что ни в чем неповинных людей арестовывали по наущению простых и часто неблагонамеренных переводчиков... во время же экспедиций допускались принудительные сборы»^[54]. Империя знала и не слушала: историки Я. З. Ахмадов и Э. Х. Хасмагомадов пишут по архивным документам, что двое чеченских старшин привезли кабардинскому князю Бековичу-Черкасскому, служившему империи и влиятельному на реке Терек, «прошение от многих чеченцев составленное, в коем они жалуются на притеснения и несправедливости генерал-майора Пулло» - князь отказался прошение принять^[49]; по Юрову, чеченцы «приготовили было на него прошение, но не осмелились пустить его в ход из боязни, что генерал этот по-прежнему останется их начальником»^[54]. Имперский обзор «Край в политическом и военном отношениях», направленный военным министром империи Чернышевым генералу Нейдгарту, который вскоре возглавил имперские войска на Кавказе, 2 апреля 1842 года, подвёл итог: «пользуясь злоупотреблениями, поборами и негодованием, происшедшим от отобрания оружия, Шамиль мало-помалу возмутил всю Чечню» (Шамиль - имам, руководитель сопротивления горцев Дагестана и Чечни российскому завоеванию)^[53].

Аманатско-податная система Пулло, командующего левым флангом Кавказской линии (цепи имперских укреплений на земле нохчи), включала принудительные работы: войска принуждали жителей захваченных аулов Чечни рубить собственный лес по разнарядке. Имперский историк Юров записал о декабрьской экспедиции 1839 года, что жители аулов под давлением отряда «рубили по наряду лес в Гехи, на ур. Валерик и между сс. Шали и м. Атагой» (Гехи, Валерик, Шали, Малая Атага - чеченские селения и урочища; «по наряду» - по принудительной развёрстке, наложенной войсками наряду с податью и выдачей оружия)^[54]. Лес, который жителей заставляли валить, был средой жизни и укрытием чеченских обществ.

В рамках аманатско-податной системы Пулло, командующего левым флангом Кавказской линии (цепи имперских укреплений на земле нохчи), войска уничтожали чеченские леса - среду жизни и защиту чеченских обществ. Пулло в докладной записке 1840 года отчитался: «расчистили все леса на расстоянии ружейного выстрела по обеим сторонам дороги, по направлению от кр. Грозной через Мартан, Ачхой и Курчали к Военно-Грузинской дороге, а в другую сторону через Герменчук, Гельдыген и по Мичику в нагорную Чечню, всего на протяжении 165 верст» (перечислены чеченские селения и реки от крепости Грозной до горной Чечни; верста - чуть больше километра)^[52]. Чеченский писатель Абузар Айдамиров фиксирует продолжение просеки (вырубленной в лесу полосы для прохода войск) от крепости Грозной к селению Шали в 1837 году^[51].

Аманатско-податную систему Пулло, командующего левым флангом Кавказской линии (цепи имперских укреплений на земле нохчи), закрепляли новые укрепления на чеченской земле. Чеченский писатель Абузар Айдамиров фиксирует закладку укрепления Умахан-Юрт на реке Сунже в 1837 году^[51]. План генерала Головина, командира Отдельного Кавказского корпуса (главы имперских войск на Кавказе), на 1840 год предписывал «возвести укрепление у Черкея и близь старого Аксая (при Герзель-ауле)» - Герзель-аул стоит на границе Чечни и Кумыкской равнины; строительство шло всю зиму: имперский историк Юров пишет, что в марте 1840 года Пулло лично находился «в Герзель-ауле для приведения его в лучшее оборонительное состояние», и укрепление «удалось окончить с грехом пополам»^[54].

Методом аманатско-податной системы Пулло, командующего левым флангом Кавказской линии (цепи имперских укреплений на земле нохчи), был намеренно наводимый страх. Пулло в докладной записке 1840 года описал это прямо: «угрожая всем непокорным обществам и истреблением их имущества, я навел на них такой страх, привел их в такое положение, что одни за другими начали покоряться. С 1834 года по 1840 год отложившиеся аулы мичиковцев, ауховцев и салатавцев, Большой и Малой Чечни и никогда непокоренные селения ичкеринцев и гумбетовцев признали власть русского правительства» (перечислены горские общества Чечни и соседнего Дагестана)^[52]. Страх был не побочным эффектом, а заявленным инструментом: подчинение обществ Пулло ставит в заслугу как прямой результат угроз истребления.

Аманатско-податная система Пулло, командующего левым флангом Кавказской линии (цепи имперских укреплений на земле нохчи), держалась на карательных выходах войск против захваченных аулов Чечни. Пулло в докладной записке 1840 года описал практику: «являлся я неожиданно перед изумленным населением самых отдаленных аулов и по степени вины селения или истреблял оное или довольствовался наложением пени, взиманием аманатов и арестованием наиболее виновных лиц» (пеня - денежный штраф; аманаты - заложники, которых империя забирала у аулов; «истребление» селения в имперском лексиконе - уничтожение построек и имущества, не жителей); аулы, заподозренные в связях с сопротивлением, «были немедленно наказываемы пенями, арестованием неблагонамеренных людей, а в крайних случаях даже истреблением аулов»^[52]. Кара - административная рутина системы: уничтожение поселения стоит в одном ряду с пенями и арестами как ступень наказания.

Аманатско-податная система Пулло, командующего левым флангом Кавказской линии (цепи имперских укреплений на земле нохчи), создала внутри чеченского общества привилегированный слой с властью над соотечественниками. Должности назначенных империей надзирателей над аулами (приставов) империя раздавала самим чеченцам: имперский историк Юров пишет, что пристава «были выбраны преимущественно, если не исключительно, из милиционеров» - из горской милиции, вооружённых отрядов горцев на службе империи^[54]. Историк Н. И. Покровский показал механику раскола: должность пристава не оплачивалась, поэтому занять её могли «только некоторые представители сильных семей», и они «пользовались удобным случаем, чтобы употребить свою власть для дальнейшего накопления»; «создавая в Чечне местную, по национальности чеченскую, администрацию, царизм надеялся создать в то же время и столь необходимую ему чеченскую «аристократию»»^[53]. Империя дала части общества власть и привилегии над остальными и привязала этот слой к себе, а не к народу: раздача должностей «сильным семьям» документирована; расчёт на выращивание лояльной «аристократии» сформулирован историком Н. И. Покровским.

Аманатско-податная система Пулло, командующего левым флангом Кавказской линии (цепи имперских укреплений на земле нохчи), включала систематическое изъятие оружия у жителей захваченных аулов Чечни. Пулло в докладной записке 1840 года назвал это собственной программой: «власть приставов была упрочена и тогда же положено начало системе обезоружения горцев, взиманием со всех аулов по одному ружью с 10 сакель. Всего было собрано с лишком 1900 ружей, обстоятельство важное, как по количеству собранного оружия, так и в особенности потому, что горцам внушена была в первый раз мысль, что правительство имеет право лишать оружия тех, которые его во зло употребили» (сакля - дом горца; пристав - назначенный империей надзиратель над аулами; цифра 1900 - самоотчёт Пулло; историки Я. З. Ахмадов и Э. Х. Хасмагомадов насчитывают по архивам около полутора тысяч)^[52]. Историк Д. А. Хожаев пишет: «Экспедиции генерала Пулло в декабре 1839 года и январе 1840-го для поддержания русского управления и начавшееся разоружение чеченских плоскостных аулов, когда Пулло потребовал выдать по одному ружью с каждых десяти домов, вызвали возмущение в широких слоях чеченского народа»^[41]. Историки Я. З. Ахмадов и Э. Х. Хасмагомадов называют разоружение спусковым крючком восстания: «Страх, что вслед за разоружением власти введут в Чечне общероссийские крепостнические порядки, позорные для людей благородного сословия, коими считали себя практически все чеченцы, заставил горцев взяться за оружие»^[49].

Аманатско-податная система Пулло, командующего левым флангом Кавказской линии (цепи имперских укреплений на земле нохчи), оформляла подчинение чеченских обществ как «покорность» с обязательствами перед империей. Ведомость горским народам 1840 года, опубликованная в сборнике документов «Движение горцев северо-восточного Кавказа в 20-50 гг. XIX века», фиксирует итог по обществу Ако (акинцы - чеченское общество в верховьях реки Гехи): «Изъявили покорность в 1839 году, выдали аманатов и обязались платить подать по руб. серебром с дома» (аманаты - заложники, которых империя забирала у аулов для контроля над ними)^[52]. Оформление шло под системой страха, которую Пулло описал в докладной записке 1840 года: «угрожая всем непокорным обществам и истреблением их имущества, я навел на них такой страх... что одни за другими начали покоряться»^[52].

В конце декабря 1836 полковник Пулло провёл карательный рейд на чеченскую деревню Кишкерой-Юрт (Кешкерой) за рекой Гудермес в наказание жителей за приём руководителя чеченского сопротивления Ташу-Хаджи. В апреле 1836 Николай I потребовал предпринимать действия против Ташу-Хаджи «не иначе, как с совершенною уверенностью в успехе»^[50], а 10 декабря 1836 Розен сообщил военному министру Чернышеву, что «разрешил полк. Пулло ныне же действовать против непокорных чеченских деревень»^[50]. За четыре дня рейда деревня была истреблена вместе с 76 жителями и защитниками, 40 человек уведены в плен^[52].

28 декабря 1836 при внезапном окружении Кишкерой-Юрта войска Пулло убивали жителей, пытавшихся спастись, и семьи в домах: «искавшие спасения в бегстве, были пойманы или истреблены», «жители, запершись в домах с семействами, выбиваемы были штыками», двоих выкурили дымом «от брошенной в трубы соломы»^[52]. При занятии деревни найдено 76 тел убитых^[52]. Часть жителей вела вооружённую оборону, и среди 76 убитых есть павшие с оружием; техника фиксируется по убийству бегущих и запертых в домах семей.

29-31 декабря 1836 отряд Пулло полностью уничтожил Кишкерой-Юрт: «дер. Кишкерой, состоящая из 63 дворов, с значительным запасом хлеба и сена, предана огню», а при отходе 31 декабря Пулло «выступил из Кишкерой-Юрта, предав огню дома, оставшиеся не истребленными»^[52].

При истреблении Кишкерой-Юрта отряд Пулло целенаправленно уничтожил зимние запасы: деревня сожжена «с значительным запасом хлеба и сена», а на следующий день часть отряда «занималась истреблением заготовленного в окрестностях сена»^[52]. Уничтожение запасов хлеба и корма в разгар зимы оставляло уцелевших жителей без средств пережить её.

При истреблении Кишкерой-Юрта 28-31 декабря 1836 отряд Пулло увёл в плен 40 жителей: «40 душ обоего пола взято в плен»^[52].

При истреблении Кишкерой-Юрта 28-31 декабря 1836 отряд Пулло присвоил имущество жителей, включая оружие, снятое с тел убитых: «все имущество жителей и оружие с убитых досталось войскам нашим»^[52].

23-29 января 1837 года отряд генерала Фезе - 4 батальона Куринского и 2 Апшеронского полков, 257 казаков, всего 3249 человек при 12 орудиях - вышел из крепости Грозной в Малую Чечню. Розен в рапорте военному министру Чернышеву от 11 февраля 1837 назвал цель прямо: «для наказания уклонившихся от повиновения Чеченцев западной части Чечни»^[50]. Поход продолжил зимние карательные операции после декабрьского истребления Кишкерой-Юрта (кампания C1158): за неделю, по журналу экспедиции при том же рапорте, истреблены Шалаж-юрт и жилища по обоим берегам Шалажи, сожжено более тысячи саклей (сакля - дом горца), взято 92 пленных^[50].

При истреблении Малой Чечни экспедицией Фезе в январе 1837 года войска убивали жителей, не оказывавших вооружённого сопротивления. Журнал экспедиции, представленный Розеном военному министру Чернышеву 11 февраля 1837, записывает: окружённый в ночь на 24 января Шалаж-юрт взят «без выстрела, положив на месте 14 душ»^[50] - убийства в селе, которое не давало вооружённого отпора. 25 января Фезе, по тому же журналу, отправил колонны «для открытия и уничтожения народонаселения в густых лесах вверх по обоим берегам р. Шалажи» - распоряжение об уничтожении населения прямым текстом^[50]. У Урус-Мартана после бегства жителей, записывает журнал, «убитых тел неприятельских осталось на месте 23»^[50]. Итоговое число убитых по эпизодам в журнале не сведено; часть павших вела вооружённую оборону - техника фиксируется по убийствам в селе, взятом без выстрела, и по приказу об уничтожении населения.

В ходе истребления Малой Чечни экспедицией Фезе в январе 1837 года войска брали заложников с аулов, поставленных перед выбором между подчинением и участью соседей. По журналу экспедиции, представленному Розеном военному министру Чернышеву 11 февраля 1837, 26 января в Ачхое взяты 6 аманатов «из семейств почетнейших старшин», в Пхан-кичу - 4 (аманат - человек, которого империя забирала у общины как гарантию подчинения; журнал оформляет изъятие людей словом «выдали»)^[50]. Заложники из самых влиятельных семей делали каждую общину ответственной перед империей жизнями своих людей.

При истреблении Малой Чечни экспедицией Фезе 23-29 января 1837 года войска увели в плен 92 жителя. Журнал экспедиции, представленный Розеном военному министру Чернышеву 11 февраля 1837, считает по эпизодам: при взятии Шалаж-юрта «в плен взято 67 душ», у Урус-Мартана «захвачено в плен 13 душ», у Ханхарик-Рошни и Бирзуля отряд «взял в плен 12 душ»^[50].

Экспедиция Фезе по Малой Чечне 23-29 января 1837 года уничтожала жильё и хозяйство подчистую. Журнал экспедиции, представленный Розеном военному министру Чернышеву 11 февраля 1837, фиксирует: «Сжегши Шалаж-юрт», войска «истребили зимовники... и жилища Чеченцев по обоим берегам Шалажи», а «на обратном пути сожжено более тысячи саклей по Мартанскому и несколько сот по Тенгинскому ущельям» (сакля - дом горца)^[50].

Завершая истребление Малой Чечни, войска Фезе уничтожили и еду уцелевших: 29 января 1837 года, по журналу экспедиции при рапорте Розена военному министру Чернышеву от 11 февраля 1837, «отряд до полудня довершил истребление жилищ и запасов хлеба и сена по Мартанскому ущелью»^[50]. Уничтожение продовольствия и корма посреди зимы оставляло выживших без средств пережить её.

В истребительной экспедиции Фезе по Малой Чечне в январе 1837 года империя вела горцев против горцев. Журнал экспедиции, представленный Розеном военному министру Чернышеву 11 февраля 1837, называет состав колонны полковника Широкого: «сотня козаков и 800 всадников из Осетин и Ингуш» (осетинская и ингушская милиция - вспомогательные отряды из горцев на имперской службе)^[50]. Использование соседних народов в карательном походе перекладывало часть подавления на самих колонизируемых и закрепляло вражду между ними.

26 января 1837 года, на четвёртый день истребления Малой Чечни экспедицией Фезе - через два дня после взятия соседнего Шалаж-юрта с 14 убитыми - войска, войдя в аул Ачхой, взяли с него присягу «в покорности» и 6 аманатов (аманат - человек, которого империя забирала у общины как гарантию подчинения)^[50]. Рамку журнал экспедиции, представленный Розеном военному министру Чернышеву 11 февраля 1837, проговаривает сам: «войска следуют к ним не для наказания их, но собственно для утверждения в покорности»^[50] - закрепление подчинения под военным давлением, оформленное империей как добровольный акт подчинившихся.

В феврале-апреле 1837 года, продолжая январское истребление Малой Чечни (кампания C1160), командование российского Кавказского корпуса провело серию экспедиций генерала Фезе по восточной и центральной Чечне: февральское движение через Шали, Герменчук и Мичик, мартовский марш вверх по Джалке, апрельский ночной рейд на Гертлинское селение. Санкцию Розен изложил в донесении военному министру Чернышеву: поход «за Аргуном» - «для уменьшения в Чеченцах доверия к возмутителям и отклонения их от намерения соединиться с Шамилем» (Шамиль - имам, руководитель сопротивления горцев Дагестана и Чечни российскому завоеванию)^[50]. Гертлинский рейд объявлен в рапорте Розена Чернышеву от 30 мая 1837 карой: «для раззорения или конечного истребления сей хищнической партии... и для наказания его жителей»^[50].

Весенний тур Фезе по Чечне (февраль-апрель 1837) строился на демонстративном насилии, конвертируемом в присягу. Рапорт Розена военному министру Чернышеву от 4 марта 1837 фиксирует результат уничтожения аулов: «Чеченцы, объятые страхом от предшествовавших действий... пришли в большое уныние»^[50] - после чего присяги пошли одна за другой. Сам Фезе доложил расчёт генералу Вельяминову 15 марта 1837: он действовал «в намерении пользоваться по возможности паническим страхом», которым после боя при Автурах «объяты были тавлинцы и андийцы»^[52]; тем же словом рапорт Розена от 11 марта описывает требование подчинения от андийцев - «желая воспользоваться страхом»^[50]. Страх гнал людей с земли: после мартовских облав по лесам жители, по рапорту от 12 апреля, «сими поисками принуждены были уйти в отдаленные горы»^[50].

В феврале-марте 1837 года войска Фезе, истребляя аулы уклоняющихся, брали с чеченских обществ присяги империи одну за другой - рапорты Розена военному министру Чернышеву считают их по датам: 6 февраля Шали («принесли присягу на покорность нашему правительству и представили в залог оной аманатов»), 8 февраля Герменчук («возобновлена присяга на подданство»), 15 февраля Гельдиген («принесли присягу на верноподданство и выдали по выбору из лучших семейств аманатов»), 21 февраля шесть аулов Мичика, 25 февраля аулы по Яман-су от Балан-су до Билетли и на Аксае^[50]. К 24 февраля, по рапорту от 11 марта, Фезе «привел к покорности Чеченцев, обитающих по р. Мичику»; в конце марта у лагеря при Устар-хане войска взяли присягу со старшин Гойтинского леса и Мартанского ущелья - те «принесли присягу на верноподданство Г. И. (Государю Императору) и представили аманатов в обезпечение своей покорности»^[50]. Присяга под войсками, только что истребившими соседние аулы, закрепляла подчинение как юридический факт (аманат - человек, которого империя забирала у общины как гарантию подчинения).

Каждая присяга весеннего тура Фезе (февраль-апрель 1837) оплачивалась людьми: войска забирали аманатов (аманат - человек, которого империя забирала у общины как гарантию подчинения) у каждого подчинившегося общества. Рапорты Розена военному министру Чернышеву фиксируют механизм: Шали - «представили в залог оной аманатов», Гельдиген - «выдали по выбору из лучших семейств аманатов», Яман-су и Аксай - «с обезпечением оной аманатами», Гойтинский лес и Мартанское ущелье - «представили аманатов в обезпечение своей покорности»; сводка от 4 марта 1837 считает: за 12-22 февраля «взято аманатов 52 чел.»^[50]. В апреле в Гертлинском селении, по рапорту от 30 мая, «Фезе приказал взять под стражу семейство старшины и ещё 12 душ»^[50].

