Тайная полиция и Спецслужбы

Стремясь ослабить Гетманщину изнутри и не дать ей разорвать вассалитет, Москва искусственно разжигала гражданскую войну, поддерживая и вооружая внутреннюю оппозицию против законного гетмана: «Провозглашение гетманом И.Выговского было негативно воспринято представителями оппозиционных ему сил», во главе которых стояли полтавский полковник Пушкарь и кошевой атаман Барабаш^[1]. Их выступление открыло период Руины.

Уничтожение политического руководства, поддержавшего гетмана: за Мазепой пошла «вся (!) генеральная старшина», а из левобережных полковников остались верны царю лишь четверо^[2]. Следствие над старшиной велось из царской ставки, где «находясь в Лебедине и Сумах, Петр и Меншиков в январе 1709 года» руководили расправой^[2]. Церковное наказание оформили по прямому распоряжению царя - письмом от 31 октября 1708 года (№ 2795) Пётр I предписал митрополиту Стефану Яворскому: «изволте онаго за такое ево дело публично в саборной церкви проклятию предать...»^[2][3].

Устрашение населения показательной расправой над целым городом: при взятии Батурина «в кровавой резне и пожаре погибло множество защитников и жителей города»^[2], «город был разрушен дотла, а жители уничтожены», а вернувшимся жителям вменили специальный налог «за измену»^[4]. Разорение гетманской столицы уничтожило и государственный архив Гетманщины - он пострадал «при штурме А.Меншиковым Батуринского замка 1708»^[4].

Тайная операция московских посланцев, переодетых монахами, по уничтожению древних документов XI–XVII веков: «Сгорели огромный архив и библиотека, погибли грамоты и пожалования… князей, феодалов и гетманов»; «Огонь уничтожил письменную память о независимой украинской политической и духовной жизни Лавры»^[5].

Арест наказного гетмана и старшины в Петербурге за челобитные в защиту автономных прав. Петр готовил показательную расправу: «Пётр I планировал провести показательный процесс над П.Полуботком и его единомышленниками, обвинить их в „государственной измене" и ликвидировать украинскую автономию. Для этой цели был создан специальный Генеральный суд»^[6]. План сорвала лишь смерть узника: гетман «умер 21 декабря 1724 г. (по ст. ст.) от пневмонии»^[6].

Арест и ссылка высшего руководства Сечи: «В июле 1775, после разрушения Новой Сечи, по распоряжению императрицы Екатерины II Калнышевский был арестован и отправлен в тюрьму Соловецкого монастыря»^[7]. Калнышевский провел в заключении более 25 лет; формально освобожденный в 1801 году, он умер в монастыре.

Переманивание на сторону империи кошевого атамана Гладкого в 1828 году: часть задунайцев «во главе с кошевым атаманом О.Гладким 30(18) мая 1828 перешли Килийское гирло Дуная, вошли в Измаильский порт и присоединились к российской армии»^[8].

Уничтожение первой политической организации украинской интеллигенции по доносу студента Петрова в тайную полицию: «В марте 1847 общество было разгромлено жандармами. Полиции удалось выявить 12 членов законспирированной организации»^[7].

Аресты, допросы – жандармы «прибегали к грубому давлению» и «применяли изощрённые методы психологической обработки»^[7] и расправа над лидерами: приговоры оформил доклад шефа жандармов Орлова императору от 26 мая 1847 года с резолюцией Николая I «Исполнить»^[9]. Шевченко был отдан в солдаты «с учреждением над поэтом «строжайшего надзора с запрещением писать и рисовать»»^[10][9]. Грушевский: братство «было захвачено среди самого ещё своего создания» по доносу студента; «Тяжелейшая кара пала на Шевченко: его отдали в солдаты и выслали в закаспийскую пустыню, запретив писать и рисовать», а «на украинскую мысль, на украинское слово пошли гонения и запреты, прежде не бывалые… сами такие слова как Украина, Малороссия, Гетманщина считались преступными»^[11]. Соучредитель братства Николай Гулак «был заключён в Шлиссельбургскую крепость (1847—50), затем сослан в Пермь под строгий надзор полиции (1850—59)»^[12].

Зачистка гражданских сообществ на волне подавления восстания: «подавление польского восстания 1863–1864 гг., оказавшее соответствующее влияние на украинофильское движение, которое интерпретировалось царской администрацией как австрийская интрига, привели к самороспуску громад и угасанию общественной активности»^[13].

Государственная поддержка реакционных организаций: «Организация получала финансовую поддержку от государства, ей протежировал российский император Николай II. В 1907 существовало ок. 800 местных филиалов «Союза»»^[1].

Запугивание населения и подавление освободительного движения радикальными монархическими организациями, чья программа строилась на принципах «единство и неделимость Российской империи, сохранение самодержавия… великодержавный шовинизм, антисемитизм, воинствующее православие»^[1]. Итогом стали «спровоцированные «Союзом» массовые еврейские погромы, в частности в Украине, в «черте осёдлости»»^[1].

В январе 1908 года начальник Терской области секретным циркуляром предписал «установить секретный надзор за деятельностью мусульманского духовенства, «...а равно за появлением эмиссаров из Турции»»^[14]. В 1911 году «российские власти пошли на беспрецедентный шаг - в 1911 г. из Терской области высланы в административном порядке сразу восемь шейхов, как кадырийского, так и накшбандийского тарикатов (шейх - духовный наставник, тарикат - религиозное братство учеников вокруг такого наставника)... Главный покровитель Зелимхана - Баматгири-хаджи Митаев, а также ингушский шейх Батал-хаджи Белхороев, умерли в ссылке»^[14].

Силовое подавление протестов и репрессивные меры против национальной самоорганизации того же периода: столыпинское «распоряжение губернаторам… с требованием прекратить регистрацию «инородческих», в т. ч. и украинских, национальных культурно-просветительских обществ»^[1].

Массовые депортации гражданского населения оккупированной Галичины: «Особым преследованиям подверглось греко-католическое духовенство. 18 сентября 1914 был арестован и вывезен в Россию митрополит А.Шептицкий. Всего тысячи галичан вывезены как заложники (только через Киев прошло ок. 12 тыс.)»^[15].

