«Ни пахать, ни сеять»: погром Чечни, организованный голод, перекупка элит и институты подчинения (1852-1857)

Период 1852-1856 годов прошёл сериями карательных выходов по Большой Чечне (равнинной восточной части Чечни) и её окраинам. 4 января 1852 года в крепости Воздвиженской собрался отряд Барятинского, командовавшего на левом фланге Кавказской линии (цепи имперских укреплений на земле нохчи): имперский историк Волконский, участник похода, считает «свыше десяти тысяч штыков, около полторы тысячи кавалерии, 24 орудия», а задачу передаёт так - «разбить неприятельские скопища, уничтожить все средства продовольствия жителей и неприятеля, и потом действовать сообразно с обстоятельствами»^[1]. Восточнее выходы шли до 1856 года: генерал Бакланов записал в мемуарах о «сильном бою при истреблении аулов Денги-Юрт и Али-Юрт» 25 февраля 1853 года^[5]. Наградную механику походов разоблачил изнутри имперский офицер Полторацкий: солдаты Кабардинского полка заняли оставленные чеченцами окопы на Мичике без потерь, и их «направили в тот же день брать аулы Гурдалой и Аса-Юрт, где им удалось потерять несколько убитых и раненых, что было необходимо, так как штурм окопов обошелся им без единой царапины»^[6] - аулы атаковали ради потерь для наградного представления.

В погроме Чечни 1852 года жертвы среди жителей шли на сотни. 18 января 1852 года на реке Гойте действовал отряд Барятинского, командовавшего на левом фланге Кавказской линии (цепи имперских укреплений на земле нохчи): имперский историк Волконский, участник похода, подвёл итог дня - «мы в этот день... уничтожили до двух тысяч дворов»; счёт по людям он записал так: «Пленных захвачено всего лишь десять человек - и тех едва успели вырвать силою из-под кинжалов казаков. Независимо от горцев, павших собственно в битве, число жертв, погибших в аулах на Гойте, простирается до двухсот человек»^[1]. О набеге на аул Гурдали 11 августа 1852 года источники расходятся: историк Н. И. Покровский передаёт рапорт Барятинского от 21 августа 1852 года - «вырезал все его население, кроме 52 человек, взятых в плен»^[3]; Волконский же, описавший тот же день, утверждает, что аул не пал, отряд отступил с тяжёлыми потерями, и сожалеет: «Если бы мы действительно разорили, сожгли Гурдали, перебили бы все его население... дело вышло бы и существеннее, и полезнее»^[1] - рапорт Барятинского и рассказ Волконского описывают один и тот же день взаимоисключающим образом. Истребление людей было и заявленным планом: Воронцов, наместник и главнокомандующий на Кавказе, письмом императору от 1-20 марта 1854 года сформулировал задачу минувшей зимы - «окончательное покореніе и истребленіе остающихся немирныхъ по окрестностямъ на плоскости»^[2] («немирные» - в имперском лексиконе не подчинившиеся империи).

Аулы Большой Чечни (равнинной восточной части Чечни) выжигались весь период. 6 января 1852 года сожжены Автуры - имперский историк Волконский, участник погрома, записал: «Аул Автуры имел в то время до девятисот дворов и принадлежал к числу богатейших аулов», а об отступлении отряда: «все аулы и хутора, которые были на пути нашего отступления, запылали подобно своей метрополии»^[1]. 27 марта 1852 года при штурме аула наиба Талгика (наиб - наместник имама Шамиля) «самый аул был обращен в груду пепла и развалин»^[1]. В декабре 1852 года главнокомандующий на Кавказе приказал уничтожить Хан-Калу Барятинскому, командовавшему на левом фланге Кавказской линии (цепи имперских укреплений на земле нохчи), - Волконский передаёт приказ: «главнокомандующий настоятельно приказал князю Барятинскому взять этот аул и снести его с лица земли», а исполнение: «Аул, в числе девяносто пяти домов, был предан пламени, и к вечеру того же дня от него не осталось ни одного здорового камня»^[1]. Итог 1853 года подвёл Воронцов, наместник и главнокомандующий на Кавказе: письмом императору от 1-20 марта 1854 года он доложил, что Барятинский «завладѣлъ Мичикомъ, сдѣлалъ огромной ширины просѣку черезъ Качкалыковскій хребетъ до равнинъ Большой Чечни и истребилъ большую часть деревень, которыя оставались еще непокорными по Мичику и другимъ рѣчкамъ по направленію къ Умахан юрту»^[2]. В январе 1854 года разорены аулы по рекам Джалке и Хаби-Шовдану - хроника имперских «выдающихся событий» считает переселение «418 сем. Чеченцевъ»^[7].