За весенний тур Фезе по Чечне (февраль-апрель 1837) войска увели в плен десятки жителей, большинство - безоружных. Сводка рапорта Розена военному министру Чернышеву от 4 марта 1837: за 12-22 февраля «захвачено войсками нашими в плен 52 души непокорившихся добровольно жителей, в том числе 8 чел. вооруженных»^[50] - то есть 44 из 52 пленных оружия не имели. Рапорт от 23 февраля о сожжении Сеид-юрта и Автура: взяты «один Чеченец и три женщины, не успевшие уйти в лес»^[50]. В ночь на 22 марта у Гурдали, по рапорту от 12 апреля, подполковник Пантелеев «захватил в плен 9 Чеченцев непокорных»; в апрельском рейде на Гертлинское селение «захвачено ещё 18 душ, принадлежащих к семействам хищников»^[50].

Весенний тур Фезе (февраль-апрель 1837) уничтожал жильё и зимнее хозяйство чеченских обществ. Рапорт Розена военному министру Чернышеву от 23 февраля 1837: 5 февраля «войска наши истребили лежащие на пути аулы Ахой-юрт и Люмик-юрт и хутора неприязненных Чеченцев», 9 февраля истреблены Сеид-юрт и Автур^[50]. В мартовском марше вверх по Джалке, по рапорту от 12 апреля, «оставленные ими четыре аула заняты и истреблены без сопротивления. Потом войска проникли в чащу леса, уничтожили кутаны (зимние устройства для скота)»; 26 марта войска уничтожали кутаны у Шали, и своим маршрутом то же делала колонна Бирзуля^[50].

Уничтожая в марте 1837 года кутаны (зимние устройства для скота) по Джалке и у Шали, войска Фезе целенаправленно жгли продовольствие. Рапорт Розена военному министру Чернышеву от 12 апреля 1837 фиксирует: в кутанах «сожгли значительное количество найденного в оных хлеба», у Шали войска «захватили находившихся при них караульных и множество съестных припасов», а колонна Бирзуля сожгла «несколько сот четвертей найденного в оных хлеба» (четверть - старинная мера зерна, около 210 литров)^[50]. Сожжение сотен четвертей хлеба в конце зимы лишало ушедшие в леса и горы семьи средств дожить до урожая.

На всём протяжении весеннего тура Фезе (февраль-апрель 1837) войска забирали скот и имущество чеченцев. По рапортам Розена военному министру Чернышеву: 5 февраля отбит скот отряда муллы Уди - «148 штук разного рода скота»; 11 февраля «захвачено 213 штук разного рода скота, принадлежавшего непокорным Чеченцам»; против укрывшихся в лесах «сделаны были по разным направлениям поиски... и захвачены у многих из них разного рода скот и имущество»^[50]. Апрельский рейд на Гертлинское селение, по рапорту от 30 мая, взял «465 штук мелкого скота»^[50].

Весенний тур Фезе (февраль-апрель 1837) прорубал чеченские леса под военные дороги. По рапортам Розена военному министру Чернышеву: в феврале прорублена дорога «в лесах чрез Качалыковские горы по Мичику и между аулами Казбеком и Аку-юртом»; рапорт от 12 апреля отмечает, что мартовский марш шёл «просекой, прорубленной им в феврале месяце сего года»; сам Фезе в конце февраля двигался, «разработывая вьючную тропинку в способную дорогу для проезда всяких тяжестей»^[50]. Просеки и дороги в лесах лишали чеченские общества естественной защиты и открывали войскам постоянный доступ вглубь страны.

Присяга, взятая войсками Фезе в феврале 1837 года, сразу оборачивалась трудовой повинностью. Рапорт Розена военному министру Чернышеву от 4 марта 1837 записывает: 21 февраля «жители шести соседних аулов изъявили покорность и выслали рабочих для прорубки, вместе с Кумыками, дороги в лесах чрез Качалыковские горы по Мичику»^[50] - только что подчинённые общины империя поставила рубить лес под военную дорогу против них же; повинность шла в пакете подчинения, как позже её закрепят типовые «Условия покоряющимся горцам».

Апрельским рейдом 1837 года на Гертлинское селение войска генерала Фезе наложили на всё село коллективное имущественное взыскание: по рапорту Розена военному министру Чернышеву от 30 мая, сверх забранного при рейде скота «положен на селение штраф в 132 штуки скота»^[50] - платило селение целиком, без разбора личной причастности жителей.

В сентябре 1837 года, готовя приезд Николая I на Кавказ, империя попыталась завербовать Шамиля (Шамиль - имам, руководитель сопротивления горцев Дагестана и Чечни российскому завоеванию), предложив ему власть и почёт в обмен на подчинение империи. Волю императора генерал Адлерберг передал генералу Розену письмом от 10 августа 1837: сделать «Шамилю и главным его сообщникам Ташов-хаджи, Кибит-Магомету и карахскому кадию Абдуррахману внушения... испросить милости предстать пред лицо Самого Монарха» в Тифлисе^[56]; первым в списке назван Ташу-Хаджи (шейх, в 1834-1836 годах имам Чечни, духовный и военный руководитель чеченского сопротивления). Исполняя это, генерал Клюгенау добился личного свидания с Шамилём 18 сентября 1837 у родника близ аула Каранай; по записи хрониста Шамиля Мухаммед-Тахира аль-Карахи, генерал «заговорил, прося Шамиля приехать для встречи с русским Николаем. Он утверждал, что император возвеличит его, Шамиля, окажет ему почет, сделает управляющим делами всех дагестанских мусульман. От императора, мол, не будет никакой измены»^[57]. Параллельно генерал Фезе поручил Ахмед-хану Мехтулинскому «убѣдить Шамиля прибыть въ Тифлисъ, ко времени Высочайшаго туда прибытія», о чём генерал Розен доносил Чернышеву 25 сентября 1837^[50], а полковник Пулло письмом потребовал от Шамиля выслать «в кр. Грозную двух депутатов для представления их Государю»^[56]. Подкуп был доведён до адресата и отвергнут: 28 сентября 1837 Шамиль ответил Клюгенау письмом - «я решился не отправляться в Тифлис, если и изрежут меня по кускам, потому, что я многократно видел от вас измены»^[56]; в Тифлис не поехали ни Шамиль, ни Ташу-Хаджи. Предложение Шамилю поста «управляющего делами всех дагестанских мусульман» повторяло линию, которой империя в те же годы создавала лояльные ей религиозные институты (кампания C1159).

В 1838-1840 годах империя устраняла руководителей чеченского сопротивления заказными убийствами и арестами. Генерал Головин, командир Отдельного Кавказского корпуса (глава имперских войск и администрации на Кавказе), секретным предписанием от 17 ноября 1838 года заказал генералу Пулло, командовавшему левым флангом Кавказской линии (цепи имперских укреплений на земле нохчи), убийство Шамиля (Шамиль - имам, руководитель сопротивления горцев Дагестана и Чечни российскому завоеванию): «Изъ преданныхъ намъ горцевъ, безъ сомнѣнія, найдутся отважные люди, которые, за хорошую денежную награду, возьмутся доставить голову возмутителя. Поручаю вамъ испытать эту мѣру, тайно предложивъ убить Шамиля... обѣщая въ награду до 1.000 червонцевъ» (червонец - золотая монета империи)^[55]. Осенью 1839 года, после разгрома Ахульго (горной резиденции Шамиля в Дагестане), Уллу-бей Эрпелинский - горец на имперской службе, поставленный приставом (назначенным империей надзирателем) над обществом Койсубу, - дважды посылал отравителей к Шамилю в чеченское селение Ведено: хронист Шамиля Мухаммед-Тахир аль-Карахи записал, что «Уллубий послал с ядом племянника Шамиля-Ибрахима, сына Бартихана, с двумя товарищами... когда последний находился в селении Ведено Чеченского вилаята» (вилаят - административная область Имамата)^[57]. В зимние экспедиции декабря 1839 - января 1840 годов войска Пулло изымали из аулов людей, объявленных империей вне закона: историки Я. З. Ахмадов и Э. Х. Хасмагомадов пишут - «В декабре 1839 г. генерал-майор Пулло прошел 28 селений без единого выстрела, собрал с чеченцев 4 тысячи рублей серебром, конфисковал 455 ружей и захватил 97 абреков» (абрек - имперский ярлык горца, объявленного вне закона)^[49]; в январском походе по Мичику войска забрали ещё 30 человек^[54].

Вторжение имперских войск в Ичкерию (горную юго-восточную Чечню) в мае 1839 года открылось публичной угрозой истребления. Генерал Граббе, командующий войсками Кавказской линии (цепи имперских укреплений на земле нохчи), прокламацией «к Ичкеринскому народу» угрожал: «Тѣ-же аулы, которые дадутъ убѣжище Ташев-хаджи, будутъ всѣ истреблены до основанія и дѣти ваши еще долго будутъ помнить, какъ казнятся всѣ возмутители» (Ташу-Хаджи - шейх, в 1834-1836 годах имам Чечни, духовный и военный руководитель чеченского сопротивления)^[55].

В майском вторжении 1839 года в Ичкерию (горную юго-восточную Чечню) имперские войска истязали захваченных. Имперский офицер Милютин, участник похода, записал, что пятерых ауховцев (ауховцы - чеченское общество на северо-востоке, у кумыкской границы), захваченных с оружием после боя, 15 мая 1839 года у селения Ярыксу-Аух прогнали сквозь строй (казнь-истязание: человека проводили между шеренгами солдат, и каждый бил его прутом-шпицрутеном): они «подверглись жестокому истязанию прогнанием сквозь строй. Солдаты выместили на этих несчастных свою злобу; из пятерых остался жив только один»^[58].

В 1839-1840 годах карательные выходы имперских войск шли по Чечне волнами. В мае 1839 года генерал Граббе, командующий войсками Кавказской линии (цепи имперских укреплений на земле нохчи), вторгся в Ичкерию (горную юго-восточную Чечню); цель он назвал сам рапортом военному министру Чернышеву от 10 мая 1839 года: «наказать как это селение [Беной], так и все прочие непокорные деревни»^[52]. Итог признал имперский офицер Милютин, участник вторжения: «Сожжение нескольких селений Ауховских и Ичкеринских только озлобило еще более ближайших горцев, а самый конец нашего набега всетаки имел такой вид, как будто они выгнали непрошенных гостей»^[58]. Зимой войска генерала Пулло, командовавшего левым флангом Кавказской линии, дважды прошли по подчинившимся аулам: с 18 по 30 декабря 1839 года - 28 аулов Малой Чечни (равнинно-предгорной западной части Чечни), с 26 января 1840 года - аулы по реке Мичик; историк Ш. А. Гапуров пишет об этих походах: «Он поголовно взимал с нищих людей подати, разоружал их, требовал выдачи пленных, заставлял рубить лес»^[59]. После восстания кары продолжились: в конце апреля 1840 года войска вышли в Аух (чеченскую область на северо-востоке) - имперский историк Юров записал: «Уничтожив сады и предав сакли огню...» (сакля - дом горца)^[54]; с 6 по 14 июля отряд генерала Галафеева, принявшего войска левого фланга после Пулло, прошёл по Малой Чечне - историк Н. И. Покровский: «С 6 по 14 июля генерал Галафеев прошел по Малой Чечне с огнем и мечом»^[53]; имперскую цель приводит историк Д. А. Хожаев: «примерно наказать присоединившихся к Шамилю» чеченцев (Шамиль - имам, руководитель сопротивления горцев Дагестана и Чечни российскому завоеванию)^[41]. Осенние походы санкционировал генерал Головин, командир Отдельного Кавказского корпуса, предписанием генералу Граббе от 17 августа 1840 года «употребить войска... для строгого наказания возмутившихся чеченцев»^[52]; план утвердил Николай I через военного министра Чернышева 10 сентября 1840 года^[60]. Отряд Галафеева прошёл по Большой Чечне (равнинной восточной части Чечни) с 26 сентября по 18 октября, отряды Граббе - с 27 октября по 5 ноября по Малой и с 10 по 18 ноября по Большой Чечне^[53]. Расчёт последней экспедиции историк Н. И. Покровский передаёт по донесениям Граббе: «Он надеялся на оглушительное впечатление от этой экспедиции»^[53].

На восстание Чечни империя ответила вводом войск. Генерал Пулло, командовавший левым флангом Кавказской линии (цепи имперских укреплений на земле нохчи), рапортом от 9 марта 1840 года доносил о выступлении против восставших: «я выступил вчерашнего числа в Ханкалу с 5-ю ротами» (Ханкала - урочище у крепости Грозной)^[52]. Вторым вводом стал отряд на реке Сунже: имперское предписание от 25 марта 1840 года поставило ему задачу «удержания карабулаков в покорности» (карабулаки - вайнахское общество между Чечнёй и Ингушетией; «покорность» - имперская формула подчинения)^[52].

Зимние экспедиции генерала Пулло, командовавшего левым флангом Кавказской линии (цепи имперских укреплений на земле нохчи), в декабре 1839 - феврале 1840 года провели физическое изъятие оружия у жителей аулов Чечни. Систему задумал сам Пулло: в докладной записке 1840 года он писал, что тогда «положено начало системе обезоружения горцев, взиманием со всех аулов по одному ружью с 10 сакель»^[52]. Имперский историк Юров записал о декабрьском походе 1839 года: жители «беспрекословно платили подати или, взамен денег, представляли оружие»^[54]. Историк Ш. А. Гапуров приводит счёт по архивам: 455 ружей за декабрьский поход по Малой Чечне и 545 - за январский по Мичику^[59]; сам Пулло в докладной записке 1840 года отчитался об изъятии «с лишком 1900 ружей»^[52]. В июне 1840 года изъятие оружия закрепили нормой: пункт 9 «Условий, предписываемых покоряющимся горцам», изданных генералом Граббе, командующим войсками Кавказской линии, 15 июня 1840 года, предписал «Выдавать по одному хорошему ружью с каждых 10 сакель, в виде залога их покорности» (сакля - дом горца)^[52].

Зимние экспедиции генерала Пулло, командовавшего левым флангом Кавказской линии (цепи имперских укреплений на земле нохчи), собирали с чеченских аулов деньги под именем податей. Имперский историк Юров подвёл счёт декабрьского похода 1839 года: «Всего, за время этой бескровной военной прогулки, было собрано 3779 рублей, 455 ружей, и выдано 97 абреков, 7 пленных и два беглых» (абрек - имперский ярлык горца, объявленного вне закона)^[54], а январского 1840 года по реке Мичик: аулы «послушно представили 2463 рубля, 545 ружей, скот для довольствии отряда и выдали 30-ть абреков»^[54]. После подавления восстания обложение закрепили штрафом: пункт 10 «Условий, предписываемых покоряющимся горцам», изданных генералом Граббе, командующим войсками Кавказской линии, 15 июня 1840 года, предписал «В виде наказания за участие в восстании Шамиля, заплатить штрафу с каждой сакли по два барана» (сакля - дом горца; Шамиль - имам, руководитель сопротивления горцев Дагестана и Чечни российскому завоеванию)^[52].

Подавляя восстание 1840 года, имперские войска продолжали забирать заложников (аманат - человек, которого империя забирала из семьи или общины как заложника; угроза расправы над взятым держала родных и весь аул в подчинении). 15 марта 1840 года генерал Пулло, командовавший левым флангом Кавказской линии (цепи имперских укреплений на земле нохчи), взял заложников в ауле Алды у крепости Грозной - капитан Пушкин доносил начальнику штаба войск Кавказской линии Траскину: «ген. Пулло... вошел туда сам и взял новых пять аманатов»^[52]. «Условия, предписываемые покоряющимся горцам», изданные генералом Граббе, командующим войсками Кавказской линии, 15 июня 1840 года, открываются требованием заложников: «Немедленно выдать аманатов от этих аулов. Командующий войсками предоставляет себе назначить, сколько и из каких фамилий означенные аманаты должны быть выданы» - и замыкаются угрозой: «аманаты непокорных аулов ссылаются в Сибирь»^[52].

В 1839-1840 годах имперские войска сожгли десятки чеченских поселений. В майском вторжении 1839 года в Ичкерию (горную юго-восточную Чечню) имперский офицер Милютин, участник похода, записал подённо: «Находившийся поблизости аул Балансу найден покинутым жителями и предан огню», «Все аулы, лежавшие по сторонам дороги (Наке-Юрт, Цезын-Ирзау, Доба-Юрт), найдены были покинутыми жителями и преданы огню», а о разгроме 12 мая Саясана, резиденции шейха Ташу-Хаджи (в 1834-1836 годах имама Чечни, руководителя чеченского сопротивления): «Укрепление было разорено, а селение предано огню»^[58]. В январском походе 1840 года войска генерала Пулло, командовавшего левым флангом Кавказской линии (цепи имперских укреплений на земле нохчи), стёрли два аула: имперский историк Юров - «аулы Казбек-Юрт и Баташ-Юрт, населенные по большей части родственниками и однофамильцами Шуаиб-Муллы, и встретившие отряд с оружием в руках. После незначительной перестрелки оба селения были сравнены с землею»^[54]; историк Д. А. Хожаев дополняет: «Русские сожгли беноевский хутор Гуьржийн-мохк, соседние с ним аулы Зандак-Ара, Гендерген и отступили»^[41]. Летом 1840 года отряд генерала Галафеева, принявшего войска левого фланга, жёг аулы Малой Чечни (равнинно-предгорной западной части Чечни): историк Д. А. Хожаев перечисляет уничтоженные Большой Чечен, Дуду-юрт, Ахшпатой-Гойта, Чунгурой-юрт, Урус-Мартан, Гурак-Рошни, Хажи-Рошни, Таиб и Ачхой - войска шли, «оставляя за собой разрушенные и сожженные селения»^[41]; журнал военных действий отряда подтверждает маршрут и добавляет Пешхой-Рошни^[60]. Осенью тот же отряд жёг Большую Чечню (равнинную восточную часть Чечни): имперский обзор от 27 октября 1840 года записывает - «3 и 4 октября войска... сожгли оба селения» (Шали и Герменчук), «7 октября отряд сжег 5 хуторов, приписаных к аулу Шали», а 10 октября о Саид-Юрте, хуторе Эрсеней и селении Автуры: «предал их пламени и истребил дома и все имущество жителей»^[52]. Мухаммед-Тахир аль-Карахи, хронист Шамиля (Шамиль - имам, руководитель сопротивления горцев Дагестана и Чечни российскому завоеванию), записал, что жители Шали и Герменчука покинули и сожгли свои сёла сами, по приказу Шамиля, задолго до прихода войск: «Шамиль приказал им сжечь те старинные, обжитые и красивые селения. Тяжело было нижним чеченцам, но они все же сделали это» - часть имперских сожжений шла по уже пустым сёлам; о Саид-Юрте он даёт зеркальную версию боя: мюриды (ученики и воины имама) «сразились с ними и перебили большое число их. Мюриды обратили русских в бегство»^[57]. В ноябрьских выходах генерала Граббе, командующего войсками Кавказской линии, разорены Гехи и аулы по Сунже - историк Н. И. Покровский: «27 октября Граббе выступил в Малую Чечню, разорил Гехи, 4 ноября опустошил аулы, расположенные по Сунже»^[53]; имперский историк Юров записал: «За время арьергардного дела генерал Галафеев успел занять с боя и истребить до основания с. Мирти-Ирзау», затем 13 ноября уничтожен Герменчук с хуторами, 15 ноября - Лачи-Юрт и Инди-Юрт, 17 ноября войска захватили и сожгли Баташ-Юрт, место жительства Шуаиб-муллы (наиб - наместник имама Шамиля в Большой Чечне)^[54].