В январе 1918 года, пока войска советской России наступали на Киев, большевики подняли восстание в самом городе. В воскресенье 15(28) января рабочие и вооружённые отряды большевиков захватили завод «Арсенал» на Печерске (район Киева)^[16]. На следующий день, 16(29) января, Киевский комитет партии большевиков выпустил печатную листовку к рабочим и солдатам города против Генерального секретариата (правительство Украинской Народной Республики при Центральной Раде). В ней сказано: «Господа из Генерального секретариата подготовляют здесь, в сердце Украины, разгон Советов рабочих и солдатских депутатов и думают, что найдутся здесь солдаты, которые совершат это черное дело. Нет, этому не бывать!»^[17]. Листовка звала «на защиту революции» и заканчивалась призывом «Долой контрреволюционеров, сгруппировавшихся в Центральной раде и Генеральном секретариате». 19 января (1 февраля) чрезвычайный комиссар советской России в Украине Орджоникидзе телеграфировал правительству советской России: «В Киеве восстание рабочих и солдат полков Богдана Хмельницкого и Шевченко. Арсенал в руках рабочих. Сегодня советские войска войдут в Киев»^[18]. Восстание внутри города и наступление снаружи стоят в одной телеграмме и в одном расчёте.

В захваченном Киеве оккупанты за 1919 год расстреляли сотни людей: убивали по ночам, имена убитых ежедневно печатали в газете, а в последнюю неделю августа объявили «неделю красного террора». Очевидица - киевлянка Катерина Коваль-Медзведская, прожившая в городе под московской оккупацией семь месяцев, с февраля по август 1919 года. Она записала: 24 августа 1919 года «официально объявлена „неделя красного террора" - кровь полилась реками. Всесильные в тот день Петерс, Ворошилов и Лацис не считаются с членами правительства Раковским, Мануильским и другими, подписывавшими ордера об освобождении из ЧК тех или иных лиц, а приказывают их расстреливать „в порядке красного террора"». Расстреливали по ночам: «С 2 до 4 часов зловещую ночную тишину в несчастном, измученном городе нарушали одиночные выстрелы и пронзительные звуки автомобильной сирены. Люди, жившие поблизости от одной из 17 разбросанных по городу чрезвычаек, понимали, что это расстреливают наших братьев, крики и стоны которых красные палачи заглушали остро-пронзительными звуками сирен»^[19].

С 24 по 30 августа включительно газета «Известия» - издание киевской оккупационной власти - ежедневно объявляла списки десятков расстрелянных «в порядке красного террора»; 26 августа «объявлен был список 167 лиц, расстрелянных „в порядке красного террора"» - среди них люди, о чьём освобождении очевидица за два дня до того читала приказ в канцелярии центрального органа колониальной администрации (ВУЦИК). «А сколько же людей погибало без объявления, просто исчезали без следа!»^[19]. Один из таких газетных списков уцелел в перепечатке: врио начальника Информационной части белых Шумахер привёл в «Сводке сведений о злодеяниях и беззакониях большевиков» № 25 напечатанный в киевских «Известиях» перечень расстрелянных оккупантами: профессор, преподаватель гимназии, купцы, домовладельцы, присяжные поверенные, бывший киевский губернатор Суковкин, бывший вице-губернатор Неклюдов, 80-летний Слинко^[20]. Сама форма объявлений шла из Москвы: постановление правительства РСФСР «О красном терроре» от 5 сентября 1918 года за подписями министра юстиции Курского и министра внутренних дел Петровского требовало «опубликовывать имена всех расстрелянных, а также основания применения к ним этой меры» - киевские списки с формулой «в порядке красного террора» давали имена и основание - то, чего требовало постановление^[21].

Глава советской колониальной администрации Украины Раковский 9 августа 1919 года писал Ленину, что киевская тайная полиция увлекалась расстрелами по наскоро составленным спискам и что всего в Киеве расстреляно более 300 человек^[22], а председатель украинской тайной полиции Лацис в отчётной книге 1920 года привёл собственную статистику: «Киевской Чрезвычайной Комиссией совместно с В.У.Ч.К. расстреляно 825» человек за 1919 год до октября^[23].

Отступая из Харькова в июне 1919 года, тайная полиция большевиков убивала своих заключённых и заложников - украинцев, сидевших по её тюрьмам без суда. По подсчёту, приведённому в сводке Информационной части белых, за месяцы большевистской оккупации Харькова расстреляно свыше 1000 человек: убивали ежедневно по 40-50, «причем последние дни эта цифра сильно возросла»; среди убитых названы бывший губернатор Бантыш с сыном, генералы Нечаев и Кусков, князь Путятин^[20]. Раскопки после ухода большевиков дали 239 трупов; судебно-медицинское исследование установило факты погребения живых, издевательств и пыток. В устроенном тайной полицией концентрационном лагере на Чайковской улице вырыты 33 трупа расстрелянных заложников^[20]. Свидетель из лагеря, враждебного белым, - левый эсер Карелин, сидевший в харьковской тюрьме, - подтвердил и распорядок, и последний день: комендант харьковской тайной полиции Саенко «обыкновенно всех приговоренных... расстреливал собственноручно», а «в последний день нашего пребывания в Харьковской тюрьме... было расстреляно 120 человек на заднем дворике нашей тюрьмы»^[24]. Приговоров не было: следователи харьковской тайной полиции Португейс и Фельдман, по документам, изученным историком Мельгуновым, «расстреливали в 1919 г. уже без всяких протоколов» - резолюцией карандашом «Баеву, как неисправимую преступницу, расстрелять»^[24]. Перед уходом из соседнего Волчанска большевики расстреляли 64 заложника, среди них - начальница женской гимназии^[20]. В слободе Великий Бурлук того же Волчанского уезда большевики казнили всю семью князя Вадбольского - девять человек, среди них две 80-летние старухи и бонна-англичанка; составители сводки записали: «их раздели догола, привели за домовую церковь, зажгли свечи, приказали стать на колени и молиться, а затем под свист и крики начали отрезать им уши, рубить шашками и, когда жертвы теряли сознание, их пристреливали»^[20].

Тайная полиция большевиков истязала в захваченных городах задержанных украинцев: допросы с избиениями и пытками без различия пола и возраста, карцеры-шкафы и залитые водой погреба, инсценированные расстрелы, штатные палачи с платой за расстрелянного. В Киеве это зафиксировал Красный Крест: доклад Центрального комитета Российского общества Красного Креста о деятельности киевской тайной полиции, составленный по наблюдениям сестёр милосердия за февраль - август 1919 года и подписанный исполняющим должность председателя комитета врачом Лодыженским, описывает допросы: «Как только человек попадал во власть ЧК [тайной полиции], он терял все человеческие права... С первого же допроса начинался крик... начинались жестокие, сопровождавшиеся издевательствами, побои. Ни возраст, ни пол не ограждали от них» - «четырнадцатилетнюю дочь артистки Е. К. Чалеевой жестоко избили на глазах матери, чтобы добиться более откровенных показаний и от дочери, и от матери», следователь избил 60-летнюю Воровскую в присутствии её арестованной дочери^[25]. Арестованных украинцев держали в залитом водой погребе без окон и в стенном шкафу - в нём, по докладу, «можно было только сидеть скорчившись». Дознание вели инсценированными казнями: Устинского «отводили на место казни в подвал, раздевали, клали на пол... Выстрел действительно раздавался, но с таким расчетом, чтобы пуля пролетела близко, но мимо. Так близко, что... вся кожа на руках Устинского была обожжена. Такая стрельба повторялась много раз. В конце концов Устинского застрелили»; Солнцева заставляли присутствовать при казнях и запирали в подвале «последнего живого среди неостывших трупов» - ночью на допросе он сошёл с ума, что по требованию следователей констатировал врач-психиатр Киричевский, сам заключённый. Итог семи месяцев наблюдений одна из сестёр сформулировала так: «не было ни вырванных ногтей, ни погон, прибитых к плечам, ни содранной кожи, ни людей, ошпаренных кипятком. Но вся их жизнь была одной сплошной пыткой»^[25].