Голод был спланированной целью политики 1852-1857 годов - империя писала об этом в приказах и отчётах. 29 июля 1852 года у аула Белгатой колонна, по записи имперского историка Волконского, «найдя там такие же запасы сена, как и накануне, истребила их до последнего стебелька»^[1]. Барятинский, командовавший на левом фланге Кавказской линии (цепи имперских укреплений на земле нохчи), письмом Воронцову, наместнику на Кавказе, от 16 августа 1852 года считал эффект для дагестанской конницы имама Шамиля, руководителя сопротивления горцев Дагестана и Чечни российскому завоеванию: «в предстоящую зимнюю экспедицию Шамиль почти не может иметь в Чечне тавлинской кавалерии, потому что нечем ее будет продовольствовать»^[3]. Доктрину закрепил Воронцов отношением военному министру Чернышеву от 28 августа 1852 года: лишённые посевов и сена чеченцы «должны - или переселиться въ наши предѣлы, или уйти въ самую глубь горъ»^[2]. Генерал Ольшевский подвёл итог практике в записках: «Уничтожение хлебных посевов... заставляло чеченцев скорее других мер покоряться нам, переселяясь в наши пределы»^[3]. Результат зафиксировали историки Я. З. Ахмадов и Э. Х. Хасмагомадов: «в 1856-1857 гг. в Чечне наступил голод, которого чеченцы почти никогда не знали»^[4].

Голодную стратегию дополняла блокада торговли. Воронцов, наместник и главнокомандующий на Кавказе, письмом Барятинскому, командовавшему на левом фланге Кавказской линии (цепи имперских укреплений на земле нохчи), от 21 марта 1852 года вместе с угрозой «мы им не позволим ни сеять, ни косить» предписывал стеснить продажу соли тем, кто не подчинился империи; письмо приводит историк Н. И. Покровский^[3]. Историки Я. З. Ахмадов и Э. Х. Хасмагомадов передают по хронике дагестанского автора Геничутлинского блокаду соли, железа и бязи (хлопчатой ткани)^[4]. В годы Крымской войны империя блокаду не ослабила: те же историки пишут - «До 200 тысяч солдат и офицеров уверенно блокируют районы действия горцев на Северном Кавказе - даже тяжелые поражения в Крыму не заставили российское командование ослабить эту блокаду»^[4].

Империя вырубила Качкалыковский лес, защиту восточной Чечни, за полтора месяца. Генерал Бакланов, исполнитель, записал в мемуарах: «5-го января 1852 г. я сосредоточил... три баталиона пехоты... приступил к рубке леса; в течение месяца дошёл до Мичука... очистив к 16-му февралю 1852 г. лес от берега на 100, а по реке на 300 сажен» (сажень - чуть больше двух метров)^[5]. Итог записал имперский историк Волконский: «вековой, дремучий лес, служившей горцам главною защитою и обороною, пал навсегда, и качкалыковский хребет обнажился»^[1]. Расчёт изложил письменно Воронцов, наместник и главнокомандующий на Кавказе, - письмом императору от 1-20 марта 1854 года, сдавая дела перед отпуском. Рубку он описал как многолетнюю систему: «Это важное дѣло, хорошо начатое ген. Фрейтагомъ и потомъ сильно подвинутое ежегодными экспедиціями для рубки лѣсовъ ген.-ми Нестеровымъ, Козловскимъ и кн. Барятинскимъ»^[2], а итог считал так: вытесненные с равнины в Чёрные горы чеченцы не смогут там прокормиться и «въ скоромъ времени должны къ намъ перейти, или объявить покорность на мѣстахъ; тогда слабое населеніе Ичкеринцевъ одно не будетъ въ состояніи держаться»^[2].