Весной 1840 года империя ввела в Чечне хлебную блокаду при уже задокументированном голоде. 14 марта 1840 года генерал Пирятинский, начальник центра Кавказской линии (цепи имперских укреплений на земле нохчи), доносил: «по всей Чечне нет совершенно хлеба, народ терпит большую от голода крайность»^[52]. Через три недели, 8 апреля 1840 года, генерал Граббе, командующий войсками Кавказской линии, предписанием генералу Галафееву санкционировал введённый тем запрет: «Распоряжение ваше относительно запрещения продажи зернового хлеба я вполне одобряю и разрешаю вам распространить это запрещение по всем тем частям вверенного края, где вы сочтете нужным»^[52]. Летом войска уничтожали урожай на корню: журнал военных действий отряда генерала Галафеева (6-17 июля 1840 года) называет цель прямо - «наказание возмутившихся деревень истреблением их и уничтожением способов к существованию, ибо теперь можно предвидеть верный недостаток в продовольствии жителей»^[60]. Осенью запасы истребляли перед самой зимой: имперский обзор от 27 октября 1840 года фиксирует - войска шли, «истребив на пути своем весьма значительное количество запасов продовольствия и сена»^[52]. Расчёт признал генерал Головин, командир Отдельного Кавказского корпуса (глава имперских войск и администрации на Кавказе), запиской от 26 апреля 1841 года: «Напрасно мы ожидали, что после истребления в прошлогодней экспедиции продовольственных запасов горцев, их селений и разного имущества голод, стужа и крайняя нищета поколебают лютую власть возмутителя» («возмутитель» - имперский ярлык Шамиля, руководителя сопротивления горцев)^[53].

Империя оформляла подчинение чеченских обществ как «покорность» (имперская формула подданства). После вторжения генерала Граббе, командующего войсками Кавказской линии (цепи имперских укреплений на земле нохчи), в Ичкерию (горную юго-восточную Чечню) в мае 1839 года имперский обзор 1840 года записал: «Ичкеринцы вследствие экспедиции к ним ген. Граббе в 1839 году изъявили покорность, но едва ли таковая упрочена» - сомнение в прочности «покорности» принадлежит самому имперскому документу^[52]. После подавления восстания Граббе 14 июня 1840 года издал воззвание к восставшим: «Образумьтесь и спасите себя ныне чистосердечным раскаянием и немедленною покорностью. В противном случае войска наши пройдут везде...», а 15 июня - двенадцать пунктов «Условий, предписываемых покоряющимся горцам», где вторым пунктом стоит присяга: «Принести присягу в покорности российскому императору, и предоставить через старшин присяжные листы русскому начальству» (старшины - главы аульных общин)^[52].

Подавляя восстание 1840 года, империя требовала от чеченцев публичного отказа от сопротивления. Генерал Граббе, командующий войсками Кавказской линии (цепи имперских укреплений на земле нохчи), воззванием к восставшим от 14 июня 1840 года потребовал покаяния: «Образумьтесь и спасите себя ныне чистосердечным раскаянием и немедленною покорностью» («покорность» - имперская формула подчинения)^[52]. На следующий день, 15 июня 1840 года, он издал «Условия, предписываемые покоряющимся горцам», где пункт 8 предписал восставшим аулам «отказаться от всякого участия в пагубном учении Шамиля» (Шамиль - имам, руководитель сопротивления горцев Дагестана и Чечни российскому завоеванию; «пагубное учение» - имперский ярлык мюридизма, религиозного движения сопротивления)^[52].

Восстание 1840 года снесло власть имперских назначенцев над равнинной Чечнёй - до него подчинившиеся аулы жили под назначенными империей надзирателями-приставами. «Условия, предписываемые покоряющимся горцам», изданные генералом Граббе, командующим войсками Кавказской линии (цепи имперских укреплений на земле нохчи), 15 июня 1840 года, переустановили эту власть нормой и достроили её. Пункт 3 предписал: «Исполнять все требования и приказания русского пристава, который будет назначен правительством» (пристав - назначенный империей надзиратель над аулами); пункт 6 обязал каждый аул: «Избрать из среды себя одного кадия, который обязан исполнять все приказания пристава» (кадий - мусульманский судья); пункт 7 - старшину в каждом ауле (старшина - глава аульной общины), «который утверждается русским начальством, наблюдает за общественным спокойствием и приводит в исполнение все приказания начальства». Сдающийся аул принимался под власть империи только вместе с этой структурой^[52].

«Условия, предписываемые покоряющимся горцам», изданные генералом Граббе, командующим войсками Кавказской линии (цепи имперских укреплений на земле нохчи), 15 июня 1840 года, обложили чеченские аулы трудовой повинностью. Пункт 4 предписал: «в случае движения отряда выделить людей для устройства дорог и мостов, содержать при приставе достаточное число людей для перевозки бумаг или приказаний из одного аула в другой, давать конных людей для конвоирования» (пристав - назначенный империей надзиратель над аулами)^[52].

«Условия, предписываемые покоряющимся горцам», изданные генералом Граббе, командующим войсками Кавказской линии (цепи имперских укреплений на земле нохчи), 15 июня 1840 года, обязали чеченские аулы отдавать империи в пользование рабочий скот и транспорт своих хозяйств: по первому требованию пристава (назначенного империей надзирателя) выставлять арбы (двухколёсные повозки) и ишаков. Пункт 4 предписал: «По требованию пристава выставлять арбы или ишаков для перевозки тяжестей»^[52].

«Условия, предписываемые покоряющимся горцам», изданные генералом Граббе, командующим войсками Кавказской линии (цепи имперских укреплений на земле нохчи), 15 июня 1840 года, запретили чеченцам свободно выбирать место жизни. Пункт 5 предписал: «Не переходить из одного аула в другой для постоянного жительства без дозволения местного начальства»^[52]. Право жить на своей земле там, где жили поколениями, империя превратила в выдаваемое начальством разрешение.

«Условия, предписываемые покоряющимся горцам», изданные генералом Граббе, командующим войсками Кавказской линии (цепи имперских укреплений на земле нохчи), 15 июня 1840 года, обязали чеченские аулы отказывать в убежище участникам сопротивления и выдавать людей, ушедших из-под власти империи. Пункт 8 предписал: «Не давать убежища в своих аулах абрекам, мюридам и непокорным горцам» (абрек - имперский ярлык горца, объявленного вне закона; мюриды - ученики и воины имама); пункт 11: «Выдать всех русских пленных и беглых, находящихся в горах» - беглыми империя называла своих солдат и крепостных, ушедших к горцам^[52]. Выдачи шли и до норматива, под давлением зимних экспедиций: имперский историк Юров записал об итоге декабрьского похода 1839 года генерала Пулло, командовавшего левым флангом Кавказской линии, по Малой Чечне (равнинно-предгорной западной части Чечни): «выдано 97 абреков, 7 пленных и два беглых», а о январском походе 1840 года по реке Мичик - аулы «выдали 30-ть абреков»^[54].

Империя изымала имущество и землю чеченцев распоряжениями. В апреле 1840 года имперское распоряжение предписало «заарестовать ауховские стада, если где только таковые на пастбище в кумыкском владении находятся» (ауховцы - чеченское общество на северо-востоке, у кумыкской границы)^[52]. Землю чеченцев империя раздавала лоялистам: письмо современника из Тифлиса, которое приводит историк Н. И. Покровский, называет среди причин восстания 1840 года «наделение князя Бековича Черкасского землями, которыми владели чеченцы» (Бекович-Черкасский - кабардинский князь на российской службе)^[53].

При уничтожении аула Мирти-Ирзау 4-5 ноября 1840 года (аул на Сунже, куда выселились жители Закан-Юрта и Самашек) войска под командованием генерала Граббе, командующего войсками Кавказской линии (цепи имперских укреплений на земле нохчи), увели в плен чеченские семьи. Имперский историк Юров записал: «Нами взято в плен несколько семейств надтеречных чеченцев, в числе 35-ти душ, и отбито 150-т штук рогатого скота» (надтеречные - чеченцы левого берега Терека)^[54]. Пленение семей стоит в имперском отчёте одной строкой с угнанным скотом.

В походах 1839-1840 годов войска кормились отнятым у чеченцев скотом и забирали добро разоряемых аулов. О декабрьском походе 1839 года отряда генерала Пулло, командовавшего левым флангом Кавказской линии (цепи имперских укреплений на земле нохчи), имперский историк Юров писал: «на походе люди довольствовались порционным скотом, взятым у туземцев в виде штрафа»^[54] - армия снабжала себя имуществом населения, оформляя отъём как штраф. Летом 1840 года войска генерала Галафеева грабили разоряемые аулы Малой Чечни: историк Д. А. Хожаев - «На поляну отряд выехал с награбленным в разоренных аулах добром»^[41]. В ноябре при уничтожении аула Мирти-Ирзау имперский историк Юров записал: «отбито 150-т штук рогатого скота»^[54].

Ликвидация независимой духовной структуры на Правобережье в 1839 году: «в связи с ликвидацией царатом унии в этом регионе (1839) монастырь был закрыт, а его строения уничтожены»^[7].

Принудительный перевод униатских верующих Правобережья в государственную церковь империи (Святейший Синод; патриаршество в России было упразднено до 1917 года) для духовной ассимиляции населения: базилианские монастыри – опора унии – были ликвидированы по всей империи к середине XIX века^[61].

В 1841-1846 годах империя держала не подчинившуюся Чечню в торговой блокаде. 7 мая 1841 года генерал Граббе, командующий войсками Кавказской линии (цепи имперских укреплений на земле нохчи), разослал шести начальникам участков линии предписание «принять строжайшие меры, чтобы непокорным горцам непередаваемо было пороха, серы, свинца или других каких-либо припасов, а с нашей стороны за исполнением этого иметь неослабное и постоянное наблюдение»^[52]. Действие блокады признала имперская записка «О политическом состоянии Чечни» при рапорте генерала Нейдгардта, главы имперских войск на Кавказе, от 20 ноября 1843 года: чеченцам не хватает тканей, железа и соли, и «причину этому искать должно в прекращении торговых связей с русскими, а не в недостатке продовольственных средств»^[52]. Историки Я. З. Ахмадов и Э. Х. Хасмагомадов пишут, что чеченские наибства (области имамата, управляемые наместниками имама - наибами) стали его экономической базой: хлеб и другая сельскохозяйственная продукция чеченских крестьян дали «имамату возможность почти два десятилетия жить в условиях полной экономической блокады»^[49].

Разрешённую торговлю с Чечнёй империя загнала под собственный контроль - в казённые меновые дворы (пункты обмена товарами под надзором чиновников). Историки Я. З. Ахмадов и Э. Х. Хасмагомадов пишут: «Свободная торговля русских с горцами на пограничной линии, в том числе и с чеченцами, была запрещена. Все торговые операции должны были проходить под контролем государственных чиновников, которые следили за тем, чтобы к горцам - «за границу», не попадали товары военного характера. Кроме того, вводился ряд ограничений на продажу железа, соли, золота и других товаров»^[49]. Сеть контролируемых пунктов расширялась: во второй половине 1840-х годов число меновых дворов доведено до 11; за 1846 год горцы привезли на все меновые дворы товара на 231 тысячу рублей^[49].

Империя требовала от чеченских обществ выдавать солдат, бежавших к ним из имперской армии, и назначила ценой выдачи соль. Военный министр Чернышев официальным служебным письмом (отношением) от 6 сентября 1842 года передал генералу Головину, командиру Отдельного Кавказского корпуса (главе имперских войск и администрации на Кавказе), повеление императора Николая I: чтобы местное начальство «требовало возвращения воинских чинов, скрывшихся у горцев изъявивших нам покорность», а от не подчинившихся обществ «старалось соглашать непокорных к выдаче дезертиров за соль»^[52]. Выкупать беглецов деньгами император запретил прямо: платой за выданных людей становился доступ к соли, которую империя держала под запретом.

Заложников брали не в наказание за восстание, а по подозрению - до того, как аул что-либо сделал. 9 января 1842 года начальник Сунженской линии рапортом генералу Ольшевскому, начальнику левого фланга Кавказской линии (цепи имперских укреплений на земле нохчи), доложил о распоряжении по Кумыкской плоскости (равнине к северо-востоку от Чечни): «я предписал полк. Фрейтагу... ежели будет подозрение, что которая либо деревня хочет бежать, то тотчас взять из нее большое число аманатов, с тем, чтобы сами жители их кормили» (аманат - человек, которого империя забирала из общины как заложника; угроза расправы над взятым держала родных и весь аул в подчинении)^[52]. Тот же рапорт признаёт, чем империя держит людей: «Зима и аманаты удерживают их, в настоящее время от побега в Чечню»^[52]. Заложников из вайнахских обществ брала и гражданская администрация империи в Грузии - по одному лишь известию о переходе к сопротивлению. 26 мая 1841 года грузино-имеретинский гражданский губернатор доложил Брайко, управляющему гражданской частью в Закавказском крае, что по вести о переходе кистинцев (вайнахского общества на границе с Грузией) на сторону Шамиля (имама, руководителя сопротивления горцев Дагестана и Чечни российскому завоеванию) губернский секретарь Лиммерман предписал уездным заседателям (чиновникам уездного управления) «задержать здесь под благовидным предлогом всех кистин, зимовавших в Тушетии и на Алванском поле» (Тушетия и Алванское поле - горная область и равнина на северо-востоке Грузии)^[52]. Задерживали не участников перехода, а тех, кто пришёл на зимовку; предлог для задержания сам документ называет «благовидным».

29 января 1841 года генерал Головин, командир Отдельного Кавказского корпуса (глава имперских войск и администрации на Кавказе), предписал генералу Граббе, командующему войсками Кавказской линии (цепи имперских укреплений на земле нохчи), организовать убийство Ахверды-Магомы, наиба Шамиля в Малой Чечне (наместника имама, руководителя сопротивления горцев Дагестана и Чечни российскому завоеванию): «можно полагать, что за хорошую плату найдутся люди, которые решатся на истребление Ахверды-Магомы. Нет сомнения, что через уничтожение этого предприимчивого сподвижника Шамиля, мы избавились бы от одного из самых опаснейших его орудий, и успокоение Чечни было бы тогда делом гораздо менее затруднительным»^[52]. Головин выделил бюджет и исполнителя: Граббе предоставлено «право употребить по вашим соображениям до двух тысяч рублей сер. из сумм экстроординарных», а «исполнение дела сего ближе всего возложить на ген.-м. Ольшевского», начальника левого фланга линии^[52]. Смерть Ахверды-Магомы с этим заказом не связана: летом 1843 года он погиб в бою у селения Шатили на границе с Грузией - историки Я. З. Ахмадов и Э. Х. Хасмагомадов пишут: «К удовлетворению российского командования Ахверды-Магома погиб летом 1843 г. в столкновении под хевсурским селением Шатили»^[49]. Участников сопротивления империя предала военным судам с ускоренной расправой. Повеления императора Николая I от 29 декабря 1843 года и 14 февраля 1844 года, переданные войскам 24 мая 1844 года, предписали: «Офицеров из горцев, участвовавших в возмущении, равно кадиев и прочих главных зачинщиков предать военному суду по полевому уголовному уложению... Приговоры суда, по окончательном утверждении мною, безотлагательно приводить в исполнение» (кадий - мусульманский судья)^[52]. Под военно-полевой суд по этой норме шли не солдаты противника, а духовные и общинные лидеры - «кадии и прочие главные зачинщики».

Империя держала тайных агентов внутри администрации имамата Шамиля (имама, руководителя сопротивления горцев Дагестана и Чечни российскому завоеванию). Историк Н. И. Покровский пишет по имперским военным материалам: «Ахверды-Магома сменил начальника караулов между Аргуном и Сунжей, Муллу-Гази, бывшего тайным агентом царского правительства» (Ахверды-Магома - наместник имама в Малой Чечне; Аргун и Сунжа - реки в Чечне)^[53]. Второй агент - старшина зааргунских обществ: генерал Завадовский, временно командовавший войсками Кавказской линии (цепи имперских укреплений на земле нохчи), рапортом генералу Нейдгардту, главе имперских войск на Кавказе, от 24 февраля 1845 года передал донесение с левого фланга о сведениях, полученных «через прибывшего к нему нарочного от за-Аргунского старшины, имеющего вес в народе и находящегося с г.-л. Гаксфортом в тайном сношении»: агент сообщал о созыве Шамилём совещания наибов (наместников имама) в Дарго, резиденции имама^[53]. Перебежчиков империя оформляла в агентов и проводников на условиях сделки. Генерал Лабынцев, начальник Сунженской линии, рапортом Воронцову, наместнику на Кавказе, летом 1846 года описал условия чеченца Топи: «Обещав, если это приведется в исполнение, не только быть лазутчиком в горах и вожаком для войск наших, но, своим примером и убеждением действуя в нашу пользу, склонять других к принесению покорности... я позволил семействам Топи... поселиться между находящимися возле укрепления переселенцами»^[52]. Агент оплачивался не деньгами, а правом семьи жить у укрепления - под контролем той же империи.

Подкуп горской верхушки империя поставила на программную основу. Военный министр Чернышев секретным письмом генералу Головину, командиру Отдельного Кавказского корпуса (главе имперских войск и администрации на Кавказе), от 19 июля 1842 года предложил перенять опыт британской Индии: «Англичане умели утвердить владычество свое в Индии политическими средствами... Не должны ли и мы испытать эту систему?»^[52]. Головин ответным письмом от 28 августа 1842 года составил список кандидатов на перекупку из окружения Шамиля (имама, руководителя сопротивления горцев Дагестана и Чечни российскому завоеванию) и запросил фонд: «Склонением на нашу сторону некоторых из выше упомянутых лиц, много бы ослабил союз мюридства... я полагаю необходимым иметь в распоряжении главного здесь начальства до 15 тыс. червонцев готовой суммы» (червонец - золотая монета империи; мюридство - в имперском лексиконе движение сопротивления горцев)^[52]. 1 февраля 1844 года император Николай I утвердил фонд с превышением запроса: официальным служебным письмом Чернышева генералу Нейдгардту, сменившему Головина во главе имперских войск на Кавказе, «о видах ваших для тайных сношений с горцами» повелено «вместо просимых вами на сей предмет 10 тысяч червонцев ассигновать в ведение ваше 15 тысяч червонцев»^[52]. К Даргинской экспедиции 1845 года (походу имперской армии на резиденцию Шамиля аул Дарго) историки Я. З. Ахмадов и Э. Х. Хасмагомадов фиксируют отдельный фонд: «для подкупа влиятельных лиц из горцев, было выделено 45 тысяч рублей серебром»^[49]. На строящейся Сунженской линии (цепи имперских казачьих станиц и укреплений на реке Сунже) империя покупала лояльность отдельных чеченских старшин. Воронцов, наместник и главнокомандующий на Кавказе, писал в рапорте лета 1846 года о старшине аула Натхой-Кежу: «я обратил особенное мое внимание, чтобы привлечь Алдумова в пользу нашу. За понесенные же им потери и 4 товарищами его... я бы полагал справедливым назначить вознаграждение»^[52].