В Одессе очевидец, сидевший под арестом в одесской тайной полиции и издавший воспоминания там же в 1919 году под псевдонимом К. Алинин, записал со слов штатного палача Абаша, как один из руководителей этой тайной полиции вёл допрос: он «"разменивал человека по частям". Он обыкновенно садился перед своей жертвой и начинал его расспрашивать. - Офицер? - прищуривался... и, прицелившись из револьвера, пробивал кисть руки мученика. - Может быть, полковник? - И пуля раздробляла локоть»; за каждого расстрелянного, по словам того же Абаша, тайная полиция платила палачу^[26].

В Харькове комендант харьковской тайной полиции Саенко истязал допрашиваемых сам: его «излюбленный способ», по показаниям, собранным следственной комиссией белых, выглядел так: «он вонзал кинжал на сантиметр в тело допрашиваемого и затем поворачивал его в ране», истязания шли «в кабинете следователя "особого отдела", на глазах Якимовича, его помощников и следователя Любарского». То же независимо подтвердил сидевший в харьковской тюрьме левый эсер Карелин: «Обыкновенно всех приговоренных Саенко расстреливал собственноручно... При нас в Харьковской тюрьме он застрелил больного на носилках»^[24].

25 мая 1919 года командующий Украинским фронтом РСФСР Антонов-Овсеенко, разоружая сёла, приказал армиям: «предварительно брать заложников из кулацких элементов»^[27]. 29 июня 1919 года центральный орган колониальной администрации Украины (ВУЦИК) узаконил «взятие заложников» постановлением о всеобщей мобилизации^[28], а 11 декабря 1919 года военный министр РСФСР Троцкий включил «систему заложников» в перечень средств, которыми армии, «вступающие в Украину», обязаны разоружать население^[29].

В Житомире за девять дней советской власти в марте 1919 года заложники сидели в тайной полиции «до уплаты контрибуции» - пока город не внесёт наложенную на него выплату; так записал уполномоченный Центрального комитета помощи пострадавшим от погромов Лившиц, отметив, что значительную часть арестованных «в виде заложников» составляли евреи^[30]. Так же было в Фастове: до уплаты наложенной на город контрибуции заложниками сидели евреи^[31]. Держала заложников и оккупационная тайная полиция в Киеве: глава советской колониальной администрации Украины Раковский писал Ленину 9 августа 1919 года, что после объявления «красного террора» из-за восстания Григорьева она расстреляла 30 заложников - бывших членов монархической организации «Союз русского народа», устраивавшей погромы, и царских чиновников; когда собрались расстрелять ещё 15 и Раковский с председателем украинской тайной полиции Лацисом проверили их биографии, опасными врагами оказались лишь двое^[22].

Вывоз заложников из Киева при эвакуации в конце августа 1919 года описала очевидица Катерина Коваль-Медзведская: «Взяты были на учёт врачи, инженеры, топографы, которых в последние дни, под угрозой расстрела, силой вывезли на Москву. Кроме того, сотнями были вывезены, как заложники, помещики и более крупные купцы»^[19].

Перехват Москвой прямого контроля над карательным аппаратом путем решения о ликвидации самостоятельной Всеукраинской ЧК (ВУЧК) в августе 1919 года и назначения своего спецкомиссара Я. Петерса^[32].

Советская Россия казнила напоказ: «Во время проведения чеченского съезда в Грозном по приговору местной ЧК были демонстративно расстреляны 7 чеченцев. Эта казнь произвела настолько «...убийственное впечатление на массы не успевших разъехаться после съезда чеченцев», что командование Кавказской Трудовой Армии потребовало впредь приводить в исполнение смертные приговоры над чеченцами как можно дальше от Чечни»^[14].

За шейхом Али Митаевым, членом Чеченского ревкома, ГПУ установило «тщательное наблюдение», а весной 1924 года «приняло решение «об изъятии» из Чечни А. Митаева. Официальные договоренности с ним были коварно нарушены, он был внезапно арестован, вывезен в Ростов-на-Дону и, после недолгого следствия, расстрелян»^[14]; историк Е. Ф. Жупикова датирует арест 19 апреля 1924 года и приводит формулу обвинения ГПУ - «за его связь с контрреволюционными организациями»^[33]. Характер расправы и её исполнителей историки называют своими именами: «Убийство чекистами А. Митаева», - пишут Я. З. Ахмадов и Э. Х. Хасмагомадов^[14].

Советский Союз 9 мая 1924 года секретным постановлением Президиума ЦИК дал ОГПУ «право внесудебной расправы в отношении бандитов и их пособников, а именно: высылка из данной местности, заключение в концентрационный лагерь на срок до 3-х лет и применение высшей меры наказания - расстрел», а республикам предписал объявлять местности «неблагополучными по бандитизму», где органы ГПУ «вправе решать по своему усмотрению любое дело о бандитизме»^[34]. Чеченские власти уже в том же мае телеграфировали в центр: «Санкционируйте создание трибунала или политической тройки»^[35]. Заработавшие тройки «в составе работника прокуратуры, ГПУ и первого партийного руководителя, — как правило, выносили приговоры заочно — по представленным документам, часто даже не допрашивая обвиняемого. Об участии в процессе защиты не могло быть и речи»^[14].

Особый отдел Кавказской трудовой армии вёл массовые расстрелы бесконтрольно даже для собственного командования: комиссар армии Врачев жаловался, что о них «...почти ничего не известно не только Ревтрибуналу или Политическому отделу армии, но ни мне, ни командующему армией»^[14]. При разоружении в мае 1922 года людей сначала брали, потом расстреливали: «было захвачено и расстреляно до 30 «бандитов», чье имущество власти конфисковали»^[14].