Сожжение и голод гнали чеченские семьи с их земли под власть империи - и империя вела счёт уведённым. 23 марта 1852 года колонна генерала Бакланова увела жителей двух аулов: имперский историк Волконский считает - «Их было двести пятьдесят восемь душ обоего пола и возраста: пятьдесят одно семейство из Мазлагаша и шестнадцать семейств из Гурдали»^[1]; механику выбора он же передал словами современников о наибах - наместниках имама Шамиля: «щиплют их наибы, щиплем и будем щипать... решились из двух зол выбирать лучшее, т.е. переселиться к нам»^[1]. После уничтожения Хан-Калы в декабре 1852 года Барятинский, командовавший на левом фланге Кавказской линии (цепи имперских укреплений на земле нохчи), рапортом от 10 февраля 1853 года считал: из примерно 500 жителей 350 приведены в крепость Грозную, «общую потерю жителей должно полагать въ числѣ около 100 чел.» - судьба этой сотни, по признанию самого рапорта, «въ точности неизвѣстна»^[2]. В январе 1854 года после разорения аулов по Джалке выселены «418 сем. Чеченцевъ»^[7], а приказ генерала Муравьёва, главнокомандующего на Кавказе, от 19 июля 1855 года считает итог: «болѣе 1 т. Чеченскихъ семействъ переселились въ наши покорные аулы»^[7]. План на 1856 год ставил выбор прямо: чеченцам «избрать одно изъ двухъ - покориться, или выселиться далѣе во внутрь Черныхъ горъ»^[7].

Империя выжила жителей Ханкальского ущелья голодом по открыто сформулированному плану. Имперский историк Волконский записал замысел лета 1852 года: Барятинский, командовавший на левом фланге Кавказской линии (цепи имперских укреплений на земле нохчи), «решился... выкурить жителей из ущелья, именно - выкурить, потому что нужно было огнем истребить все, что давало им продовольствие»; расчёт Волконский записал так - «Искать же у нас пропитания - значит смириться, подчиниться и волей-неволей переселиться»^[1]. Тот же расчёт стоял за сносом Хан-Калы - жителей рассчитывали оторвать от имама Шамиля, руководителя сопротивления горцев Дагестана и Чечни российскому завоеванию: «жители, лишенные крова и пропитания, вместо перебега к Шамилю, стали бы искать у нас приюта»^[1]. При осаде Хан-Калы отряд отрезал аул и от воды: «у неприятеля была отнята возможность иметь прикрытый доступ к реке, и он лишался воды»^[1].

Просеки отнимали у чеченцев кормившую их землю, и империя записывала этот отъём себе в актив: приказ Воронцова, наместника на Кавказе, по Отдельному Кавказскому корпусу от 5 января 1853 года считал итог качкалыковской просеки: «Устройство этой просѣки отняло у непокорныхъ Чеченцевъ значительное количество земли, которое могло прокормить до 1,500 душъ»^[2].

Империя демонстративно вознаграждала перебежчиков из верхушки сопротивления чинами, деньгами и землёй. Бата Шамурзаев, наиб Шамиля (наместник имама, руководителя сопротивления горцев Дагестана и Чечни российскому завоеванию), перешёл к империи осенью 1851 года и получил награды. Барятинский, командовавший на левом фланге Кавказской линии (цепи имперских укреплений на земле нохчи), письмом Воронцову, наместнику на Кавказе, от 24 февраля 1852 года просил - «какую большую награду заслуживает Бата, и я прошу у вас для него прощения, затем за Автур возвратить ему чин и пенсию в 400 рублей в год; также прошу у вас для его сына... который часто служил нам проводником, офицерского чина»^[3]. Историки Я. З. Ахмадов и Э. Х. Хасмагомадов пишут: «Бата Шамурзаев активно участвовал в войне против имама, был произведен в капитаны и награжден 500 десятинами земли... в качестве примера для других потенциальных перебежчиков»^[4]. Через Бату Воронцов, наместник на Кавказе, передавал чеченцам ультиматумы - письмом Барятинскому от 21 марта 1852 года: «Я просил Бату настоятельно твердить жителям северной части Большой Чечни, что мы им не позволим ни сеять, ни косить, если они не изъявят покорности»^[3]. Имперский историк Волконский признал систему подкупа прямо: империя действовала «чрез их же одноверцев и лиц, подобных Батию Шамурзову», причём «не одними только словами, но и чем-либо более заманчивым и существенным - в особенности во времена Воронцова и Барятинского»^[1].