В начале 1844 года, после поражений имперской армии в 1843 году, генерал Нейдгардт, глава имперских войск на Кавказе, издал воззвание к горцам, переворачивающее картину войны: захватчиком в нём выставлен не имперский генерал, приведший войска, а Шамиль (имам, руководитель сопротивления горцев Дагестана и Чечни российскому завоеванию). Воззвание рисует Шамиля человеком, «который проповедует равенство и истребление всех наследственных властей с единственной целью завладеть наследиями ханов и беков» и который «наполнил ваши аулы ненавистными муртозигатами... обременил вас тяжкими налогами...» (муртазигаты - конные воины постоянного войска имамата)^[53]. Результат воззвания историк Н. И. Покровский описал коротко: «Но вопли не помогали» - воплями он называет сами эти имперские увещевания^[53].

Против религиозного авторитета имамата (государства горцев Дагестана и Чечни во главе с имамом Шамилём, руководителем сопротивления российскому завоеванию) империя выставляла лояльных ей исламских клириков. 13 марта 1845 года Воронцов, наместник и главнокомандующий на Кавказе, докладной запиской императору Николаю I сообщил об отправке в Чечню крымского мусульманского судьи (кадия): «Кади Эскер Сеид Халил Эфенди пришел ко мне и объявил намерение и желание его лично содействовать праведному нашему делу в горах Кавказских увещаниями племен именем самой веры магометанской... я дал ему на расходы... всего 400 руб. сер. и прогоны на четыре лошади до кр. Грозной, отнеся расход сей на экстроординарную сумму»^[52]. Службу империя оплатила и наградой: историки Я. З. Ахмадов и Э. Х. Хасмагомадов пишут - «В 1845 г. в крепость Грозную направлен крымско-татарский кадий Кадиаскер Сеид-Халиль Эфенди, чьи усилия были вскоре отмечены высокой наградой - орденом Святой Анны III степени»^[49].

Трижды за 1842-1845 годы империя бросала на Чечню большие армии. 30 мая 1842 года генерал Граббе, командующий войсками Кавказской линии (цепи имперских укреплений на земле нохчи), повёл десятитысячный отряд из крепости Герзель в Ичкерию (горную юго-восточную Чечню) - к Дарго, резиденции Шамиля (имама, руководителя сопротивления горцев Дагестана и Чечни российскому завоеванию); историк Н. И. Покровский: «В шестидневном бою в густых ичкеринских лесах Граббе потерпел решительное поражение»^[53]; историки Я. З. Ахмадов и Э. Х. Хасмагомадов считают: «Общие потери убитыми, ранеными и пропавшими без вести составили 66 офицеров и свыше 1700 нижних чинов»^[49]. 14 ноября 1843 года император Николай I лично назначил новые силы: «Посылаю тебе на один год 2 дивизии в составе 24 баталионов... даю я тебе такие силы, каких Кавказ и во сне не видел... Ты должен проникнуть в горы, разгромить Шамиля везде, где тебе противостанет, все истреблять, что тебе будет противиться, но щадить все, что покоряться будет без боя» - и добавил о подкупе: «Сори деньги, стараясь ими привлечь на нашу сторону людей, пользующихся влиянием на племена»^[52]. Летом 1845 года Воронцов, наместник и главнокомандующий на Кавказе, по прямому распоряжению Николая I повёл армию на Дарго: Покровский считает отряд в 9500 человек, историки Я. З. Ахмадов и Э. Х. Хасмагомадов - «армию в 21 тысячу солдат и офицеров с 42 артиллерийскими орудиями»^[53][49]. Поход кончился катастрофой: «Из 9500 человек, составлявших отряд Воронцова, выбыло из строя 3510 чел., среди которых было 3 генерала, 28 штаб-офицеров и 158 обер-офицеров»^[53]. Судьбу самого Дарго источники передают по-разному: по Покровскому, войска нашли аул «очищенным и зажженным самими мюридами»; по записи Гаджи-Али, спутника и хрониста Шамиля, русские «после незначительной перестрелки завладели» Дарго, а уходя сожгли около 700 своих палаток; историк Д. А. Хожаев пишет, что селение сожгли сами царские войска^[53][62][41].

В 1841-1846 годах карательные выходы имперских войск против Чечни шли ежегодно. В июне 1841 года генерал Граббе, командующий войсками Кавказской линии (цепи имперских укреплений на земле нохчи), вошёл в Аух (чеченскую область на северо-востоке): историк Н. И. Покровский пишет - «6 июня он занял Ярыксу, 7 - Кишень, который разорялся три дня»^[53]. В конце сентября 1841 года отряды Граббе и подполковника Нестерова прошли верховья реки Ассы - поход, по Покровскому, «сопровождался истреблениями аулов»^[53]; с 15 по 30 октября экспедиция Граббе прошла по Большой и Малой Чечне (равнинным восточной и западной частям Чечни). Цель этих походов Покровский формулирует так: «экспедициями запугать чеченцев»^[53]. Весной 1844 года набеги предписал генерал Нейдгардт, глава имперских войск на Кавказе: собрать войска в крепости Грозной «для производства кратковременных и внезапных набегов в ближайшие аулы Большой Чечни» и действовать «не только для угрожения, но и для наказания непокорных аулов» (предписание начальнику Назрановского отряда от 5 апреля 1844 года)^[52]. Зачистку Малой Чечни (равнинно-предгорной западной части Чечни) в декабре 1846 года вела специально назначенная колонна. Имперский офицер Полторацкий, участник экспедиции, записал приказ от 14 декабря 1846 года: «на завтрашний день... колонна в составе трех батальонов [Егерского князя Воронцова полка], восьми орудий и полка кавалерии под командой полковника Меллер-Закомельского назначалась идти жечь неприятельские аулы»^[63]. Задача «идти жечь» аулы поставлена приказом как рутинное назначение на завтра.

Генерал Нейдгардт, глава имперских войск на Кавказе, предписанием начальнику Назрановского отряда от 5 апреля 1844 года прописал страх целью действий войск: «чтобы одновременным появлением и действиями отрядов с разных сторон, на всем протяжении театров возмущения, распространить страх на все народонаселение, и удерживая чеченцев в домах своих, препятствовать им подать помощь лезгинским племенам» (лезгинские племена - в имперском лексиконе горцы Дагестана)^[52]. Страх населения здесь - не побочный эффект военных действий, а их заявленная цель, поставленная войскам письменным приказом.

В октябрьской экспедиции 1841 года по Чечне войска генерала Граббе, командующего войсками Кавказской линии (цепи имперских укреплений на земле нохчи), запытали пленного до смерти. Историк Н. И. Покровский приводит эпизод по рукописи очевидца - офицера Чайковского «Кавказ в 1841 году»: обезоруженного пленного чеченца, отказавшегося идти, «волокли переход на веревке, привязанной к пушке. Истерзанный волоком по каменистой дороге, он умер на другой день»; второго пленного закололи штыками^[53].

В 1841-1846 годах экспедиции стирали чеченские селения десятками. Ауховское селение Кишень войска генерала Граббе, командующего войсками Кавказской линии (цепи имперских укреплений на земле нохчи), уничтожали три дня: имперский историк Юров записал - «к вечеру селение и его сады не существовали; из груды обгорелых развалин возвышались только две мечети и две сакли... пощаженные по просьбе Дукай-кадия» (сакля - дом горца; кадий - мусульманский судья)^[54]. В походе на реку Ассу в конце сентября 1841 года отряд, по Юрову, «взял с боя и разрушил 8 аулов» - среди них Гапургой-Юрт, Адильгери-Юрт, Ша-Юрт, - а «запасы кукурузы и сена сожжены»^[54]. В октябрьской экспедиции 15-30 октября 1841 года сожжены Пхан-Кичу, Шалажи, Магома-Ирзау, Магома-Юрт, Терга-Юрт, Шуаиб-хутор и аулы у Гойты; 16 октября уничтожен Нурикой-Юрт - Юров называет его «многолюднейший и богатейший чеченский аул»^[54]. В декабре 1846 года войска выжгли Алдинские хутора и аулы Малой Чечни (равнинно-предгорной западной части Чечни). Имперский офицер Полторацкий, участник экспедиции, записал 15 декабря 1846 года: «по приказанию начальника колонны вспыхнули все окружающие нас сакли» (сакля - дом горца)^[63]. Итог зачистки он же подвёл так: «Цель экспедиции в Малой Чечне была достигнута вполне... плоскость Малой Чечни в треугольник между крепостями Грозной, Воздвиженской и Закан-Юртом очищена совершенно от жилищ и лесов»^[63].

Зимой 1845-1846 годов империя перешла от прокладки отдельных просек к уничтожению чеченских лесов - среды жизни и защиты чеченских обществ. Историк Н. И. Покровский приводит имперский обзор капитана Николаи: «С конца 1845 года начались зимние наши походы в Малой Чечне», - и описывает акты: «с 4 по 24 декабря 1845 г. экспедиционный отряд генерала Р. К. Фрейтага рубил большую просеку через Гойтинский лес, один из самых густых в Малой Чечне. Просека соединила реку Гойту с Урус-Мартаном»; «В январе 1846 г., с 18 по 29, рубили уже соединенные отряды Р. К. Фрейтага и П. П. Нестерова. На этот раз объектом истребления был Гехинский лес, а просека установила сообщение между реками Гехинкой и Валериком»^[53]. Историки Я. З. Ахмадов и Э. Х. Хасмагомадов фиксируют эскалацию: «с начала 1846 г. войска перешли от прокладывания отдельных просек к буквальному истреблению дремучих чеченских лесов»^[49]. Цель сформулировал Воронцов, наместник на Кавказе: разрушить влияние Шамиля (имама, руководителя сопротивления горцев Дагестана и Чечни российскому завоеванию) и «оторвать от него чеченцев», без которых он ничего не будет значить^[53].

В 1841-1846 годах империя застроила чеченские равнины цепью укреплений. Историк Н. И. Покровский пишет о 1841 годе: «летом и осенью русское командование лихорадочно укрепляет Сунженскую линию: в июле - августе строят укрепление Закан Юрт, а в августе - октябре - укрепление Казах Кичу»^[53]; историки Я. З. Ахмадов и Э. Х. Хасмагомадов фиксируют функцию: «Строительство двух новых укреплений - Казахкичу и Закан-Юртовского, позволило полностью исключить передвижение крупных чеченских отрядов за Сунжу и еще больше изолировало Притеречье от остальной Чечни»^[49]. В 1844 году - «строительство Воздвиженского укрепления осенью 1844 г. на месте разрушенного аула Чахкери (Чахкар-Атаги), у начала Аргунского ущелья»^[49]; Покровский называет назначение: «Воздвиженское должно было теперь стать базой для частых набегов на чеченские аулы, для зимних рубок леса в плоскостной Чечне»^[53]. В 1846 году на реке Фортанге построен форт Ачхой. Функцию Ачхоя имперский рапорт назвал так: «Устройство укрепления на Фортанге, почти в сердце Малой Чечни, среди равнин-житниц, не может не иметь влияния на покорение ее»^[52]. Вторжение в Аух (чеченскую область на северо-востоке) в июне 1841 года войска генерала Граббе, командующего войсками Кавказской линии (цепи имперских укреплений на земле нохчи), закрепили укреплением на захваченной земле: 16-17 июня построено временное укрепление в Акташ-Аухе. Укрепление простояло одно лето: историк Н. И. Покровский пишет - «21 сентября укрепление было срыто, отряд отошел»^[53]. У этого укрепления империя собирала «верные» ей ауховские семьи перед переселением под власть кумыкских владетелей.

После бегства жителей двенадцати надтеречных деревень (чеченских селений левого берега Терека) к восставшим в июне 1840 года империя отдала их имущество казакам. «Доклад канцелярии по управлению мирными горцами», составленный не ранее июля 1841 года, перечисляет деревни - Старый Наур, Новый Наур, Эмингуловская, Мурдарова, Боян-Юрт, Качерман-Юрт, Нагай Мирза-Юрт, Мижи-Юрт, Кожахи, Калаузова, Мамакай-Юрт и Гунешки - и фиксирует режим: «оставшийся у них на корне хлеб разрешено было линейным казакам... собрать в свою пользу, оставшиеся в местах дома разобрать и перевезти в станицы» (линейные казаки - казачьи войска имперской пограничной линии)^[52]. Тот же доклад фиксирует раздел добычи: 800 баранов, отбитых подполковником Бековичем-Черкасским (из кабардинского владетельного рода, на российской службе) при преследовании бежавших жителей Мижи-Юрта и Кожахов, «приказано было раздать в виде вознаграждения тем жителям означенных двух деревень, кои остались нам преданными»^[52]. Отнятую у изгнанных землю империя передала казачьему войску. Историки Я. З. Ахмадов и Э. Х. Хасмагомадов фиксируют: «казакам были отданы в Малой Чечне «коренные» земли жителей Карабулака и Галашек» (Малая Чечня - равнинно-предгорная западная часть Чечни; Галашки - вайнахское общество в долине Ассы)^[49]. Слово «коренные» - из самих имперских бумаг: отдавалась не пустошь, а земля, на которой люди жили поколениями.

После разорения Ауха (чеченской области на северо-востоке) летом 1841 года империя переселила лояльные ей ауховские семьи с их земли. Имперский историк Юров записал: «К 21-му июня в сс. Акташ и Юрт-Аух собралось 180 семейств; в залог покорности они доставили аманатами почетнейших лиц и отправили свои стада на пастьбу в Салатау» (аманат - человек, которого империя забирала из общины как заложника)^[54]. При отходе войск в сентябре семьи увели с родной земли: историк Н. И. Покровский - «верные царизму ауховцы поселены в кумыкских аулах, где они быстро попали под тяжелую руку кумыкских князей»^[53]. Давление на семьи было двусторонним: по Юрову, перешедшим к империи ауховцам грозила расправа имамата, «им оставалось одно - крепко держаться за русских»^[54] - выбор между двумя угрозами кончился потерей дома и подчинением чужим владетелям. Создание Сунженской линии шло через изгнание живших на ней людей. Историки Я. З. Ахмадов и Э. Х. Хасмагомадов пишут: после решения о создании линии казачьих станиц «началось планомерное изгнание чеченцев. В конечном итоге самое крупное общество Малой Чечни - Карабулак - полностью лишилось своих земель» (карабулаки - вайнахское общество между Чечнёй и Ингушетией)^[49]. Зачистка декабря 1846 года выдавливала жителей с равнины физически: имперский офицер Полторацкий, участник экспедиции, записал - «местность кругом Алдинских хуторов все пустела: аулы сжигались, и их обитатели оттеснялись дальше в леса»^[63].

Бежавших к восставшим надтеречных чеченцев (жителей левого берега Терека) империя навсегда лишила права вернуться домой. «Доклад канцелярии по управлению мирными горцами» (не ранее июля 1841 года) фиксирует распоряжение: «бежавшим чеченцам объявить, что они навсегда лишились права селиться на местах до побега ими занимаемых»^[52]; подполковнику Бековичу-Черкасскому (из кабардинского владетельного рода, на российской службе, приставленному к надтеречным аулам) «предписано было возвращающихся из бегов чеченцев без разрешения не принимать»^[52]. Дома двенадцати деревень к этому времени были разобраны и вывезены в казачьи станицы - возвращаться было некуда и запрещено. Программа завоевания Чечни, утверждённая императором Николаем I в 1843 году, прописала, где и как чеченцам разрешено жить. Военный министр Чернышев докладом императору от 16 ноября 1843 года зафиксировал волю Николая I: разрешить чеченцам обратное поселение на правом берегу Сунжи близ имперских укреплений «не иначе как большими аулами, для приспособления их к обороне несколько самостоятельно и удобнейшего удержания жителей в повиновении, имея при том в виду впоследствии времени, обратить их в казачее сословие. Левый же берег Сунжи и пространство до Терека назначены для водворения казачьих станиц и снабжения их землею»^[52]. Норма закрепила двойное отчуждение: жить у своих рек чеченцам позволялось только большими аулами под пушками укреплений, а левобережье Сунжи до Терека отписывалось казакам. Уцелевших жителей Малой Чечни империя сселяла на равнину под пушки возводимых укреплений. Воронцов, наместник и главнокомандующий на Кавказе, рапортом лета 1846 года фиксировал ход и заминку политики: «Переселение жителей Малой Чечни на равнину близ возводимого укрепления еще не имеет надлежащего успеха»^[52]. У форта Ачхой к августу 1846 года уже жили переселенцы - именно между ними разрешено было поселиться семьям чеченца Топи, обещавшего служить империи тайным разведчиком в горах и проводником для войск^[52]. Выбор места жизни заменён назначением: жить - у укрепления, на виду гарнизона.

На место изгнанных чеченцев и карабулаков (вайнахского общества между Чечнёй и Ингушетией) империя селила казаков - станицами на месте аулов. Историки Я. З. Ахмадов и Э. Х. Хасмагомадов перечисляют: «в 1845 г. на месте чеченского (карабулакского) аула Обарг-Юрт была учреждена станица Троицкая, в том же году на месте чеченского аула Дибир-Юрт появляется станица Сунженская (Слепцовская)»; «На месте аула Энахишка (общество Карабулак)... основана станица Михайловская (современная Серноводская)»^[49]. Они же фиксируют: «В 1845-46 гг. была образована Сунженская военная линия, а в построенных на землях карабулаков станицах поселены казаки 1-го Сунженского полка»^[49]. Механику замещения ретроспективно сформулировал полковник Де-Саже (1854), которого цитируют те же историки: «Каждый наступательный шаг отрезывал горцам безвозвратно кусок их родной земли. Так покорены Малая Чечня и Галашки. На всех этих местах поселены казаки, устроены укрепления с штаб-квартирами полков...»^[49].

В чеченские селения империя ставила войска на постой. «Журнал военных происшествий на левом фланге Кавказской линии» за 23 мая - 6 июня 1846 года фиксирует: после бегства большинства жителей аула Акбулат-Юрт на Тереке «для охранения оставшихся жителей Акбулат-Юрта и чтобы пользоваться прямым сообщением с Кумыкской плоскостью через этот аул, ген.-м. Козловский расположил там одну роту пехоты при одном орудии и устроил там пост из 25 конных кумык» (кумыки - соседний тюркский народ, из которого империя набирала конную стражу)^[52]. Гарнизон в ауле - это надзор изнутри: жизнь селения шла под ежедневным присмотром роты с орудием.

С прорубленных просек и новых укреплений имперские отряды налетали на чеченские аулы, грабя и сжигая их. Историк Н. И. Покровский описывает практику 1846 года: «русские войска систематически вырубают леса для проведения широких стратегических дорог... и царские отряды время от времени налетают на аулы, грабят и жгут их»^[53]. Грабёж здесь - не эксцесс, а регулярный режим действий войск с линии.

Против Чечни империя мобилизовала другие завоёванные ею народы Кавказа. В составе армии Воронцова, наместника на Кавказе, в Даргинском походе 1845 года историки Я. З. Ахмадов и Э. Х. Хасмагомадов считают «1 тысячу человек грузинской милиции, 16 сотен казаков и горской милиции (кабардинской и осетинской)» (милиция - вооружённые отряды горцев и грузин на службе империи)^[49]. Колонизированные народы империя ставила в строй против соседей - чтобы кавказцы воевали с кавказцами за имперское завоевание.