Целенаправленное физическое уничтожение национальной культурной элиты. Официальный разворот закрепило постановление ЦК ВКП(б) и Совнаркома «О хлебозаготовках на Украине, Северном Кавказе и в Западной области» от 14 декабря 1932 года за подписями Сталина и Молотова: украинизация объявлена проведённой «механически», что, по тексту постановления, «облегчило буржуазно-националистическим элементам, петлюровцам и проч. создание своих легальных прикрытий, своих контрреволюционных ячеек и организаций»^[36]. Термин «расстрелянное возрождение» и означает «репрессивн[ую] политик[у] коммунистической Москвы, направленн[ую] на физическое уничтожение украинской интеллектуальной элиты 1920—30-х гг. (шире — всей национально сознательной украинской интеллигенции) и табуирование её творческих достижений»^[1].

Войсковую операцию с артобстрелами документы её штаба описали как принесение мира: «Основные задачи Особых оперативных групп ОГПУ при операции в Чеченской Автономной области», утверждённые полномочным представителем ОГПУ (политической полиции, предшественницы современной ФСБ) по краю Евдокимовым, командующим Северо-Кавказским военным округом Уборевичем и членом Реввоенсовета округа Володиным, открываются словами о том, что массовая операция «в конечном своем результате должна принести общее умиротворение Чечне и создать соответствующую обстановку для мирного советско-хозяйственного строительства области»^[37]. Ту же рамку предписывалось произносить вслух в каждом ауле: по инструкции о разоружении от 4 августа 1925 года представители власти, войдя в окружённое войсками село, объявляли сходу цель прихода - «изъятие оружия в видах обеспечения чеченской властью нормальной трудовой жизни трудящегося населения», а артобстрелу в этой рамке дано имя: «предупредительный огонь, как мера воздействия»^[37]. Организатор операции, секретарь Северо-Кавказского крайкома партии Микоян, довёл эту картину до итоговой формулы в мемуарах: «Это была блестящая операция без всякого кровопролития»^[38] - в той же главе он сам описывает чеченских стариков, взятых чекистами в заложники, и обстрел чеченского села войсками СССР.

Чтобы получить укрывавшегося в горах Чечни имама Нажмуддина Гоцинского, ОГПУ (политическая полиция, предшественница современной ФСБ) забрало из сёл стариков и держало их заложниками под угрозой уничтожения сёл артиллерией. Один из организаторов операции, секретарь Северо-Кавказского крайкома партии Микоян, описал это сам: «чтобы поймать его, чекисты пригласили к себе из сел, где он мог скрываться, стариков и, объявив их заложниками, предупредили, что если они не скажут, где находится Гоцинский, то разрушат села артиллерией, а их арестуют и предадут суду. Целые сутки уговаривали стариков, но все было безрезультатно. Тогда в этот район прислали самолет. Они страшно боялись самолета. Только после того, как по селу выпустили несколько снарядов с тем, чтобы без разрушения домов жители почувствовали его силу, старики сказали, в каком ущелье скрывается Гоцинский»^[38]. Слово «заложники» есть и в документах самой операции: 4 сентября 1925 года начальник Чеченского областного отдела ОГПУ Миронов доносил: «Доношу, население выдает Нажмудина. Сейчас веду переговоры с представителями. Дело ведется через отпущенных мною заложников... Пусть 15 часов появятся аэропланы, но не бьют. Для эффекта пусть прибудут штук 6—7»^[39]. Для Шароевского района счёт заложников известен по документам военного архива: историк А. Ю. Лашков пишет, что «командование военной группировки потребовало от населения Шароевского района сдать известного бандита Гоцинского. При этом 40 человек из числа почтенных стариков были взяты в заложники. Однако требование о сдаче Гоцинского в назначенный срок не было удовлетворено, поэтому войска прибегли к усиленным репрессиям. За два дня на район сбросили 22 пуда бомб [около 360 килограммов - как 22 мины современного 120-мм миномёта]»^[40]. Уцелевший спутник Гоцинского называет другое число и добавляет то, чего нет в советских бумагах: из разрушенного аула Хакмеды «было взято 105 заложников», а заложникам грозил расстрел - в его рассказе сказано: «о расстреле заложников в случае сопротивления писали в своих прокламациях большевики»^[41]. В инструкции о разоружении от 4 августа 1925 года, утверждённой руководителями операции, слова «заложники» нет - она разрешает только аресты «влиятельных лиц аула» как крайнюю меру: заложничество делалось сверх написанного, и его следы остались в донесениях исполнителей и мемуарах организатора.

За два месяца операции 1925 года СССР арестовал и расстрелял лидеров сопротивления Чечни и Дагестана. Имама Нажмуддина Гоцинского, духовного главу сопротивления в Дагестане и Чечне, ОГПУ (политическая полиция, предшественница современной ФСБ) арестовало 5 сентября 1925 года. Место его укрытия выдали под угрозой обстрела сёл старики-заложники Шароевского района. В тот же день командующий Северо-Кавказским военным округом Уборевич, полномочный представитель ОГПУ по краю Евдокимов и член Реввоенсовета округа Володин доложили в Москву: «Операция в Шароевском районе закончилась удачно. После 5 дней репрессий, агентурной работы сегодня в 14 часов через самолеты получено донесение, что Гоцинский взят»^[40]; арестовала его оперативная группа ГПУ под командованием М. Ушаева^[14]. Историк Т. У. Эльбуздукаева пишет: «В срочном порядке Н. Гоцинский был вывезен в Ростов-на-Дону, где 15 октября 1925 г. был приговорен к расстрелу»^[35]. Аресты предусмотрены и инструкцией о разоружении от 4 августа 1925 года - она допускает: «производство арестов влиятельных лиц аула, реакционно настроенных», с оговоркой прибегать к этой мере «как к крайней, с соблюдением максимального такта»^[37]. Под обстрелом сдавались и невиновные: историки Я. З. Ахмадов и Э. Х. Хасмагомадов пишут, что в Урус-Мартане «после артиллерийских и авиационных обстрелов селения, сдались властям шейхи Солса-хаджи Яндаров и Билу-хаджи Гайтаев, вскоре, кстати, отпущенные вследствие полной невиновности»^[14].

Инструкция о массовых обысках, изданная к операции штабом ОГПУ (политической полиции, предшественницы современной ФСБ), устанавливает, что арестованные до окончания следствия сосредотачиваются при штабах районных групп ОГПУ, а о дальнейшем пункт 19 говорит: «Порядок ведения следствия и дальнейшего направления арестованного предусматривается в положении о тройках по внесудебному разбирательству дел»^[37]. «Основные задачи Особых оперативных групп ОГПУ», утверждённые полномочным представителем ОГПУ по краю Евдокимовым, командующим Северо-Кавказским военным округом Уборевичем и членом Реввоенсовета округа Володиным, включают тот же порядок прямо в перечень задач: «Изъятие контрреволюционного, бандитского и прочего преступного антисоветского элемента... учет такового, ведение следствия и внесудебного разбирательства дел по ним и транспортирование их по месту назначения»^[37]. Через этот порядок прошли 183 арестованных из более чем трёхсот взятых в ходе операции - следствие по ним закончилось внесудебным расстрелом^[14]. Право внесудебной расправы ОГПУ получило годом раньше - секретным постановлением Президиума ЦИК от 9 мая 1924 года (кампания C1176); инструкция операции применила его к арестованным.