Перекупленные наибы вели для империи разведку и участвовали в планировании походов. Имперский историк Волконский пишет о Бате Шамурзаеве, перешедшем к империи наибе Шамиля (наместнике имама, руководителя сопротивления горцев Дагестана и Чечни российскому завоеванию): Бата «имел повсюду своих агентов, сообщавших ему обо всех движениях Шамиля», а зимняя экспедиция 1852 года «была предпринята и ведена князем Барятинским» по указаниям Баты; «Начальник отряда не скрывал, что успешным взятием аулов он много обязан и Бате»^[1]. Барятинский, командовавший на левом фланге Кавказской линии (цепи имперских укреплений на земле нохчи), письмом Воронцову, наместнику на Кавказе, от 4 июня 1852 года подтверждал: «Бата мне передал много интересного относительно секретных происков Шамиля у осетин»^[3]. В июле 1856 года к империи перебежал Юсуф-Хаджи Сафаров, бывший советник имамата, и письменно предложил свои знания Барятинскому: «Знаю многое о Шамиле и его войсках... надеюсь быть полезным русскому правительству и ручаюсь уничтожить все сделанное мною у Шамиля, потому что хозяин дома лучше знает, что в нем делается»^[4].

Даже принимая перебежчиков из верхушки имамата, империя страховалась заложниками. Когда в начале февраля 1854 года на имперскую сторону переходил Умаев, наиб Малой Чечни (наместник имама Шамиля, руководителя сопротивления горцев Дагестана и Чечни российскому завоеванию), пристав (назначенный империей надзиратель) потребовал гарантию - подполковник Предемиров рапортом генералу Вревскому от 6 февраля 1854 года: «опасаясь со стороны его измены и не желая через то понести из-за него потерю в людях, я потребовал, чтобы он предварительно дал аманат. 3-го февраля был доставлен в аманаты к приставу сын Эндирея» (аманат - человек, которого империя забирала из общины как заложника)^[8]. Ребёнок наиба стал платой за право отца сдаться.

Над захваченной частью Чечни империя выстроила собственные управляющие институты. Историк Н. И. Покровский пишет о проекте Барятинского, командовавшего на левом фланге Кавказской линии (цепи имперских укреплений на земле нохчи): «разработанное Барятинским положение об управлении чеченцами, частично возрождавшее суд по адатам: царизм боялся шариатского суда... "Положение" это было утверждено Николаем I и введено в действие» (адаты - обычное право горцев; шариат - исламское право, на котором строился суд имамата)^[3]. Историки Я. З. Ахмадов и Э. Х. Хасмагомадов описывают исполнение: «Еще в 1852 г. в крепости Грозная был учрежден так называемый "Чеченский народный суд" во главе с российским штаб-офицером... в противовес шариату, насаждаемому в Чечне имамом Шамилем, российские власти стремились усилить влияние обычного права - адатов»; первым председателем «чеченского» суда был российский полковник Бартоломей, переводчиками - Бата Шамурзаев и Касим Курумов, а исполнение приговоров контролировало «Управление чеченского народа» с правом принуждения^[4]. Суд выработал и писаный кодекс подчинения - «Правила для управления покорными чеченцами»: статьи «предусматривавшие наказание за неповиновение властям, укрывательство абреков, связь с "немирными" соотечественниками, условия "выхода с покорностью" с территории имамата» («немирные» - в имперском лексиконе не подчинившиеся империи; абрек - имперский ярлык горца вне закона); в 1854 году «Правила» дополнены^[4]. Итог зафиксировал изнутри генерал Муравьёв, главнокомандующий на Кавказе, - в феврале 1855 года он писал из крепости Грозной генералу Ермолову, командовавшему на Кавказе в прошлом: «Уже здѣсь учреждено пять наибствъ, есть приставъ и судъ, установленный въ подражаніе вашего Кабардинскаго суда» (наибство - имперская административная единица, скопированная с института наместников имама Шамиля, руководителя сопротивления горцев Дагестана и Чечни российскому завоеванию; пристав - назначенный империей надзиратель)^[7].

Казачьи станицы продолжали вставать на местах чеченских аулов: в 1856-1857 годах на месте селения Чурт-Тоги поставлена станица Петропавловская - историки Я. З. Ахмадов и Э. Х. Хасмагомадов дают пару в общем ряду: «селение Чурт-Тоги - станица Петропавловская (1856 г.)»^[4]. Метод в том же году подтвердил письменно генерал Муравьёв, главнокомандующий на Кавказе: «упрочивать владычество наше переселяемыми вперед станицами - есть способ, уже с пользой испытанный, и его не следует изменять»^[4].

При уничтожении аула Хан-Кала, он же Сюрин-Корт, войска похода Барятинского, командовавшего на левом фланге Кавказской линии (цепи имперских укреплений на земле нохчи), записали жителей и их скот себе в добычу. Имперский историк Волконский подвёл счёт: «триста пятьдесят человек сюрин-кортцев и более трех тысяч голов рогатого скота сделались нашим достоянием, нашею, так сказать, собственностью»^[1].