Российская империя отняла у чеченцев нефтяные колодцы у крепости Грозной и 16 февраля 1845 года закрепила изъятие законом: параграф 154 «Положения о Кавказском линейном войске», утверждённого императором Николаем I, гласил: «в знак особого благоволения…в пользу войска предоставляется всемилостивейше пожалованный ему доход от нефтяных источников близ крепости Грозной»^[64]. До изъятия нефть кормила самих чеченцев - историк З. Х. Ибрагимова пишет по документам: в 1788 году чеченский владетель Казбулат «торговал и имел определённый доход с нефтяных колодцев, расположенных в его владениях»; моздокские казаки в прошении 1811 года вспоминали, как нефть «привозилась на продажу... и продавалась вольною ценою»; «Позднее, нефть была изъята у чеченцев и стала собственностью Кавказского линейного полка, который сдавал её в откуп»^[64]. За 57 лет откупной системы, с 1833 по 1890 год, войско получило 152 500 рублей серебром чистого дохода^[64][49].

Российская империя приказами по Терской области от 15 августа 1890 года и марта 1897 года запретила чеченским сельским обществам «входить ни в какие соглашения с горнопромышленниками» без разрешения правительства - «Виновных, в лице сельских должностных лиц привлекали к ответственности и в судах возбуждали иски по уничтожению заключённых договоров»^[64]. Основание запрета формулирует историк З. Х. Ибрагимова: «Аульные общества были лишены права сдавать в аренду нефтеносные участки - земля им предоставлялась не на правах собственности, а только в пользование с правом поверхностной разработки, недра её считались достоянием казны»^[64]. Когда министерство земледелия утвердило правила, позволявшие крестьянским общинам самим сдавать землю под разработку недр, начальник Терской области генерал Каханов в 1894 году «категорически возражал против распространения на чеченские земли» этих правил - и требовал, чтобы даже при признании прав общин приговор о сдаче земли утверждался начальником участка, а треть доходов шла «в уплату подымной подати надлежащих обществ»^[49]. Для казаков действовала обратная норма: с 1891 года при отходе недр в казну станицам полагалась замена земли или вознаграждение - «У чеченских обществ запасных земельных наделов государством предусмотрено не было. Тем более речь не шла о материальном поощрении»^[64].

Терское казачье войско Российской империи сдавало отнятые чеченские земли в аренду нефтяным компаниям и жило рентой с чужих недр: в 1899 году на войсковых землях добыто около 21,9 миллиона пудов нефти из 26,22 миллиона общей добычи, и только за этот год компании выплатили войску 631,8 тысячи рублей^[49]. Историки Я. З. Ахмадов и Э. Х. Хасмагомадов пишут: крупнейшим собственником нефтеносных участков оказалось именно войско, само разработку оно не вело, а обычные условия аренды составляли 150 рублей в год за десятину (десятина - чуть больше гектара) плюс «от 2 до 6 копеек с каждого пуда добытой нефти»^[49]. Историк З. Х. Ибрагимова фиксирует динамику: войсковые капиталы с 1877 по 1900 год выросли с 400 тысяч до 3 миллионов рублей - «Это было результатом получения доходов с нефтеносных земель»^[64]. Масштаб задал сам промысел: 27 августа 1895 года скважина №7 Ахвердова дала «фонтан невероятной силы, дававший до 1 млн пудов в сутки... Гул и запах нефти были слышны за 15 верст от месторождения»^[65].

Уничтожение первой политической организации украинской интеллигенции по доносу студента Петрова в тайную полицию: «В марте 1847 общество было разгромлено жандармами. Полиции удалось выявить 12 членов законспирированной организации»^[17].

Аресты, допросы – жандармы «прибегали к грубому давлению» и «применяли изощрённые методы психологической обработки»^[17] и расправа над лидерами: приговоры оформил доклад шефа жандармов Орлова императору от 26 мая 1847 года с резолюцией Николая I «Исполнить»^[66]. Шевченко был отдан в солдаты «с учреждением над поэтом «строжайшего надзора с запрещением писать и рисовать»»^[67][66]. Грушевский: братство «было захвачено среди самого ещё своего создания» по доносу студента; «Тяжелейшая кара пала на Шевченко: его отдали в солдаты и выслали в закаспийскую пустыню, запретив писать и рисовать», а «на украинскую мысль, на украинское слово пошли гонения и запреты, прежде не бывалые… сами такие слова как Украина, Малороссия, Гетманщина считались преступными»^[23]. Соучредитель братства Николай Гулак «был заключён в Шлиссельбургскую крепость (1847—50), затем сослан в Пермь под строгий надзор полиции (1850—59)»^[68].

Удары по Малой Чечне (равнинно-предгорной западной части Чечни) 1847-1851 годов сопровождались истреблением безоружных жителей, задокументированным самими исполнителями. 6 марта 1847 года отряд, ведомый подкупленным проводником, на рассвете ворвался в спящий хутор наиба Дубы (наместника имама Шамиля, руководителя сопротивления горцев российскому завоеванию); имперский офицер Полторацкий, участник штурма, записал: «большинство, застигнутое врасплох полунагими, стар и млад, женщины, дети и грудные младенцы, утонули в своей крови от остро наточенных штыков, никого не помиловавших, не пощадивших»^[63]. 15 июня 1851 года в ущелье реки Гехи, по историку Н. И. Покровскому, отряд генерала Слепцова «истребил ряд хуторов и аулов. Не успевшие уйти жители были вырезаны»^[53]; собственный рапорт Слепцова от 20 июня 1851 года формулирует мягче - «рѣшившіеся защищаться были убиты, или весьма немногіе пощажены и взяты въ плѣнъ»^[69]. 15 сентября 1851 года у переправы через реку Сунжу резню сдающихся признал сам командир. Барятинский, командовавший на левом фланге Кавказской линии (цепи имперских укреплений на земле нохчи), рапортом генералу Завадовскому от 18 сентября 1851 года описал, как чеченцы, признавшие власть империи («мирные»), и казаки рубили бегущих: «Мирные Чеченцы и козаки наши, преслѣдуя ихъ по узкимъ тропинкамъ, рубили безпощадно. Никто не думалъ защищаться... Я самъ и офицеры мои старались удерживать убійства, но это почти было невозможно»; убитых он считает «болѣе 200 тѣлъ»^[69]. 16 ноября 1851 года генерал Козловский рапортом от 21 ноября 1851 года отчитался об истреблении аула Дахин-Ирзау: «я рѣшился истребить этотъ аулъ, что и исполнено мною, на разсвѣтѣ 16-го ноября, съ полнымъ успѣхомъ» - убитых более 40, раненых более 100^[69].

Резня как средство устрашения была осознанной практикой периода - и империя награждала за неё. Историк Н. И. Покровский пишет об ударе по хутору наиба Дубы (наместника имама Шамиля, руководителя сопротивления горцев российскому завоеванию): «русское командование не отказывалось и от отдельных коротких ударов с целью устрашения чеченцев. Объектом одного из таких ударов избран был хутор наиба Дубы... Произошла форменная резня»^[53]. За эту резню империя раздала награды: имперский офицер Полторацкий, участник резни, приводит приказ - «за отличное мужество и храбрость, оказанные в деле при истреблении аула Дубы, производятся такие-то, и из прапорщиков в подпоручики - Полторацкий», а Воронцов, наместник на Кавказе, прислал отряду «128 знаков отличия военного ордена» для солдат^[63]. Награждение за «дело при истреблении аула» - официальное признание резни образцовой службой.

Империя прорубала и расширяла просеки в лесах Малой Чечни (равнинно-предгорной западной части Чечни). Историк Н. И. Покровский пишет о 1848 годе: «В январе - феврале Р. К. Фрейтаг очищал и расширял Гойтинскую и Гехинскую просеки»^[53]. Воронцов, наместник и главнокомандующий на Кавказе, доложил назначение просек военному министру Чернышеву служебным письмом (отношением) от 25 октября 1847 года: «Эти просеки, в связи с прорубленными зимой с 1845 года на 1846 год, дают возможность с нескольких сторон проникать в Чечню и наказывать враждебные аулы; стесненные в средствах жизни, видя постоянные свои неудачи, чеченцы колеблются и в большом числе семейств уже переселяются в наши пределы»^[52]. Император Николай I наложил на донесение резолюцию «Согласен» (6 ноября 1847 года; с одной организационной оговоркой - о невозможности формирования новых линейных батальонов)^[52].

Зимой 1847-1848 годов империя поставила крепости, запиравшие Малую Чечню (равнинно-предгорную западную часть Чечни). Имперский офицер Полторацкий, участник зимней экспедиции 1847-1848 годов, записал: «Устройством передовой Сунженской линии, от Грозной до Владикавказа, мы очень стеснили Малую Чечню, но постройкой теперь крепостей на Мартане, Валерике и Ассе мы окончательно приводили в исполнение ее смертный приговор»^[63]. Историк Н. И. Покровский фиксирует продолжение в 1848 году: «в начале августа заложено было укрепление Урус-Мартан»^[53]. Станицы селили казаков на местах сожжённых аулов, крепости держали на той же земле войска.

Империя уничтожала аулы и хутора Малой Чечни (равнинно-предгорной западной части Чечни) удар за ударом. В ноябре-декабре 1847 года уничтожены Голен-Гойта и аул наиба Саиб-дулы (наместника имама Шамиля, руководителя сопротивления горцев российскому завоеванию): имперский офицер Полторацкий, участник зимней экспедиции 1847-1848 годов, записал о сожжённых домах горцев (саклях) - «обгоревшие остовы сакель и на земле почерневшие густые лужи крови и всюду разбросанные людские трупы напоминали о так недавно существовавшем богатом ауле Голен-Гойте», а об ауле Саиб-дулы: колонна «приступом взяла аул, все в нем истребила и сожгла до основания»^[63]. В ночь на 17 февраля 1850 года по предписанию главнокомандующего на Кавказе, переданному журналом военных происшествий генерала Ильинского, - «истребить тамъ жилища вреднаго и упорнаго въ непокорности населенія» - отряд полковника Слепцова сжёг хутора Музуроева, Нехлоева и аул Ясан-юрт: «Не многіе изъ жителей успѣли спастись... Окончивъ истребленіе хуторовъ и аула въ два часа времени, полк. Слѣпцовъ началъ отступленіе»^[69]. 15 июня 1851 года истреблён «ряд хуторов и аулов» Гехинского ущелья^[53], а 16 ноября 1851 года - аул Дахин-Ирзау: рапорт генерала Козловского отмечает «обращеніе въ пепелъ аула Дахин-ирзау съ огромными запасами хлѣба и сѣна»^[69].

Короткие внезапные удары были рабочим режимом войск в Малой Чечне (равнинно-предгорной западной части Чечни) 1847-1851 годов. Отряд на хутор наиба Дубы (наместника имама Шамиля, руководителя сопротивления горцев российскому завоеванию) выступил «5-го марта, в 10 часов ночи» и ударил на рассвете^[63]; налёт 17 февраля 1850 года занял «два часа времени»^[69]; в июне, сентябре и ноябре 1851 года по аулам били отряды генералов Слепцова, Барятинского и Козловского^[69][53]. Рамку практики дал историк Н. И. Покровский: «отдельные короткие удары с целью устрашения чеченцев»^[53].

Население горных ущелий Малой Чечни (равнинно-предгорной западной части Чечни) империя сселяла к своим укреплениям. Генерал Слепцов рапортом генералу Ильинскому от 4 октября 1850 года отчитался: «В два дня, с 30-го сентября по 2-е октября, аулы Галгаевскій, Эйшкалойскій, Начхойскій и Терлоева, разсѣянные хуторами, опустѣли. Болѣе 150-ти семействъ населили пространство около Закан-юрта и Казах-кичу» - у имперских укреплений^[69]. Рапорт оформляет переселение как просьбу старшин; механизм принуждения тот же рапорт называет прямо - стеснение будущими имперскими поселениями в долине и пример уже переселившихся соотечественников.

Выдавливание чеченцев с гор строилось на лишении средств жизни - и империя писала об этом открыто. Воронцов, наместник и главнокомандующий на Кавказе, доложил военному министру Чернышеву служебным письмом (отношением) от 25 октября 1847 года: «стесненные в средствах жизни, видя постоянные свои неудачи, чеченцы колеблются и в большом числе семейств уже переселяются в наши пределы»^[52]. Генерал Слепцов рапортом от 4 октября 1850 года строил на этом расчёт на будущее: горные общества, «стѣсненные будущими нашими поселеніями на долинѣ, ... неизбѣжно послѣдуютъ примѣру своихъ соотечественниковъ» - то есть тоже сойдут к укреплениям^[69].

Земля выселенных обществ Малой Чечни (равнинно-предгорной западной части Чечни) уходила империи. Генерал Слепцов рапортом генералу Ильинскому от 4 октября 1850 года подвёл итог сселения горных аулов: «богатыя земли между Сунжею и Русскою дорогою достались въ безотчетное владѣніе правительства, такъ что вся плоскость Малой Чечни нынѣ совершенно очищена отъ враждебнаго населенія»^[69]. «Безотчетное владение» - формула самого рапорта: земля взята без какого-либо оформления прав прежних владельцев.

Колонизация Сунженской линии (цепи казачьих станиц по реке Сунже) оставила чеченскому народу малую часть его собственной земли. Историки Я. З. Ахмадов и Э. Х. Хасмагомадов подводят итог: «после создания Сунженской казачьей линии и других многочисленных военных укреплений, большая часть населения страны оказалась согнанной на пространстве протяженностью примерно 70 верст с запада на восток и 40 верст с юга на север» (верста - чуть больше километра); на душу приходилось меньше 2 десятин земли (десятина - чуть больше гектара) при норме выживания в 5^[49]. Ещё раньше империя взялась за сам порядок расселения: «еще в 40-е гг. XIX в. российские власти стремились ликвидировать многочисленные хутора на территории плоскостной Чечни, вынуждая их жителей переселяться в крупные селения с целью облегчить сбор налогов и податей и обеспечить должный полицейский контроль над населением»^[49].

В 1847-1851 годах казачьи станицы вставали поимённо на местах аулов чеченцев и карабулаков (вайнахского общества между Чечнёй и Ингушетией). Историки Я. З. Ахмадов и Э. Х. Хасмагомадов дают ряд: «В 1847 г. на месте аула Гажарийн-Юрт сооружена станица Нестеровская. В 1847 г. на месте аула Эха-Борзе - воздвигнута станица Ассиновская... селение Мохьмад-Юрт - станица Магомед-Юртовская (1847 г.), современная Вознесеновская; селение Элдархан-Юрт - станица Карабулакская (1851 г.); селение Семашки - станица Самашкинская (1851 г.); селение Заки-Юрт - станица Закан-Юртовская, позднее Романовская (1851 г.); селение Алхан-Кала - станица Алхан-Юртовская, позднее Ермоловская (1851 г.)»^[49]; о сожжённом Ах-Борзе они пишут прямо: «сожженное селение карабулаков Ах-Борзе в 1847 г. сменяется станицей Ассиновской»^[49]. Продолжение колонизации империя планировала письменно: Воронцов, наместник на Кавказе, официальным служебным письмом (отношением) военному министру Чернышеву от 25 октября 1847 года рассчитывал, что после вырубки лесов и «удаления оттуда враждебных чеченских аулов» «в 1849 году можно будет положить начало поселению 2-го Сунженского полка»^[52]. Кем замещали, видно из переселенческих дел империи. В 1847 году на Сунжу двинули семьи из Войска Донского - по спискам переселенческого дела, первый эшелон выступил 23 мая 1847 года и заселял только что построенные станицы Магомет-Юртовскую и Ассинскую; итог списков - 219 душ мужского и 221 женского пола^[70]. В 1850 году в станицы полка, включая Ассинскую и Магомет-Юртовскую, империя водворила семьи женатых солдат регулярных полков, в том числе «принадлежавших помещичьему владению» - бывших крепостных^[70]. Первые семьи переселенцев жили, по имперскому очерку, «в балаганах, крытых соломой, или в землянках»^[71].

Переселённых к укреплениям держали заложниками. Генерал Слепцов рапортом от 4 октября 1850 года доложил, что содержит в казачьей станице Сунженской, поставленной на месте чеченского аула Дибир-Юрт, заложников (аманатов) - людей, которых империя забирала из семей переселённых, чтобы держать общины в повиновении под угрозой расправы над взятыми: «Аманатовъ же, взятыхъ мною въ удостовѣреніе безусловной покорности переселившихся, я содержу въ ст. Сунженской»^[69]. Заложник обеспечивал и резню хутора наиба Дубы (наместника имама Шамиля, руководителя сопротивления горцев российскому завоеванию) 6 марта 1847 года: имперский офицер Полторацкий записал о двух подкупленных племянниках наиба - «в то время, как один из двух был, как аманат (заложник), арестован на гауптвахте в Воздвиженском, другой... вел неприятельский отряд в родное гнездо свое»^[63].

Резню хутора наиба Дубы (наместника имама Шамиля, руководителя сопротивления горцев российскому завоеванию) 6 марта 1847 года подготовил точечный подкуп внутри семьи наиба. Имперский офицер Полторацкий, участник штурма, записал о проводнике отряда: «Это был родной племянник наиба Дубы, подкупленный вместе с братом своим за хороший куш из кармана Меллера» - командовавшего отрядом Меллер-Закомельского^[63]. Куплены были оба брата: один вёл войска на родной хутор, второй сидел заложником в Воздвиженском - гарантией, что проводник не передумает.

Каждый удар по аулам Малой Чечни (равнинно-предгорной западной части Чечни) кончался уводом людей. Из резни хутора наиба Дубы (наместника имама Шамиля, руководителя сопротивления горцев российскому завоеванию) 6 марта 1847 года отряд, по записи имперского офицера Полторацкого, «приволок за собою 9 человек пленных: трех беззубых стариков и шесть женщин»^[63]. В налёте 17 февраля 1850 года взято «плѣнными 54 души обоего пола»^[69]; у переправы через реку Сунжу 15 сентября 1851 года - 38 пленных^[69]; при истреблении Дахин-Ирзау 16 ноября 1851 года «захвачено въ плѣнъ 24 души»^[69]. Счёт «душами обоего пола» в рапортах - счёт уведённых гражданских, не бойцов.

Торговлю с чеченцами империя вела через контролируемые каналы. Число казённых меновых дворов (пунктов обмена товарами под надзором чиновников) во второй половине 1840-х годов «было увеличено до 11»^[49]. В 1850 году империя расширила торговлю - под тем же контролем: историк Н. И. Покровский пишет - «В 1850 г. главнокомандующий, желая сблизить непокорных горцев с русскими, разрешил открыть около крепости Грозной ярмарку... После размена аманатов 15 мая заключено было перемирие на три дня... С нашей стороны недозволена была продажа оружия и железа» (аманат - заложник, которого империя забирала из общины как гарантию её подчинения)^[53]; историки Я. З. Ахмадов и Э. Х. Хасмагомадов пишут о «первой Грозненской торговой ярмарке», на которую горцы привезли «разных товаров на 500-х арбах» (арба - двухколёсная повозка)^[49]. Ярмарка открывалась обменом заложниками; продажу оружия и железа империя не разрешала.

Период 1852-1856 годов прошёл сериями карательных выходов по Большой Чечне (равнинной восточной части Чечни) и её окраинам. 4 января 1852 года в крепости Воздвиженской собрался отряд Барятинского, командовавшего на левом фланге Кавказской линии (цепи имперских укреплений на земле нохчи): имперский историк Волконский, участник похода, считает «свыше десяти тысяч штыков, около полторы тысячи кавалерии, 24 орудия», а задачу передаёт так - «разбить неприятельские скопища, уничтожить все средства продовольствия жителей и неприятеля, и потом действовать сообразно с обстоятельствами»^[72]. Восточнее выходы шли до 1856 года: генерал Бакланов записал в мемуарах о «сильном бою при истреблении аулов Денги-Юрт и Али-Юрт» 25 февраля 1853 года^[73]. Наградную механику походов разоблачил изнутри имперский офицер Полторацкий: солдаты Кабардинского полка заняли оставленные чеченцами окопы на Мичике без потерь, и их «направили в тот же день брать аулы Гурдалой и Аса-Юрт, где им удалось потерять несколько убитых и раненых, что было необходимо, так как штурм окопов обошелся им без единой царапины»^[63] - аулы атаковали ради потерь для наградного представления.