СССР расстрелял почти всех арестованных в ходе операции 1925 года - людей, уже находившихся в руках войск и ОГПУ (политической полиции, предшественницы современной ФСБ). Историки Я. З. Ахмадов и Э. Х. Хасмагомадов пишут: «Общее число арестованных превысило 300 человек. Из общего числа арестованных 105 человек были расстреляны на месте, в отношении 183 человек было открыто следствие, также закончившееся внесудебным расстрелом, 21 человек выслан»^[14]. «Активных» среди них даже собственный счёт ОГПУ находил немного: в обзоре, поданном Сталину, названы 50 «активных бандитов и видных контрреволюционных деятелей», при том что «Всего арестовано 400 бандитов и им содействовавших элементов»^[42] - расстреливали в основном не лидеров, а рядовых задержанных, чья вина не устанавливалась никаким судом. Так убили и главного пленника операции: имама Нажмуддина Гоцинского - духовного главу сопротивления в Дагестане и Чечне, задержанного 5 сентября 1925 года и приговорённого в Ростове-на-Дону, - расстреляли, по слову горца-эмигранта, писавшего в парижском журнале «Прометей» в 1930 году, «Il fut fusillé sans jugement dans les souterrains du Guépéou de Rostov» - без суда, в подвалах ГПУ в Ростове^[43].

С 1930 по 1936 год СССР высылал крестьянские семьи из Чечни по приказам и спискам краевого комитета партии («Северо-Кавказский крайком ВКП(б)»), ОГПУ (политической полиции, предшественницы современной ФСБ) и сменившего его НКВД. В январе 1930 года руководство краевого комитета партии, распределяя по округам выселение 20 тысяч хозяйств крестьян, объявленных зажиточными, назначило Чечне 500 хозяйств; выселяли хозяйство целиком - семью со всеми домочадцами^[44]. Историки Я. З. Ахмадов и Э. Х. Хасмагомадов пишут о тех же высылках счётом людей, а не хозяйств: «В начале 1930 г. из Чечни высылается 1500 крестьян, объявленных кулаками»^[14]. Историк Г. И. Какагасанов приводит по опубликованным документам счёт первой половины 1935 года - из национальных районов Северо-Кавказского края выслано 1553 семьи, и он уточняет: «Из них было выслано 473 семьи (2112 чел.) из Чечни» - четыре-пять человек на семью^[45]; за 1935 год у Я. З. Ахмадова и Э. Х. Хасмагомадова счёт короче: «в 1935 г. из Чечено-Ингушетии выселено 450 кулацких семей, еще тысяча семей была выселена из Чечни и Дагестана в 1936 г.»^[14]. 22 мая 1936 года глава НКВД СССР Ягода телеграммой № 56379 предписал начальнику краевого управления НКВД Дагину: «произвести переселение за пределы края» пятисот крестьянских хозяйств из Чечено-Ингушской автономной области и пятисот из Дагестана, закончив «не позже октября мес. 1936 года». В телеграмме эта тысяча семей поделена между Узбекской Советской Социалистической Республикой (нынешний Узбекистан) и Киргизской Автономной Советской Социалистической Республикой (нынешний Кыргызстан). Ягода прописал в телеграмме и нормы: вещей семье - «общим весом до тридцати пудов на каждую семью» [около 490 килограммов], в вагон грузить «от 32-х до 35-ти человек»; трудоспособных мужчин он разрешил арестовать «за 10 дней до их отправки» - «в целях предотвращения их бегства»^[46].

СССР арестовывал, ссылал, лишал прав и травил авторитетов чеченского народа - шейхов, мулл, почитаемых стариков. Национальная комиссия Северо-Кавказского краевого комитета партии постановила 28 июня 1927 года: «Шейхи в большинстве случаев сами кулаки и торговцы... не только экономически закрепощают бедноту и середняков, но и, используя религиозные предрассудки масс, осуществляют своё политическое влияние как кулацкого слоя на значительную часть трудящихся масс»^[47] - так партия назначила духовных наставников народа «кулаками», классовыми врагами. Летом 1927 года СССР разорвал отношения с Великобританией и ждал войны - и ОГПУ (политическая полиция, предшественница современной ФСБ) арестовало по Чечне шестнадцать религиозных авторитетов. Полномочный представитель ОГПУ на Северном Кавказе Евдокимов в секретном докладе за 1927 год связал аресты с военной тревогой: «Дни военной опасности летнего периода необычайно вдохновили чеченское мусдух [мусульманское духовенство] в смысле смелой и откровенной агитации за помощь внешним силам, за подготовку восстания», - а операцию объяснил так: «К/р [контрреволюционная] пропаганда духовенства, слагавшая панически-пораженческое настроение чеченского крестьянства, обязала предупредить наш орган к массовой операции по наиболее активной религиозной верхушке. Редко подвергавшийся репрессиям и уверенный в силе своих влияний на широкую общественность – чеченский мулла оказался застигнутым врасплох. Изъятие 16 человек реакционных представителей чеченского религиозного мира произвело на него поэтому огромное впечатление и на первое время парализовало его деятельность»^[48]; «изъятием» империя называла арест человека. Евдокимов мерил успех распадом духовного слоя: «целый ряд мулл начал отказываться от сана (до 30 случаев), а ряд религиозных авторитетов, скомпрометированных а/с [антисоветским] саботажем в прошлом, скрываться от власти»^[48]. Чеченцы отвечали заступничеством, и доклад признаёт: «кампания по организации общественных ходатайств за арестованных имела значительный успех»^[48]. Под арестом сидел и шейх Гайсумов из Шали - один из самых почитаемых людей Чечни; Евдокимов писал: «Исключение составила секта шейха Гайсумова, актив которой в связи с арестом последнего очень энергично действовал в области мобилизации общественного сочувствия»^[48]. Сход села Шали - 800 человек - поручился за арестованного: «подтвердить, что гражданин Гопсумов Сунгант [так в документе записан Гайсумов], имеющий от роду 107 лет, являлся почётным стариком в настоящем селе, никогда ни в чём порочном как уголовном, так и политическом замечен не был»^[49]; обследователь Северо-Кавказского краевого исполнительного комитета Нагаев подшил этот сход к докладу как улику - «в лице этих «сходов», руководимых кулачеством и духовенством, начинают выкристаллизовываться очертания настоящей организации, противостоящей нашей партии»^[49]. Империя записала заступничество за старика себе в обвинительный материал. Осенью 1927 года пражский журнал «Вольные Горцы» напечатал письмо с Кавказа о той же волне: «Большевики, принимая позу спасителей нашей национальной свободы, на самом деле мало по малу убивают в стране все живые силы, вырывая из наших рядов наиболее способных — наши интеллигентные силы»; «Такой взрыв нового террора имел у нас место после англо-советского разрыва. Многочисленные аресты интеллигенции, духовенства и даже целых семейств имели место почти во всех местах на территории горцев. ГПУ работает во всю»^[50]. ОГПУ в том же докладе назвало и следующую мишень: «национально-демократическое движение нам представляется тем новым видом горской к/р [контрреволюции], с которым в ближайшие годы и месяцы придётся нам вести борьбу»^[48]. Империя поражала авторитетов и в правах: на выборах 1928/29 года в Чеченской автономной области она лишила избирательных прав 11 279 человек, и в разбивке лишенцев стоят строки: «Служителей религиозного культа 1569» и «Члены семей лишенцев 5658»^[49]. К 1930 году колонизатор пересчитал весь слой по головам - в докладе об обследовании партийной организации области, отправленном в марте 1931 года во Всероссийский центральный исполнительный комитет - высший орган оккупационной власти РСФСР, сказано: «Сила мулл в чеченском ауле ещё огромна. На 1 мая 1930 г. в Чечне было... общественных мулл — 450, кубовых мулл — 800, шейхов — 34... потомков Магомета и проч. религиозных авторитетов — 250, знахарей — 150»; вывод там же: «Для того чтобы вести борьбу с такой громадной армией мулл, шейхов и т. п., необходимо иметь подготовленные кадры»^[49]. Осенью 1931 года, после убийства чекистами Шиты Истамулова - предводителя восстания 1929 года в Шали, - аресты авторитетов стали массовыми; чеченский историк А. Г. Авторханов, работавший в те годы в Чечне и писавший об этом в эмиграции, пишет: убийство «было началом проведения в Чечне большой операции ГПУ по ликвидации «кулацко-контрреволюционных элементов и мулльско-националистических идеологов»»^[51]. Грозненское и Ростовское краевые ГПУ, пишет Авторханов, устанавливали нормы арестов, а правительство СССР эти нормы утверждало^[51].

СССР боролся с восставшими в декабре 1929 года аулами не только войсками, но и ложными обещаниями; чеченский историк А. Г. Авторханов, работавший в те годы в Чечне и писавший в эмиграции, описал эту механику. Для «мирной ликвидации» восстания из Москвы прибыла правительственная делегация - в неё входили член Центрального комитета союзной партии («ЦК ВКП(б)») Николаева и заместитель главы правительства РСФСР Рискулов, - и созданная ею «мирная комиссия» из духовных авторитетов заявила повстанцам в Шали: «в происшедших событиях ответственность несут исключительно местные работники, действовавшие вопреки установкам партии и правительства», а от имени правительственной комиссии было оглашено обращение к чеченскому народу: «внутренние чеченские дела будет решать и впредь сам чеченский народ»^[51]. Повстанцы, пишет Авторханов, «признали эти объяснения удовлетворительными и согласились вернуться по домам»; прибывший следом отряд ГПУ (политической полиции, предшественницы современной ФСБ) три дня арестовывал местных советских работников - как и было обещано; Авторханов продолжает: «а к часу ночи четвертого дня окружили дом бывшего вождя повстанцев Шиты Истамулова»^[51]. Захват сорвался - чеченцы отбили Шиту Истамулова с боем; Авторханов пишет: «На ультиматум сдаться без боя, однако, Шита и его брат Хасан ответили огнем. Часть дома Шиты была объята пламенем, а Хасан тяжело ранен, когда к рассвету подоспела помощь: около сотни вооруженных всадников-чеченцев окружили самую часть войск ГПУ, обложившую дом Шиты. После какого-нибудь часа рукопашного боя отряд ГПУ, числом до 150 человек, был почти целиком уничтожен»^[51]. Авторханов продолжает: «Освобожденный своими друзьями Шита Истамулов призвал всех чеченцев к «священной войне» за восстановление «Имамата Шамиля» и изгнание «неверных» с Кавказа. Следуя этому призыву, вновь восстали Шали, Гойти, Беной»^[51]. Вторым обманом стала амнистия; Авторханов пишет: «Всем участникам восстания, в том числе и вождям восстания, была объявлена амнистия от имени центрального правительства» - Шита Истамулов вернулся в Шали и «по указанию сверху» даже был назначен председателем Шалинского сельского потребительного общества (кооперации по промтоварам)^[51]. Авторханов описывает развязку так: осенью 1931 года Шита Истамулов «был вызван к начальнику районного ГПУ Бакланову для вручения ему официального акта амнистии из Москвы. Вручая ему одной рукой акт, Бакланов из-под стойки другой рукой выпустил в него всю обойму из маузера. Тяжело раненный Истамулов успел насмерть заколоть кинжалом вероломного Бакланова. Наружная охрана добила Истамулова»^[51].

ОГПУ (политическая полиция, предшественница современной ФСБ) сфабриковало «Чеченский националистический центр» - подпольную организацию, которой не существовало, - и осудило по этому делу тысячи чеченцев. Так империя «объяснила» восстания против принудительного сведения хозяйств в колхозы («коллективизации»): не голод и разорение подняли людей, а тайный заговор. Чеченский историк А. Г. Авторханов, работавший в те годы в Чечне и писавший об этом в эмиграции, описал механику фабрикации: «Логика чекистов подсказывала, что виновников и организаторов всех антисоветских восстаний надо искать в каком-то едином «националистическом центре», куда, несомненно, должны входить, по той же логике, представители внутренней и заграничной чеченской эмиграции»^[51]. За дело, по его словам, взялись краевой орган ОГПУ под руководством Курского и Федотова и Чеченский областной отдел ОГПУ под руководством Крафта: «Они так искусно и правдоподобно создали этот «контрреволюционный националистический центр», что в его существование поверили даже многие из чеченцев»^[51]. «Уликами» стали письма от имени чеченского эмигранта, нефтепромышленника Тапы Чермоева - с призывами готовить восстание; они приходили чеченским деятелям в Грозный из Стамбула, Парижа и Лондона через подставных лиц, которых ОГПУ обязало сдавать письма ему. Авторханов заключает: «версия о письмах Чермоева была ложью, а сами письма – фальшивками ОГПУ. Но как раз эти письма и служили «вещественными доказательствами» против «националистического центра»»^[51]. Осенью 1932 года ОГПУ арестовало всю «группу» адресатов, следом прошли массовые аресты по Гудермесскому и Ножай-Юртовскому районам - тому самому, что в марте 1932 года восстал против колхозов; Авторханов пишет: «В общей сложности по делу «Чеченского националистического центра» было арестовано до 3 тысяч человек. Арестованным было предъявлено обвинение в создании «контрреволюционного националистического центра Чечни для подготовки и проведения вооруженного восстания»»^[51]. Суда не было - Авторханов пишет: «Почти все арестованные были осуждены через коллегию ГПУ. Из членов «центра» Абдулкадиров, Шамилев, Курбанов, Моца-Хаджи Сотаев, Беймурзаев были расстреляны. Другие получили по 10 лет. Сколько расстреляно рядовых, установить невозможно»^[51]. Сфабрикованным делом империя оправдывалась и публично: секретарь краевого комитета партии Евдокимов на краевой конференции партии 1934 года цитировал «письма миллионера Чермоева» как доказательство подготовки восстания на деньги и оружие западных держав^[51]. Историки Я. З. Ахмадов и Э. Х. Хасмагомадов подтверждают масштаб: репрессиям «в связи с делом так называемого «Чеченского националистического центра»» подверглось, «по некоторым данным, до 3 тысяч человек»^[14].