В погроме Чечни 1852 года жертвы среди жителей шли на сотни. 18 января 1852 года на реке Гойте действовал отряд Барятинского, командовавшего на левом фланге Кавказской линии (цепи имперских укреплений на земле нохчи): имперский историк Волконский, участник похода, подвёл итог дня - «мы в этот день... уничтожили до двух тысяч дворов»; счёт по людям он записал так: «Пленных захвачено всего лишь десять человек - и тех едва успели вырвать силою из-под кинжалов казаков. Независимо от горцев, павших собственно в битве, число жертв, погибших в аулах на Гойте, простирается до двухсот человек»^[72]. О набеге на аул Гурдали 11 августа 1852 года источники расходятся: историк Н. И. Покровский передаёт рапорт Барятинского от 21 августа 1852 года - «вырезал все его население, кроме 52 человек, взятых в плен»^[53]; Волконский же, описавший тот же день, утверждает, что аул не пал, отряд отступил с тяжёлыми потерями, и сожалеет: «Если бы мы действительно разорили, сожгли Гурдали, перебили бы все его население... дело вышло бы и существеннее, и полезнее»^[72] - рапорт Барятинского и рассказ Волконского описывают один и тот же день взаимоисключающим образом. Истребление людей было и заявленным планом: Воронцов, наместник и главнокомандующий на Кавказе, письмом императору от 1-20 марта 1854 года сформулировал задачу минувшей зимы - «окончательное покореніе и истребленіе остающихся немирныхъ по окрестностямъ на плоскости»^[69] («немирные» - в имперском лексиконе не подчинившиеся империи).

Аулы Большой Чечни (равнинной восточной части Чечни) выжигались весь период. 6 января 1852 года сожжены Автуры - имперский историк Волконский, участник погрома, записал: «Аул Автуры имел в то время до девятисот дворов и принадлежал к числу богатейших аулов», а об отступлении отряда: «все аулы и хутора, которые были на пути нашего отступления, запылали подобно своей метрополии»^[72]. 27 марта 1852 года при штурме аула наиба Талгика (наиб - наместник имама Шамиля) «самый аул был обращен в груду пепла и развалин»^[72]. В декабре 1852 года главнокомандующий на Кавказе приказал уничтожить Хан-Калу Барятинскому, командовавшему на левом фланге Кавказской линии (цепи имперских укреплений на земле нохчи), - Волконский передаёт приказ: «главнокомандующий настоятельно приказал князю Барятинскому взять этот аул и снести его с лица земли», а исполнение: «Аул, в числе девяносто пяти домов, был предан пламени, и к вечеру того же дня от него не осталось ни одного здорового камня»^[72]. Итог 1853 года подвёл Воронцов, наместник и главнокомандующий на Кавказе: письмом императору от 1-20 марта 1854 года он доложил, что Барятинский «завладѣлъ Мичикомъ, сдѣлалъ огромной ширины просѣку черезъ Качкалыковскій хребетъ до равнинъ Большой Чечни и истребилъ большую часть деревень, которыя оставались еще непокорными по Мичику и другимъ рѣчкамъ по направленію къ Умахан юрту»^[69]. В январе 1854 года разорены аулы по рекам Джалке и Хаби-Шовдану - хроника имперских «выдающихся событий» считает переселение «418 сем. Чеченцевъ»^[74].

Голод был спланированной целью политики 1852-1857 годов - империя писала об этом в приказах и отчётах. 29 июля 1852 года у аула Белгатой колонна, по записи имперского историка Волконского, «найдя там такие же запасы сена, как и накануне, истребила их до последнего стебелька»^[72]. Барятинский, командовавший на левом фланге Кавказской линии (цепи имперских укреплений на земле нохчи), письмом Воронцову, наместнику на Кавказе, от 16 августа 1852 года считал эффект для дагестанской конницы имама Шамиля, руководителя сопротивления горцев Дагестана и Чечни российскому завоеванию: «в предстоящую зимнюю экспедицию Шамиль почти не может иметь в Чечне тавлинской кавалерии, потому что нечем ее будет продовольствовать»^[53]. Доктрину закрепил Воронцов отношением военному министру Чернышеву от 28 августа 1852 года: лишённые посевов и сена чеченцы «должны - или переселиться въ наши предѣлы, или уйти въ самую глубь горъ»^[69]. Генерал Ольшевский подвёл итог практике в записках: «Уничтожение хлебных посевов... заставляло чеченцев скорее других мер покоряться нам, переселяясь в наши пределы»^[53]. Результат зафиксировали историки Я. З. Ахмадов и Э. Х. Хасмагомадов: «в 1856-1857 гг. в Чечне наступил голод, которого чеченцы почти никогда не знали»^[49].

Голодную стратегию дополняла блокада торговли. Воронцов, наместник и главнокомандующий на Кавказе, письмом Барятинскому, командовавшему на левом фланге Кавказской линии (цепи имперских укреплений на земле нохчи), от 21 марта 1852 года вместе с угрозой «мы им не позволим ни сеять, ни косить» предписывал стеснить продажу соли тем, кто не подчинился империи; письмо приводит историк Н. И. Покровский^[53]. Историки Я. З. Ахмадов и Э. Х. Хасмагомадов передают по хронике дагестанского автора Геничутлинского блокаду соли, железа и бязи (хлопчатой ткани)^[49]. В годы Крымской войны империя блокаду не ослабила: те же историки пишут - «До 200 тысяч солдат и офицеров уверенно блокируют районы действия горцев на Северном Кавказе - даже тяжелые поражения в Крыму не заставили российское командование ослабить эту блокаду»^[49].

Империя вырубила Качкалыковский лес, защиту восточной Чечни, за полтора месяца. Генерал Бакланов, исполнитель, записал в мемуарах: «5-го января 1852 г. я сосредоточил... три баталиона пехоты... приступил к рубке леса; в течение месяца дошёл до Мичука... очистив к 16-му февралю 1852 г. лес от берега на 100, а по реке на 300 сажен» (сажень - чуть больше двух метров)^[73]. Итог записал имперский историк Волконский: «вековой, дремучий лес, служившей горцам главною защитою и обороною, пал навсегда, и качкалыковский хребет обнажился»^[72]. Расчёт изложил письменно Воронцов, наместник и главнокомандующий на Кавказе, - письмом императору от 1-20 марта 1854 года, сдавая дела перед отпуском. Рубку он описал как многолетнюю систему: «Это важное дѣло, хорошо начатое ген. Фрейтагомъ и потомъ сильно подвинутое ежегодными экспедиціями для рубки лѣсовъ ген.-ми Нестеровымъ, Козловскимъ и кн. Барятинскимъ»^[69], а итог считал так: вытесненные с равнины в Чёрные горы чеченцы не смогут там прокормиться и «въ скоромъ времени должны къ намъ перейти, или объявить покорность на мѣстахъ; тогда слабое населеніе Ичкеринцевъ одно не будетъ въ состояніи держаться»^[69].

Сожжение и голод гнали чеченские семьи с их земли под власть империи - и империя вела счёт уведённым. 23 марта 1852 года колонна генерала Бакланова увела жителей двух аулов: имперский историк Волконский считает - «Их было двести пятьдесят восемь душ обоего пола и возраста: пятьдесят одно семейство из Мазлагаша и шестнадцать семейств из Гурдали»^[72]; механику выбора он же передал словами современников о наибах - наместниках имама Шамиля: «щиплют их наибы, щиплем и будем щипать... решились из двух зол выбирать лучшее, т.е. переселиться к нам»^[72]. После уничтожения Хан-Калы в декабре 1852 года Барятинский, командовавший на левом фланге Кавказской линии (цепи имперских укреплений на земле нохчи), рапортом от 10 февраля 1853 года считал: из примерно 500 жителей 350 приведены в крепость Грозную, «общую потерю жителей должно полагать въ числѣ около 100 чел.» - судьба этой сотни, по признанию самого рапорта, «въ точности неизвѣстна»^[69]. В январе 1854 года после разорения аулов по Джалке выселены «418 сем. Чеченцевъ»^[74], а приказ генерала Муравьёва, главнокомандующего на Кавказе, от 19 июля 1855 года считает итог: «болѣе 1 т. Чеченскихъ семействъ переселились въ наши покорные аулы»^[74]. План на 1856 год ставил выбор прямо: чеченцам «избрать одно изъ двухъ - покориться, или выселиться далѣе во внутрь Черныхъ горъ»^[74].

Империя выжила жителей Ханкальского ущелья голодом по открыто сформулированному плану. Имперский историк Волконский записал замысел лета 1852 года: Барятинский, командовавший на левом фланге Кавказской линии (цепи имперских укреплений на земле нохчи), «решился... выкурить жителей из ущелья, именно - выкурить, потому что нужно было огнем истребить все, что давало им продовольствие»; расчёт Волконский записал так - «Искать же у нас пропитания - значит смириться, подчиниться и волей-неволей переселиться»^[72]. Тот же расчёт стоял за сносом Хан-Калы - жителей рассчитывали оторвать от имама Шамиля, руководителя сопротивления горцев Дагестана и Чечни российскому завоеванию: «жители, лишенные крова и пропитания, вместо перебега к Шамилю, стали бы искать у нас приюта»^[72]. При осаде Хан-Калы отряд отрезал аул и от воды: «у неприятеля была отнята возможность иметь прикрытый доступ к реке, и он лишался воды»^[72].

Просеки отнимали у чеченцев кормившую их землю, и империя записывала этот отъём себе в актив: приказ Воронцова, наместника на Кавказе, по Отдельному Кавказскому корпусу от 5 января 1853 года считал итог качкалыковской просеки: «Устройство этой просѣки отняло у непокорныхъ Чеченцевъ значительное количество земли, которое могло прокормить до 1,500 душъ»^[69].

Империя демонстративно вознаграждала перебежчиков из верхушки сопротивления чинами, деньгами и землёй. Бата Шамурзаев, наиб Шамиля (наместник имама, руководителя сопротивления горцев Дагестана и Чечни российскому завоеванию), перешёл к империи осенью 1851 года и получил награды. Барятинский, командовавший на левом фланге Кавказской линии (цепи имперских укреплений на земле нохчи), письмом Воронцову, наместнику на Кавказе, от 24 февраля 1852 года просил - «какую большую награду заслуживает Бата, и я прошу у вас для него прощения, затем за Автур возвратить ему чин и пенсию в 400 рублей в год; также прошу у вас для его сына... который часто служил нам проводником, офицерского чина»^[53]. Историки Я. З. Ахмадов и Э. Х. Хасмагомадов пишут: «Бата Шамурзаев активно участвовал в войне против имама, был произведен в капитаны и награжден 500 десятинами земли... в качестве примера для других потенциальных перебежчиков»^[49]. Через Бату Воронцов, наместник на Кавказе, передавал чеченцам ультиматумы - письмом Барятинскому от 21 марта 1852 года: «Я просил Бату настоятельно твердить жителям северной части Большой Чечни, что мы им не позволим ни сеять, ни косить, если они не изъявят покорности»^[53]. Имперский историк Волконский признал систему подкупа прямо: империя действовала «чрез их же одноверцев и лиц, подобных Батию Шамурзову», причём «не одними только словами, но и чем-либо более заманчивым и существенным - в особенности во времена Воронцова и Барятинского»^[72].

Перекупленные наибы вели для империи разведку и участвовали в планировании походов. Имперский историк Волконский пишет о Бате Шамурзаеве, перешедшем к империи наибе Шамиля (наместнике имама, руководителя сопротивления горцев Дагестана и Чечни российскому завоеванию): Бата «имел повсюду своих агентов, сообщавших ему обо всех движениях Шамиля», а зимняя экспедиция 1852 года «была предпринята и ведена князем Барятинским» по указаниям Баты; «Начальник отряда не скрывал, что успешным взятием аулов он много обязан и Бате»^[72]. Барятинский, командовавший на левом фланге Кавказской линии (цепи имперских укреплений на земле нохчи), письмом Воронцову, наместнику на Кавказе, от 4 июня 1852 года подтверждал: «Бата мне передал много интересного относительно секретных происков Шамиля у осетин»^[53]. В июле 1856 года к империи перебежал Юсуф-Хаджи Сафаров, бывший советник имамата, и письменно предложил свои знания Барятинскому: «Знаю многое о Шамиле и его войсках... надеюсь быть полезным русскому правительству и ручаюсь уничтожить все сделанное мною у Шамиля, потому что хозяин дома лучше знает, что в нем делается»^[49].

Даже принимая перебежчиков из верхушки имамата, империя страховалась заложниками. Когда в начале февраля 1854 года на имперскую сторону переходил Умаев, наиб Малой Чечни (наместник имама Шамиля, руководителя сопротивления горцев Дагестана и Чечни российскому завоеванию), пристав (назначенный империей надзиратель) потребовал гарантию - подполковник Предемиров рапортом генералу Вревскому от 6 февраля 1854 года: «опасаясь со стороны его измены и не желая через то понести из-за него потерю в людях, я потребовал, чтобы он предварительно дал аманат. 3-го февраля был доставлен в аманаты к приставу сын Эндирея» (аманат - человек, которого империя забирала из общины как заложника)^[52]. Ребёнок наиба стал платой за право отца сдаться.

Над захваченной частью Чечни империя выстроила собственные управляющие институты. Историк Н. И. Покровский пишет о проекте Барятинского, командовавшего на левом фланге Кавказской линии (цепи имперских укреплений на земле нохчи): «разработанное Барятинским положение об управлении чеченцами, частично возрождавшее суд по адатам: царизм боялся шариатского суда... "Положение" это было утверждено Николаем I и введено в действие» (адаты - обычное право горцев; шариат - исламское право, на котором строился суд имамата)^[53]. Историки Я. З. Ахмадов и Э. Х. Хасмагомадов описывают исполнение: «Еще в 1852 г. в крепости Грозная был учрежден так называемый "Чеченский народный суд" во главе с российским штаб-офицером... в противовес шариату, насаждаемому в Чечне имамом Шамилем, российские власти стремились усилить влияние обычного права - адатов»; первым председателем «чеченского» суда был российский полковник Бартоломей, переводчиками - Бата Шамурзаев и Касим Курумов, а исполнение приговоров контролировало «Управление чеченского народа» с правом принуждения^[49]. Суд выработал и писаный кодекс подчинения - «Правила для управления покорными чеченцами»: статьи «предусматривавшие наказание за неповиновение властям, укрывательство абреков, связь с "немирными" соотечественниками, условия "выхода с покорностью" с территории имамата» («немирные» - в имперском лексиконе не подчинившиеся империи; абрек - имперский ярлык горца вне закона); в 1854 году «Правила» дополнены^[49]. Итог зафиксировал изнутри генерал Муравьёв, главнокомандующий на Кавказе, - в феврале 1855 года он писал из крепости Грозной генералу Ермолову, командовавшему на Кавказе в прошлом: «Уже здѣсь учреждено пять наибствъ, есть приставъ и судъ, установленный въ подражаніе вашего Кабардинскаго суда» (наибство - имперская административная единица, скопированная с института наместников имама Шамиля, руководителя сопротивления горцев Дагестана и Чечни российскому завоеванию; пристав - назначенный империей надзиратель)^[74].

Казачьи станицы продолжали вставать на местах чеченских аулов: в 1856-1857 годах на месте селения Чурт-Тоги поставлена станица Петропавловская - историки Я. З. Ахмадов и Э. Х. Хасмагомадов дают пару в общем ряду: «селение Чурт-Тоги - станица Петропавловская (1856 г.)»^[49]. Метод в том же году подтвердил письменно генерал Муравьёв, главнокомандующий на Кавказе: «упрочивать владычество наше переселяемыми вперед станицами - есть способ, уже с пользой испытанный, и его не следует изменять»^[49].

При уничтожении аула Хан-Кала, он же Сюрин-Корт, войска похода Барятинского, командовавшего на левом фланге Кавказской линии (цепи имперских укреплений на земле нохчи), записали жителей и их скот себе в добычу. Имперский историк Волконский подвёл счёт: «триста пятьдесят человек сюрин-кортцев и более трех тысяч голов рогатого скота сделались нашим достоянием, нашею, так сказать, собственностью»^[72].

Массовый набор крестьян в ополчение: «Поводом к ним стало опубликование во время Крымской войны 1853—1856 манифеста императора Николая I, предусматривавшего создание подвижного государственного ополчения»^[17] - манифест и указы о наборе от 29 января 1855 года (№ 28.991–28.993); Киевской губернии в перечне призываемых губерний не было, крестьяне восприняли общеимперский призыв как обращённый к себе^[75].

Вооруженное подавление антикрепостнического движения крестьян («Киевская козаччина»): «На подавление «козаччины» правительство бросило регулярные войска и полицию. В нескольких сёлах и местечках произошли кровавые столкновения»^[17].

Просека - широкая полоса, вырубленная в лесу, чтобы лишить обороняющихся укрытия и пустить по ней войска, - была несущим инструментом завоевания 1857-1859 годов: лес, защищавший чеченские общества, вырубался планомерно. «Журнал военных действий Чеченского отряда» с 15 января 1857 года фиксирует будни: «21-го числа всѣ войска... заняты были истребленіемъ ауловъ, садовъ и лѣса»; «22-го числа тѣ-же занятія. Аулы окончательно уничтожены, сады вырублены и Гельдыгенская просѣка проложена шириною въ 750 саж.» - это около полутора километров (сажень - чуть больше двух метров)^[76]. Назначение просек генерал Евдокимов, командовавший Чеченским отрядом, доложил военному министру Сухозанету рапортом от 25 марта 1857 года: просека «отняла отъ непокорныхъ широкія поля, мѣста ихъ посѣвовъ», а население поставила перед выбором - «искать спасеніе или бѣгствомъ въ горы, или выходомъ къ намъ на поляны»^[76]. 19 марта 1857 года генерал Николаи занял Гойтемировские ворота - проход в Аух и Ичкерию (чеченские области на северо-востоке и юго-востоке): рапорт объясняет задачу - «Чтобы уничтожить это гнѣздо разбойниковъ и открыть доступы въ Аухъ и Ичкерію, необходимо было овладѣть уроч. Гойтемиръ-Капу и устроить тамъ просѣку»^[76]; историк Д. А. Хожаев подтверждает по полковой истории: «19 марта 1857 года эти укрепления были захвачены царскими войсками и уничтожены»^[41]. В феврале 1859 года лес рубили уже у стен Ведено - столицы имамата, государства Шамиля: «8 февраля 1859 года, несмотря на сопротивление чеченцев и дагестанцев, многочисленные царские войска, расчистив от лесов все пространство между селениями Тевзан и Элистанжи, вышли к укреплению Ведено»^[41].