ОГПУ (политическая полиция, предшественница современной ФСБ) выносило приговоры арестованным чеченцам «тройками» - комиссиями из трёх человек: без суда, без защитника, вплоть до расстрела. В Чечне внесудебный порядок действовал ещё с 1920-х годов: Крафт служил заместителем начальника Чеченского областного отдела ГПУ - областного звена политической полиции - и работал с тройками ещё в 1924 году: 20 августа руководство Чеченского областного исполнительного комитета по его докладу постановило «считать необходимым продление срока функционирования тройки по внесудебному слушанию на два месяца»^[52]. 2 февраля 1930 года заместитель председателя ОГПУ Ягода подписал приказ № 44/21 «О мероприятиях по ликвидации кулачества как класса» - «кулаками» колонизаторы называли крестьян, которых сами объявляли зажиточными^[44]. По этому приказу ОГПУ создавало тройки: дела в них разбирали без суда, в составе сидели представители краевого комитета партии, прокуратуры и чекисты^[52]. Тройки получили дела «первой категории» - крестьян, которых высший орган оккупационной власти («Политбюро ЦК ВКП(б)») секретным постановлением от 30 января 1930 года назначил в концлагеря, вплоть до расстрела^[44]. Осенью 1931 года, после убийства чекистами Шиты Истамулова - предводителя восстания 1929 года в Шали, - ГПУ провело по Чечне волну массовых арестов. Чеченский историк А. Г. Авторханов, работавший в те годы в Чечне и писавший об этом в эмиграции, пишет о суде над арестованными: «Арестованные были осуждены специально созданной для этой цели чрезвычайной «тройкой» ГПУ под председательством его шефа Г. Крафта», а «на волю из них редко кто вернулся»^[51]. Счёт арестованных в источниках расходится: у историков - до 35 тысяч, а по справке ОГПУ от 31 июля 1931 года через внесудебные тройки всего Северо-Кавказского края за 1930 год прошло 20 230 человек^[44]. Тройка работала и после восстания марта 1932 года в Ножай-Юртовском районе Чечни: глава ОГПУ по Северо-Кавказскому краю Евдокимов доложил на секретном совещании секретарей национальных областных комитетов партии в Ростове 15 декабря 1932 года счёт чекистской «работы» по итогам восстания: «…745, из них отсеяно 386, представлено на тройку 359, осуждено от 10 до 3-х лет 100 чел., условно 188, освобождено 166»^[52].

СССР расстреливал арестованных чеченцев - в том числе захваченных руководителей восстаний. В марте 1932 года против принудительного сведения хозяйств в колхозы («коллективизации») восстал Ножай-Юртовский район Чечни; историки Я. З. Ахмадов и Э. Х. Хасмагомадов пишут: «Пятеро захваченных руководителей восстания были вскоре расстреляны»^[14]. Следом чекисты пришли за духовенством - Я. З. Ахмадов и Э. Х. Хасмагомадов продолжают: «Арестам подверглись некоторые известные чеченские шейхи, а Кана-шейх Хантиев был расстрелян в апреле 1933 г.»^[14]. Кана-шейх Хантиев - духовный наставник мусульман (шейх) из села Лаха-Невре, нынешнего Надтеречного; исследователь А. Духаев, которого цитирует историк К. Г. Дендиев, пишет о нём: «В последний раз был арестован 17 марта 1933 года, в возрасте 85 лет... и 9 апреля того же года приговорен к высшей мере наказания. Приговор приведен в исполнение 10 мая 1933 г. В 1990 году Кана-Шейх Хантиев был реабилитирован»^[52]. Источники расходятся в дате расстрела: апрель либо 10 мая 1933 года. Счёт расстрелянных не ограничивается верхушкой: чеченский историк А. Г. Авторханов, работавший в те годы в Чечне и писавший об этом в эмиграции, пишет, что по делу «Чеченского националистического центра», сфабрикованному ОГПУ (политической полицией, предшественницей современной ФСБ), расстреливали и рядовых - сколько, установить невозможно^[51].

Массовое лишение имущества и принудительное выселение сотен тысяч крестьян, оказывавших сопротивление (так называемых «куркулей»), в отдаленные спецпоселения Сибири и Севера^[32].

Массовое выселение сотен тысяч украинских крестьян («кулаков») и членов их семей в Сибирь и отдаленные северные регионы СССР^[32].

Массовые аресты крестьян в ходе кампании раскулачивания: согласно директивам 1930 года, помимо депортаций, десятки тысяч человек отправлялись непосредственно в концентрационные лагеря для изоляции^[32].

Использование раскулаченных крестьян, отправленных в систему зарождающегося ГУЛАГа, в качестве принудительной бесплатной рабочей силы на тяжелых государственных работах^[32].

Осознанное доведение миллионов украинских крестьян до голодной смерти как прямой результат государственной политики Москвы^[32].

Системное психологическое подавление через публичные показательные суды над «саботажниками» и введение карательного закона об охране социалистической собственности («закон о пяти колосках»)^[32].

Запирание голодающего региона: крестьян, пытавшихся спастись бегством из заблокированных сел, перехватывали на дорогах и железнодорожных узлах. Директива запирала именно Украину и Кубань: «все крестьяне, успевшие выехать из Украины и Северного Кавказа, подлежали возвращению в места их проживания», при этом запрещалась выдача разрешений на выезд даже «в национальные районы края, где голода вообще не было»^[32]. За 50 дней «было задержано 219,5 тыс. крестьян, в том числе в УССР — 38 тыс., на Северном Кавказе — 47 тыс., в ЦЧО — 44 тыс., в Западной обл. — 5 тыс., на железных дорогах — 65 тыс.»; из них «186,5 тыс. были отправлены домой под конвоем, почти 3 тыс. — осуждены, а все остальные ждали суда или находились под следствием в фильтрационных лагерях»^[32]. Смысл операции был не в приговорах, а в конвоировании людей обратно в голодающие села: шифровка «документально свидетельствует о его намерении организовать в сельской местности Украины абсолютный голод»^[32].