Генерал Евдокимов, командовавший войсками левого крыла Кавказской линии (цепи имперских укреплений на земле нохчи), записал в журнале военных действий зимы 1857 года: он направил генерала Мищенко вниз по Хизы-Шавдону, «поручивъ ему... истреблять аулы, чтобы отнять у Чеченцевъ самую мысль о возможности оставаться на мѣстѣ прежняго жительства»^[76]. Исполнение записано там же: «Ген.-м. Мищенко сжегъ всѣ аулы и хутора на назначенномъ ему пространствѣ; къ нему вышло множество покорившихся... до 400 двор., подъ прикрытіемъ части войскъ... направлена въ Умаханъ-юртъ»^[76]. На рапорт об этой кампании император Александр II ответил одобрением «за совершенно успѣшное окончаніе 1-го періода зимней кампаніи»^[76]. В ноябре 1857 года тот же журнал подвёл итог похода на пограничную с Чечнёй Салатавию: «Салатавія разорена и сожжена, такъ что жители ея должны уже будутъ селиться на мѣстахъ прежнихъ Салатавскихъ ауловъ по Сулаку»^[76]. Взяв Ведено, столицу имамата - государства Шамиля, - империя уничтожила крепость: «Занятая 1 апреля 1859 года царскими войсками, крепость Ведено была полностью уничтожена в течение пяти дней»^[41].

Историк Н. И. Покровский пишет о Малой Чечне (равнинно-предгорной западной части Чечни): её жители «еще в начале пятидесятых годов были загнаны русскими войсками в горные трущобы и обречены на голод» (кампания C1166)^[53]. Просеки продолжали ту же работу: «Расчистка гехинской просеки дает Евдокимову возможность опустошить поля тех из малочеченцев, которые еще не принесли покорности, скрываясь в горах»^[53]. Выбор, который оставляла политика, сформулирован в рапорте генерала Евдокимова, командовавшего Чеченским отрядом, от 25 марта 1857 года: бегство в горы - или выход «къ намъ на поляны»^[76]; голод в горах делал первый путь смертельным.

Историк Н. И. Покровский пишет: «Весь январь 1857 г. Чеченский и Кумыкский отряды рубят просеки», а «С 10 ноября началась новая экспедиция в Аух. Ауховцы не выдержали и сдались, "принесли покорность"»^[53]. В 1858 году войска генерала Евдокимова вошли в Аргунское ущелье: «Царские войска ведут наступление по долине Аргуна. В январе Чеченский отряд занял выход из Аргунского ущелья на плоскость... только в июле 1858 г. Евдокимов двинулся дальше... 4 июля он перешел Мескен-Дук и проник в Шатоевское общество»^[53]. Ход летней экспедиции виден по журналу самого генерала Евдокимова, поданному военному министру Сухозанету рапортом от 11 августа 1858 года, № 237: 4 августа к Аргуну подошёл имам Шамиль «со всею своею кавалеріею изъ Назрановской экспедиціи» и стал с двумя орудиями за оврагом Верды-ахк; «убѣдясь въ намѣреніи нашемъ оставаться на правомъ берегу Чанты-Аргуна, онъ приказалъ снимать лагерь», после чего имперские «2 легкихъ орудія и 2 полу-пудовыхъ мортиры открыли, по приказанію моему, огонь по горцамъ». В тот же день Евдокимов «осмотрѣлъ мѣсто, на которомъ должно быть возведено главное укрѣпленіе, и тотчасъ-же приказалъ приступить къ разбивкѣ» его^[76]. В феврале 1859 года войска подошли к Ведено, столице имамата и резиденции имама Шамиля (руководителя сопротивления горцев Дагестана и Чечни российскому завоеванию), - крепость пала 1 апреля 1859 года^[53].

7 декабря 1857 года, по журналу генерала Евдокимова, командовавшего Чеченским отрядом, «явились депутаты от всего народонаселения долины Хулхулау с предложением принести покорность и переселиться в наши пределы» - запись приводит историк Н. И. Покровский^[53]. «В апреле 1858 г. сдаются гойтинцы и вслед за ними гехинцы. К середине апреля русское командование может окончательно заявить, что завоевание Малой Чечни им закончено»^[53]. «В августе 1858 года шатоевцы сложили оружие»^[41] - тот же журнал Евдокимова датирует это 7 августа и объясняет причину: «Лишь только Шатоевцы увидѣли, что Тавлинцы оставляютъ ихъ и что мы намѣрены твердо упрочиться въ занятомъ нами краѣ, то тотчасъ прислали ко мнѣ депутатовъ съ предложеніемъ покорности и съ просьбою о дозволеніи поселиться на мѣстахъ бывшихъ своихъ ауловъ»^[76]; «5 апреля чеберлоевцы изгнали наиба и покорились», а «12 апреля свое бессилие перед русской армией признали ауховские чеченцы»^[41]. Капитуляцию оформляла и бумага с обещаниями: в январе 1859 года, при наступлении на Ведено, распространена прокламация главнокомандующего Барятинского к чеченскому народу - полный текст приводит историк Д. А. Хожаев: «правительство Русское предоставляет вам совершенно свободно исполнять навсегда веру ваших отцов», «вас никогда не будут требовать в солдаты и не обратят вас в казаков», «даруется вам льгота на три года... по истечении сего срока вы должны будете для содержания ваших народных управлений вносить по три рубля с дома», «поставленные над вами правители будут управлять по шариату и адату» (шариат - исламское право; адат - обычное право горцев)^[41].

Историк Д. А. Хожаев пишет о вёснах 1859 года: «Всех покоренных горцев тут же, под конвоем царских войск, переселяли на плоскость для надзора»^[41]. На плоскость, то есть на равнину под надзор, гнали сразу: в декабре 1857 года до 400 дворов, вышедших из истребляемых аулов, направлены под прикрытием войск в Умахан-юрт^[76]. После взятия Ведено генерал Евдокимов приказал своему подчинённому Ностицу «приступить къ переселенію Чеченцевъ, живущихъ между Хулхулау и Гудермесомъ»: 8 апреля 1859 года «до 300 сем., жившихъ въ ближайшихъ хуторахъ на правомъ берегу Хулхулау, тотчасъ же явились въ лагерь со своими пожитками и скотомъ»^[76]. Сопротивление переселению фиксируют сами имперские документы: наиб (управляющий округом при имаме) Осман «нѣсколько разъ пытался пройти мимо отряда на плоскость и старался воспрепятствовать переселенію Чеченцевъ»^[76]; отдельно, по журналу военных действий не позднее 9 апреля 1859 года, «ичкеринцы, ауховцы и салатавцы, собравшись в большом числе, хотели воспрепятствовать переселению» жителей с Аксая^[52]. Аулам верховьев Фортанги и Ассы, принуждённым к капитуляции в ноябре 1858 года, выселение назначили отсрочкой: «оставаться въ занимаемыхъ ими мѣстахъ еще въ теченіи трехъ мѣсяцевъ, съ раннею-же весною они выселятся на плоскость Малой Чечни въ Галашевское общество»^[76]. Последним держался Беной: историки Я. З. Ахмадов и Э. Х. Хасмагомадов пишут, что Евдокимов «осенью 1859 г. и в начале 1860 г. принялся за жителей горного общества Беной», часть которых «расселили по окрестным аулам и хуторам»^[49].

Генерал Евдокимов записал в журнале военных действий по 22 июня 1859 года (рапорт военному министру Сухозанету, № 544): за отказ выдать пленных «я объявилъ Беноевцевъ и ихъ сосѣдей непокорными, лишенными покровительства Русскихъ законовъ и приказалъ окрестному населенію захватывать ихъ въ плѣнъ и отнимать у нихъ скотъ»^[76]. Историк Д. А. Хожаев передаёт ту же политику: «Временной администрации окрестных селений прямо предписывалось прекратить всякие контакты с Беноем, брать в плен и уничтожать беноевцев»^[41].

В ноябре 1858 года генерал Евдокимов, по собственному журналу, «нашелъ болѣе выгоднымъ употребить въ дѣло мирное туземное населеніе»: наиб (управляющий округом при имаме) Саиб-Дулла с двумя с лишним тысячами вооружённых чеченцев принудил к сдаче аулы верховьев Фортанги и Ассы, которые «выдали Саибъ-Дуллѣ 27 чел. русскихъ плѣнныхъ и аманатовъ изъ лучшихъ фамилій» (аманат - человек, которого империя забирала из общины как заложника)^[76]. Бывших наибов имамата власть берегла для будущей службы: полковник Белик, по рапорту Евдокимова от 8 сентября 1858 года, который цитирует историк Н. И. Покровский, «водворял порядок и устанавливал первые начала управления во вновь покоряющихся обществах; жертвы, преследуемые народом, искали у него убежища»^[53]. 4 июля 1859 года, по историку Д. А. Хожаеву, чеченские старшины пришли к главнокомандующему Кавказской армией Барятинскому: «чеченская депутация почетных лиц, среди которых были бывшие наибы Талхиг, Эски, Эдил, Дуба, Умалат, явилась в крепость Грозную к князю Барятинскому» - это Талхиг Шалинский, наиб Большой Чечни и начальник артиллерии имамата, и Дуба Вашендароевский, наиб Малой Чечни; перешедшие наибы «получили царские чины, награды и были назначены наибами тех же участков, где когда-то они служили Шамилю»^[41]. 19 августа 1859 года главнокомандующий Барятинский дал «предварительное согласие на отвод земель в Чечне и на Кумыкской плоскости» подпоручику Асханову, подполковнику Чермоеву и Пензулаеву^[52]. Итог подвёл историк Н. И. Покровский: «главами царской администрации в Чечне и Дагестане после 1859 г. выступают лица, хорошо знакомые нам как наибы Шамиля»^[53].

Летом 1865 года Чечню покинула пятая часть чеченского народа - и почти половина ушедших погибла. Первые семьи вышли из Владикавказа 28 мая 1865 года, последние пересекли границу 10 сентября^[64]; историк Д. А. Хожаев подводит счёт: «в Турцию уходят с родной земли 23057 человек (5 тысяч семей) чеченцев, карабулаков и ингушей»^[41]; историки Я. З. Ахмадов и Э. Х. Хасмагомадов считают «до 23 тысяч чеченцев», из них более 4,5 тысяч семей - жители Малой Чечни и Ичкеринского округа, а всего в 1860-е годы выселено «до 20% от общего числа чеченцев»^[49]. Гибель началась сразу: историк З. Х. Ибрагимова пишет - «В ходе переселения погибло около 40000 горцев Терской области, что составляло чуть менее половины всего выселившегося их состава»; по донесениям российского консула, в Трапезунде в 1864 году умирало 180-250 человек в день, в Самсуне - 200^[64]. Земли для поселения «были непригодны для земледелия – каменисты и бесплодны»^[64]; колония Рас-Эль-Айн, где поселили в основном чеченцев, сократилась к 1878 году с 4-5 тысяч семей до 500^[64]. Сами мухаджиры - так называли ушедших, от арабского «мухаджир», переселенец - писали начальнику Терской области: «Мы узнали, что Мусса нас обманул... Из нас и так погибла уже одна треть» (Мусса - это генерал Кундухов, они звали его по имени)^[64].

Начальник Терской области генерал Лорис-Меликов изложил план: «...чеченское население необходимо было сбить в одно место... Население это, с одной стороны отрезанное от гор новыми станицами... не осмелилось бы более грозить нам восстанием и не избегало самого бдительного надзора»^[49]. Землю ушедших забирала казна: «многие аулы совсем опустели, неухоженные земли заросли бурьяном. Эти земли конфисковывались в пользу казны»^[64], и отводились они «русским офицерам, местной знати и, главным образом, казачьим войскам»^[64]. Замещение шло станицами: только за 1861-1865 годы на освободившихся землях Северного Кавказа образована 81 казачья станица^[77]. В Чечне это видно пошагово: в 1868 году расселение чеченцев прямо подчинили размещению Сунженских казачьих полков - был вариант оставить жителей на правом берегу Сунжи, «но на эти земли претендовало казачье войско, поэтому чеченцев переселили на левый берег Терека и Сунжи, а их земли заняли 1-й и 2-й Сунженские полки»^[64]. С 1863 по 1885 год в Терской области основано 112 селений, в основном за счёт русских поселенцев, а Терское казачье войско занимало треть площади области, составляя пятую часть её жителей^[64]. Разницу видно по наделам: казачья семья получала в среднем от 57 до 90 десятин (десятина - чуть больше гектара)^[78], тогда как в чеченских аулах на семью приходилось «0,5 – 10 десятин... то есть не более 2 десятин на душу»^[77].

Историки Я. З. Ахмадов и Э. Х. Хасмагомадов пишут: «Главным же средством для изгнания горцев стало лишение их основного источника существования – земли. Передача обширных земель на равнинах под казачьи станицы оставляла без средств к существованию тысячи горцев»^[49]. Имперская статистика фиксировала итог: «на каждое семейство в аулах приходится 0,5 – 10 десятин... При такой тесноте не только развитие хозяйств, но даже существование народа не может считаться обеспеченным» (десятина - чуть больше гектара)^[77]. При этом собственные исполнители операции доносили обратное. Начальник Аргунского округа майор А. Ипполитов писал начальнику Терской области генералу Лорис-Меликову: «Я могу положительно сказать Вашему Сиятельству, что о добровольном переселении в Турцию народ даже не думает, при общем сборе они объявили мне, что пойдут только тогда, когда вся Чечня поголовно уйдёт, или же тогда, когда им прикажут идти»^[64]. Полковник Беллик 25 марта 1865 года доносил тому же Лорис-Меликову слова чеченца: «не пойдём мы в Турцию и не пустим тех, кто собирается туда; в Турции ждёт нас смерть, ждёт она нас и здесь, но здесь она приятней, потому что здесь наша родина и здесь лежат отцы наши, побитые русскими»^[64].

Наместник на Кавказе и главнокомандующий Кавказской армией Барятинский - о желающих уйти чеченцах: «...это, пожалуй, и не дурно, что уйдет вся эта сволочь, которая нам только в тягость. Не останавливайте, пусть идут в Мекку или куда хотят. А уж я постараюсь представить Государю это дело в настоящем виде...» - императору дело представили как «добровольное движение самих чеченцев»^[49]. Начальник Кубанской области генерал Евдокимов, проводивший выселение горцев Западного Кавказа, сформулировал принцип: «Первая филантропия – своим; горцам же я считаю себя вправе предоставить лишь то, что останется на их долю после удовлетворения последнего из русских интересов»^[49]. Оптику, в которой такие решения принимались, формулировала и имперская наука: Берже, 22 года возглавлявший Кавказскую археографическую комиссию и составивший первые десять томов «Актов»^[74], обосновывал недоверие к горцам их природой: «Восьмисоттысячное горское население Терской и Дагестанской областей составляет тут почти сплошную массу... Проникнутая мусульманским фанатизмом, распаленным продолжительной войной, она продолжает ненавидеть нас, как недавних еще заклятых врагов, как неверных, и будет сохранять это чувство до тех пор, пока мы останемся в ее глазах гяурами»^[77]. Это не приказ, а голос эпохи - тот язык, на котором выселение выглядело естественным.

Начальник Терской области генерал Лорис-Меликов в специальной депеше в Главный штаб Кавказской армии подчёркивал: «Для успеха дела необходимо, чтобы горцы не только не знали о желании нашем содействовать переселению, но и местная власть должна напротив, как бы отклонять их от этого намерения»^[49]; исполнять её поручили начальнику Среднего военного отдела Туманову, и он отчитывался о ней самому Лорис-Меликову: «Первым и непременным условием к возбуждению в чеченцах желания переселиться в Турцию полагаю не обнаружение, что желание это исходит от правительства... следовательно, все это должно оставаться в глубочайшей тайне; от нашего умения будет зависеть без кровопролития или особых неурядиц довершить великое…»^[64]. В Чечне «распространялись поддельные прокламации, якобы исходящие от турецкого правительства, в которых переселенцам обещался радушный прием и хорошее материальное обеспечение»^[49] - сам Лорис-Меликов письменно просил прислать ему образцы турецких прокламаций «для распространения в населении»^[64]. Агенты пугали народ будущим: «распускали провокационные слухи о том, что ни один чеченец не получит ни клочка земли, что вся молодёжь будет отдана в солдаты, что мусульманская религия скорее будет запрещена и все станут христианами»^[64].

Генерал Кундухов, до того сам начальник Чеченского округа, получил от наместника «весьма деликатное задание – провести неофициальные переговоры с турецким правительством об осуществлении массового переселения чеченцев» и письменное предписание «приступить к возбуждению в среде чеченского населения стремления к уходу в Турцию»^[49]. На агитацию он получил из казны 5 тысяч рублей^[49]; историк З. Х. Ибрагимова пишет о 10 тысячах «для «негласного вознаграждения» трёх или четырёх личностей, наиболее популярных среди населения, т.е. для подкупа влиятельных лиц»^[64]; лично Кундухову выплачено 45 тысяч рублей «якобы за оставленное в России имущество» при общих расходах казны более 130 тысяч^[49]. Сам Кундухов описал в мемуарах вербовку чеченской верхушки в феврале 1865 года: пригласив наиба (поставленного властью управляющего округом) Малой Чечни Садуллу Османова (в других источниках - Саадула Осмаев) и старшину карабулакского общества Цугова, он добился того, что «Они все без малейшего возражения согласились переселиться... и поклялись готовиться к переселению»^[41]. Османов не был назначенцем со стороны: в сводном списке наибов имамата он стоит как «Саадулла Османов из Нихалоя (наиб Малой Чечни)»^[49] - человек, воевавший вместе с Шамилём, за имперское жалованье и землю погнал свой народ в Турцию. Цена покупки видна на нём же: наибством он управлял восемь лет, за службу получил 550 десятин земли, дал клятву на Коране содействовать переселению «до конца» и обязался вести вторую волну уходящих - идти впереди первых было условием выплаты вознаграждения^[64]. Работал он так, что даже начальник Терской области генерал Лорис-Меликов признавал: наиб «перегибает палку», распуская превратные слухи, и хотел поскорее избавиться от слишком запальчивого агитатора^[64].

Ответ империи на просьбы вернувшихся зафиксирован формулой «на самом высоком уровне»: «Об обратном переселении горцев и речи быть не может»^[49]. По правилам, утверждённым в июне 1861 года начальником Главного штаба Кавказской армии генералом Карцовым, горцам, вступившим в турецкое подданство или просрочившим паспорта, возвращаться «решительно воспрещалось»^[64]. К ноябрю 1865 года на границе скопилось 2600 человек, готовых ради возвращения принять православие, - «Однако российское руководство даже на таких условиях не спешило пропускать их через границу... возвращаться им было уже некуда, родовые земли были или конфискованы или проданы»^[64]. Пытавшихся вернуться тайно ловили годами: в 1867 году задержано 162 человека, в 1868 - 663, в 1869 - 369, в 1870 - 1263; «За десять лет, с 1862 по 1872 гг., в Терскую область сумели вернуться 5964 горца (в основном чеченцы), из которых 2315 человек власти в принудительном порядке снова выслали в Турцию»^[49]. Даже разрешённых не пускали домой: вернувшихся карабулаков (вайнахское общество, родственное чеченцам) «не были допущены на родные земли, а поселены одним аулом Сагопши на землях чеченского селения Пседах»^[49].

1 апреля 1858 года «Положение об управлении Кавказской Армией» создало при Главном штабе особое отделение по горским народам - историк З. Х. Ибрагимова называет это «первым законодательным утверждением системы «военно-народного управления», фактически сложившейся по мере завоевания края»^[78]. В 1859 году, «в связи с реформой местной администрации и введением в действие Положения о Главном управлении наместника Кавказского», Госконтроль был «лишен возможности следить за деятельностью местных властей»: в составе Главного управления наместника учредили особый контрольный департамент, подотчётный не центральному ведомству, а самому начальнику Главного управления^[78]. 16 января 1860 года император Александр II утвердил положение, которым Левое крыло Кавказской линии (цепи имперских укреплений на земле нохчи) переименовано в Терскую область^[78]. 24 мая 1860 года Барятинский, наместник на Кавказе, приказал создать при Главном штабе Кавказской армии «Канцелярию по управлению кавказскими горцами» - позже она называлась «Кавказское горское управление», затем «Кавказское военно-народное управление»^[78]. 25 декабря 1860 года утверждены «временные штаты военно-народного управления Терской области»: область разделена на шесть округов - Кабардинский, Владикавказский, Чеченский, Кумыкский, Ичкеринский и Аргунский^[78].

Историки Я. З. Ахмадов и Э. Х. Хасмагомадов пишут: «в 1867 г. начальником Среднего военного отдела был назначен генерал-майор князь Туманов, а из восьми начальников горских округов шестеро являлись полковниками и двое - майорами»^[49]. Начальник Терской области соединял в одних руках гражданскую, военную и казачью власть и в отношении горцев мог, по тем же историкам, «по своей воле применить... оружие и поднять против них подчиненные ему войска и казаков, предавать горцев военному суду и в административном порядке высылать из области «нежелательные элементы»»^[49]. С сентября 1866 года наместник получил право замещать горцев на постах приставов (назначенных империей надзирателей) пришлыми офицерами - историк З. Х. Ибрагимова фиксирует итог: горцы в системе управления Терской области долгое время не могли подняться выше должности сельских старшин^[78]. Самих старшин власть подбирала и приводила к присяге на «беспрекословное исполнение... всех поручений и требований администрации»; выбора населению не оставляли - «Местное начальство не считало возможным предоставить даже право выбора аульных старшин, так как «не находило достаточных ручательств, чтобы оно не повлекло за собой важных неудобств в деле управления горцами»»^[78]. Судебную систему венчали те же офицеры: в 1862 году создан областной Главный народный суд, все члены которого назначались начальником области, а в 1870 году - окружные «Горские словесные суды» под председательством офицеров администрации; историки Я. З. Ахмадов и Э. Х. Хасмагомадов заключают: «Таким образом, созданная для горцев Терской области судебная система не только не выводилась из-под контроля военных властей, но, наоборот, прямо им подчинялась»^[49]. Положением 1895 года о сельских обществах право схода передано ограниченному числу «выборных», причём окружной начальник мог лишить «выборного» должности и распустить весь сельский сбор^[49].

Область делили заново в 1862, 1869, 1888 и 1899 годах^[78]. С 1 мая 1888 года Веденский и Аргунский округа влиты в Грозненский - по формуле, которую приводит историк З. Х. Ибрагимова, «чтобы оградить казачество от «разлагающего» влияния горцев»^[78]. Чеченские селения на правом берегу Терека, которые предполагалось передать Кизлярскому и Пятигорскому отделам, выделили в особый участок и временно оставили в ведении начальника Грозненского округа; горские округа делились на участки, а казачьи отделы - по признакам комплектования воинских частей, на сотни и полки^[78]. С 1 января 1899 года область перекроили ещё раз: четыре отдела - Пятигорский, Моздокский, Кизлярский, Сунженский - и четыре округа: Владикавказский, Хасав-Юртовский, Нальчикский, Грозненский^[78].

Крепость Грозная, заложенная генералом Ермоловым на Сунже 10 июня 1818 года^[64], в 1870 году стала городом Грозным^[49]. 21 марта 1888 года указом императора Александра III из названий округов Терской области стёрты имена народов: Чеченский округ переименован в Грозненский, Ингушский - в Назрановский, Кабардинский - в Нальчикский, Кумыкский - в Хасав-Юртовский, Военно-Осетинский - во Владикавказский^[78]. Округа, названные по живущим в них народам, получили имена имперских крепостей и слобод - карта управления перестала называть народы по имени.

С 1882 года «особо важные» дела, где обвиняемыми были горцы, передавались военно-полевому суду; в 1893 году с разрешения императора значительная часть уголовных дел горцев изъята из общегражданских судов - в чьё ведение перешли эти дела, источник не уточняет^[78]. Наказывать можно было и без суда: начальник области арестовывал горцев до одного месяца по личному усмотрению, на аульные общества налагал взыскания за укрывательство^[78]; 19 ноября 1893 года на Терскую область распространены правила административной высылки в Восточную Сибирь по обвинению или подозрению в краже лошадей и скота^[78], а по историкам Я. З. Ахмадову и Э. Х. Хасмагомадову решение об административной ссылке сроком до пяти лет принимал командующий Кавказской армией, и местом ссылки служил остров Чечень на Каспии^[49]. «Временное положение о мерах по удержанию туземного населения Терской области от хищничества» 1894 года — проект его представил на утверждение начальник Терской области генерал Каханов — по историку З. Х. Ибрагимовой, узаконило круговую поруку сельского общества за совершённые преступления^[78]; историки Я. З. Ахмадов и Э. Х. Хасмагомадов фиксируют механику: горские селения платили за угнанный скот, «если следы угнанного скота оказывались потерянными вблизи данного селения», причём «совершенно игнорировалась возможность того, что похитители могли быть и не горцами»^[49]. Коренным жителям запрещалось занимать должности пристава и начальника округа и быть мировыми судьями^[78]; положение 1888 года об управлении Терской и Кубанской областями установило, словами историка З. Х. Ибрагимовой, «узко-кастовое военно-казачье управление, без участия в нём не только представителей горских народов, но и не казачьего элемента... горцы ставились вне действия общих законов»^[78]. В 1890-х годах администрация отдельным распоряжением запретила казакам куначество с горцами (куначество - побратимство, институт дружбы домами)^[78]. Разделяли и по службе: «политическая неблагонадёжность» кавказских мусульман заставила власть отказаться от формирования из них строевых частей, и с 1886 года по распоряжению военного министра новобранцы из Терской области распределялись только в войска, стоявшие на Кавказе^[78]. Земства в области не вводились вовсе; внесённое в 1914 году в Государственную думу предложение о земских учреждениях в Терской области до революции принято не было^[78].

«Положение о видах на жительство» 1894 года закрепило сословное неравенство: дворяне, чиновники и купцы получали бессрочные паспортные книжки, приписанные к сельским обществам горцы - книжки на пять лет либо краткосрочные паспорта и билеты на отлучку^[78]. Действие режима историк З. Х. Ибрагимова формулирует по материалам области: «Терские горцы, в случае появления своего за Кубанью или в других частях Российской империи без паспортов, считались бродягами и злоумышленниками и как таковые наказывались»; она же пишет: «Паспортная система служила для администрации Терской области излюбленным средством стеснения даже хорошо ей известных лиц»^[78]. Внутри области действовал режим отлучек: разрешение отлучиться до месяца давал сельский старшина, на больший срок - начальник округа; самовольная отлучка наказывалась штрафом, арестом или общественными работами, а переселиться из одного общества в другое горец не мог без согласия двух сельских общин — той, которую покидал, и той, куда переходил^[49].

Ещё в 1880 году указом наместника из слободы Шатой высланы все горцы - «вследствие уменьшения русских в слободе» - с запретом впредь селиться^[78]. 14 мая 1893 года началось выселение горцев из городов и слободок области; запреты снимались поэтапно десятилетиями: для Грозного - 18 марта 1901 года, для слободы Воздвиженской - 27 февраля 1906 года, для Ведено и Шатоя - только 10 мая 1916 года^[78]. Отмену начальник области обосновывал не правами выселенных - он ходатайствовал об отмене закона 14 мая 1893 года как «служащего тормозом к обрусению племён»^[78]. Приказом от 26 августа 1898 года начальник гарнизона укрепления Шатой запретил вход в укрепление без билета - население трёх участков осталось без доступа к почтово-телеграфной конторе, сберегательной кассе и аптеке^[78].

17 августа 1884 года утверждено «Обязательное постановление о продаже, хранении и ношении боевого огнестрельного оружия в Кавказском крае»: боевые ружья - только по разрешительным свидетельствам полиции, продажа и покупка оружия армейского образца запрещены^[78]. 1 июля 1899 года постановление ужесточено: прежние свидетельства аннулированы, требовалось ежегодное переоформление, оружие без свидетельства изымалось и продавалось в доход казны^[78]. В 1892 году по распоряжению начальника Терской области конфисковывалось всё оружие, с которым горцы появлялись в русских населённых пунктах, включая привезённое на продажу; с 1893 года властям разрешены обыски оружия в домах^[78]. Историки Я. З. Ахмадов и Э. Х. Хасмагомадов фиксируют контраст: милиционеры-горцы на имперской службе носили оружие постоянно, «в отличие от простых горцев, которые не могли вооруженными появляться за пределами своих селений»^[49].

Историк З. Х. Ибрагимова пишет: административный аппарат в Чечне и Ингушетии с 1860-х годов «содержался в основном на средства, собираемые с народа»^[78]. В воинскую повинность горцев империя не верила - и обложила их взамен деньгами: законами 2 и 9 июня 1887 года для мусульман Терской области введён денежный сбор взамен воинской службы, размером «не превышал 22 копеек с «дыма»»^[78] («дым» - отдельный двор, домохозяйство)^[78]; историки Я. З. Ахмадов и Э. Х. Хасмагомадов подтверждают: «в 1887 г. российское правительство ввело для них специальный денежный сбор»^[49]. Дальше сборы только росли: «С 1887 по 1905 гг. сумма налогов выросла с 228,1 до 678,8 тыс. рублей, то есть увеличилась за эти годы почти в три раза», а подымная подать - налог с каждого двора - «в Терской области достигла в 90-х гг. до 70 коп. за десятину, а в это время во внутренних губерниях страны она была не более 17 коп., или в 4 раза меньше»^[78]. Сверх сбора сельские общества несли повинности: содержание старшины и правления, дорог, канав и караулов^[49].

Историки Я. З. Ахмадов и Э. Х. Хасмагомадов пишут: штрафные суммы расходовались на содержание ссыльных и секретной агентуры, а порой покрывали растраты чиновников - в 1893 году начальник Надтеречного участка поручик Томашевский растратил свыше 300 рублей, собранных с чеченских селений^[49]. Характер власти признал изнутри полковник Белик, назначенный в 1860 году первым начальником Чеченского округа; позднее он писал: в Чечне «господствует большей частию не закон, а произвол, часто основанный на недобросовестности начальника, и тем самым мы только поселяем в народе недоверие к себе, даже ненависть»^[49].

15 марта 1873 года утверждён герб Терской области: «В черном щите, серебряная волнообразная перевязь вправо. Императорский штандарт на золотом древке. Щит увенчан древней Царской Короной и окружен золотыми дубовыми листьями, соединенными Александровской лентой»^[78]. Смысл знака историк З. Х. Ибрагимова читает так: серебряная перевязь - это Терек, который долго был границей, а теперь «оба его берега были объединены Императорским штандартом, и Терек стал полностью российским - таков основной смысл этого герба»^[78]. Проект герба города Грозного выполнил Б. В. Кёне, чиновник герольдии: на лазоревом щите серебряная гора между двумя золотыми морскими лилиями, а в правой вольной части - герб Терской области^[78], так что городской знак нёс на себе имперский символ области. Землю метили и фигурой завоевателя. Первым памятником Ермолову в Грозном служила «заботливо сохраняемая землянка, в которой он жил при основании крепости Грозной»^[78], а позже у землянки встал бронзовый бюст генерала. Что значил этот знак, Ибрагимова формулирует так: бюст напоминал о самых трагических годах завоевания Кавказа и был символом драматической судьбы горских народов, а памятник генералу, «с варварской жестокостью истреблявшим целые народы во имя завоевания Кавказа», стал для чеченцев «своего рода «бельмом на глазу»»^[78]. Знак пережил империю: при советской власти памятник «с завидной периодичностью взрывали по ночам и так же по ночам восстанавливали»^[78].

В начале XX века терские власти начали привлекать воинские команды и казачьи подразделения к массовым обыскам в горских аулах - формально для изъятия оружия и «задержания беглых»^[49]. Историки Я. З. Ахмадов и Э. Х. Хасмагомадов пишут, во что это превращалось: повальные обыски в горских селениях «как правило, сопровождались грабежами и другими незаконными действиями солдат и казаков, что всячески поощрялось терским начальством, которое постоянно искало предлог для применения более жестких мер в отношении горцев»^[49]. Насколько буквально работало это поощрение, видно по ноябрю 1902 года: во время обыска, устроенного казаками на базаре селения Шаами-Юрт, начались массовые беспорядки, атаман станицы Самашкинской Гриднев запретил своим применять огнестрельное оружие, и столкновение обошлось без кровопролития - после чего начальник Терской области отстранил Гриднева от должности, а участвовавшим в беспорядках казакам выразил недовольство за их «пассивность»^[49]. Санкция на это шла с самого верха: когда начальник Терской области доложил, что столкновения между чеченцами и казаками приносят материальный ущерб и человеческие жертвы и что эти группы населения следует развести, Николай II ответил, что «именно это соседство и поддерживает в казаках их старую дедовскую удаль, а по сему принимать меры к смягчению обстановки нет никакой необходимости»^[64]. Кровопролитие в чеченских селениях было для власти не издержкой, а рабочим состоянием края.

Воинские команды и казачьи подразделения, привлечённые в начале XX века к повальным обыскам в горских аулах, грабили жителей при поощрении властей: историки Я. З. Ахмадов и Э. Х. Хасмагомадов пишут, что обыски «как правило, сопровождались грабежами и другими незаконными действиями солдат и казаков, что всячески поощрялось терским начальством»^[49].

По сводке историков Я. З. Ахмадова и Э. Х. Хасмагомадова, из 643 тысяч десятин (десятина - чуть больше гектара) равнинной и предгорной Чечни чеченским селениям оставлено 347 тысяч, казачьим станицам передано 222 тысячи - треть, офицерам-частным владельцам - 28 тысяч, укреплениям - 17 тысяч, казне - около 30 тысяч «запасных»^[49]. Тот же раздел ведомство описало само: Терское межевое управление, считая одну лишь плоскостную часть Большой и Малой Чечни (охват уже, чем равнинная и предгорная Чечня в своде историков), подытожило: «Вся плоскостная часть Большой и Малой Чечни, с прилегающим малочеченским лесом, составляет площадь 271086 десятин. Из неё разновременно отошло 6 казачьим станицам 650 десятин, Терскому казачьему войску 1560 десятин леса, пожаловано в частную собственность за заслуги отдельных лиц 8645 десятин, отдано городам и слободам 8266 десятин, 43 чеченским аулам наделено 234970 десятин, в ведении лесного ведомства состояло 16965 десятин. Таким образом, свободных земель нет…»^[64]. Леса конфискованы полностью: «в Чечне и Ингушетии царизм присвоил леса общей площадью 225,5 тысяч десятин (они стали «казенными») и еще 33,5 тысячи десятин по Сунже и ее притокам передал казачьему войску. Леса брались под вооруженную охрану, и несчастных крестьян, попавшихся на порубке леса, преследовали тяжелыми карами»^[49]. У горных аулов, по историку З. Х. Ибрагимовой, «было конфисковано в казну 50989 десятин пастбищ», а затем эти же пастбища переданы общинам «на условиях оброчного пользования»^[64]. Отнимали и расчищенное своими руками: в 1874 году в Веденском округе владельцам 250 десятин расчищенных из-под леса участков предложили присягнуть на Коране, что расчистка шла с разрешения обществ, - «во всем округе только Ш. Долатмурзиев, житель селения Белгатой, смог присягнуть... все остальные участки, владельцы которых к чести своей не рискнули дать ложную клятву, были признаны общественными»^[49]; после восстания 1877 года у жителей Дышни-Ведено отобраны 74 свидетельства на расчищенные участки «в качестве наказания, за поддержку восставших»^[64]. В 1888 году чеченские общества обратились с прошением к императору: строительные материалы и дрова они «вынуждены покупать у частных владельцев или у казны, а раньше пользовались ими бесплатно»^[64]. В 1891 году общество Владикавказской железной дороги получило концессию на ветвь от станции Беслан через Грозный на Петровск^[79]. 15 июня 1891 года Александр III именным указом министру путей сообщения предписал изъятие земель под трассу: «Разрѣшивъ сооруженіе Петровской желѣзной дороги, взамѣнъ ранѣе указаннаго направленія ея отъ Владикавказа до Петровска, по направленію отъ станціи Бесланъ... до Петровска, повелѣваемъ: 1) сдѣлать надлежащія распоряженія къ отчужденію... необходимыхъ для сей цѣли земель»^[80]. Полотно, станция и всё путевое хозяйство легли на земли, которые к тому времени числились за Терским казачьим войском и станицей Грозненской, - на ту самую плоскостную землю, что была отнята у чеченских аулов и передана войску: историки Я. З. Ахмадов и Э. Х. Хасмагомадов пишут, что «железнодорожное полотно (и, соответственно, станция и все путевое хозяйство) прошло по землям, принадлежавшим Терскому казачьему войску», а «грозненский городской вокзал был построен на земле станицы Грозненской»^[49]. Торг о цене шёл между дорогой, городом и казаками: городские власти потребовали «по 60 рублей за каждый квадратный сажень городских земель, отчуждаемых для возведения вокзала, локомотивного депо с мастерскими, товарной станции и подъездных путей», а казаки станицы Грозненской предложили строителям свой участок бесплатно - в расчёте, что вслед за станцией у них поднимутся нефтеперерабатывающие и другие предприятия^[49]. Деньги за отчуждение получали держатели захваченного, чеченские общества в этом расчёте не участвовали.

Станица Кахановская «была основана в 1860 г. на месте села Умахан-Юрт в излучине нижней Сунжи» и оказалась почти в окружении 14 чеченских сёл, которые приняли к себе выселенных умаханюртовцев^[64]. Шесть станиц Кизлярского отдела «располагались на землях изгнанного чеченского населения», а станица Барятинская, поставленная вплотную к крупному селу Старый Юрт, отняла у староюртовцев часть их земель^[64]. Всего на Сунженской линии, по подсчёту историка З. Х. Ибрагимовой, «горцы лишились 262946 дес. плоскостной земли»^[64].

Норма надела была расписана по сословию и происхождению: «казакам отводится по 30 десятин (десятина - чуть больше гектара) на душу, а туземцам не более 2-5 десятин»^[64]; разрыв закрепляли и общие правила наделения: по счёту газеты «Казачий вестник» за 1884 год, на который опирается историк З. Х. Ибрагимова, русские жители Кавказского края получали «по 24–30 десятин на душу земельного надела, тогда как туземцы по 12–18 десятин на дым, в среднем насчитывавший 5 мужчин» (дым - двор, домохозяйство)^[64]. В 1886 году в Грозненском округе «на многодетную чеченскую семью... в среднем приходилось 11 десятин земли, в то время как среднестатистическая казачья семья владела более чем 92 десятинами»^[49]. Приказом наместника №418 от 1863 года «право покупать у местного населения земельные участки получили русские офицеры и чиновники областной администрации»^[64] - рядовой чеченец покупателем той же категории земли быть не мог; правила 1 марта 1902 года учредили скупку частновладельческих земель «для надобностей Кавказских казачьих войск, на средства их капиталов»^[64].