Смертельно опасная эксплуатация труда украинских крестьян, массово осужденных по «закону о пяти колосках» и сосланных в исправительно-трудовые лагеря в период Голодомора^[32].

Создание атмосферы тотального парализующего страха в обществе через фабрикацию дел (например, «Союза освобождения Украины») и проведение публичных показательных процессов^[32].

Массовое закрытие и разрушение церквей, а также репрессии против священнослужителей с целью полного разгрома Украинской автокефальной православной церкви (УАПЦ)^[32].

Физическое уничтожение и изоляция украинской интеллигенции, писателей, ученых, а также партийной оппозиции (национал-коммунистов) в ходе целенаправленных репрессий. Фабрикация дел (в т.ч. дела «УНЦ») и доведение до смерти представителей национальной элиты, включая историка М. Грушевского, писателя М. Хвылевого и наркома Н. Скрыпника^[32].

Институциональный разгром национальной исторической науки, закрытие исследовательских школ и изъятие трудов украинских историков из научного оборота^[32].

Чеченский историк А. Г. Авторханов, работавший в те годы в Чечне и писавший об этом в эмиграции, пишет: «В начале октября 1937 года в сопровождении большого чекистского штаба в Чечено-Ингушетию прибыл кандидат в члены Политбюро, председатель партколлегии при КПК при ЦК и заместитель Ежова – Шкирятов»^[51]. Шкирятов собрал в грозненском Доме культуры имени Ленина расширенный пленум областного комитета партии - по архивным протоколам пленум шёл 8-10 октября 1937 года, участников было 194^[52] - и позвал туда же ответственных работников города и районов. Авторханов продолжает: «Шкирятов дал приказ об аресте всех чеченцев и ингушей, являющихся членами Чечено-Ингушского областного комитета»^[51]. Чекисты арестовали их тут же, в зале пленума. Авторханов пишет о продолжении: «Потом приказ Шкирятова был распространен и на всех чечено-ингушских работников, от председателя республиканского правительства до председателя сельсовета»^[51]. В октябре и ноябре 1937 года НКВД (предшественник современной ФСБ) арестовал председателя правительства республики Али Горчханова, его заместителя Абдул-Халима Саламова, второго секретаря областного комитета Хаси Вахаева, заведующего отделом культуры и пропаганды областного комитета Магомеда Мамакаева, народного комиссара (министра) просвещения Хамида Окуева, председателя Верховного суда Мусу Ханиева, прокурора республики Хасана Мехтиева и председателя Союза советских писателей Саида Бадуева. Авторханов пишет и о нижних этажах: «Арестованы были также председатели районных исполнительных комитетов (в Чечено-Ингушской республике было до 28 районов), почти все председатели сельских Советов, колхозов и их партийные организаторы»^[51]. Из 23 начальников районных отделов НКВД чеченцем был только Гойтиев, и НКВД арестовал его тоже. НКВД арестовывал, а партийные органы снимали с должностей - историки Я. З. Ахмадов и Э. Х. Хасмагомадов пишут: «Всего в октябре 1937 г. было репрессировано 30 из 76 членов и кандидатов в члены Чечено-Ингушского обкома, включая всех чеченцев и ингушей; 20 из 28 секретарей районных партийных комитетов; 77 членов райкомов и 192 руководящих работников сельских районов республики»^[14]; в 1938 году колонизатор снял почти всех заведующих земельными отделами районов, 19 председателей райисполкомов и 22 секретарей райкомов^[14].

С лета 1937 до ноября 1938 года НКВД (политическая полиция, предшественница современной ФСБ) арестовывал в республике людей по категориям и числам, назначенным в оперативном приказе народного комиссара (министра) внутренних дел СССР Ежова № 00447 от 30 июля 1937 года. Чеченский историк А. Г. Авторханов, работавший в те годы в Чечне и писавший об этом в эмиграции, описал начало операции: «В ночь с 31 июля на 1 августа 1937 года по ранее составленным НКВД спискам была проведена по всем аулам и районам так называемая «генеральная операция по изъятию антисоветских элементов»»; чекисты свозили арестованных в Грозный - в центральный гараж «Грознефти», в клуб имени Сталина, в дом предварительного заключения республиканской милиции^[51]. Авторханов называет «до 14 тысяч человек» арестованных за первую волну; в опубликованной сводке о ходе операции на середину августа - около 2,4 тысячи арестованных по всей республике, и разделены они в ней по назначенным составам: 888 «кулаков» (крестьян, которых колонизатор посчитал «зажиточными»), 831 «уголовников», 682 «контрреволюционного элемента»^[52]. Начальник Гудермесского районного отдела НКВД Гридасов ответил сотруднику, спросившему, как арестовать человека, если материала на него нет: «Материал всегда найдется, лишь бы на нем была кавказская шапка!»^[51]. Аресты продолжались до ноября 1938 года: осенью 1937 года Москва подняла назначенное по республике число до 3200 человек, а 1 марта 1938 года назначила новое - 10 108 человек, из которых тройка осудила 6767^[52]. 8 сентября 1937 года газета «Правда» напечатала статью специального корреспондента Кузовкина под заголовком: «Буржуазно-националистический клубок в Чечено-Ингушетии»^[52]. Авторханов излагает её содержание: автор статьи «доказывал, что в Чечено-Ингушетии в партийном руководстве и во главе правительства сидят «буржуазные националисты», которые ведут чечено-ингушский народ по антисоветскому пути», а газета и автор призывали не названного по имени судью: «до конца распутать буржуазно-националистический клубок»^[51]. Авторханов пишет о том, что следователи изготовили из арестованных: «В течение трех лет чекистские следователи создавали дело «буржуазно-националистической, контрреволюционно-повстанческой, бухаринско-троцкистской, террористическо-шпионской, антисоветской, вредительской организации» – буквально так гласила многоэтажная формула обвинения для головки арестованных»^[51]. В эту «головку», которую чекисты назвали «буржуазно-националистическим центром Чечни и Ингушетии», следствие вписало 137 бывших ответственных работников республики. Следствие записало в эти 137 и Абдурахмана Авторханова, находившегося тогда на учёбе в Москве: оно вписывало людей в дело независимо от того, где они были и что делали^[14]. Каждому из них следствие вменило статью 58 - измену Родине, подготовку вооружённого восстания, вредительство, террористические акты, диверсию, антисоветскую агитацию, членство в антисоветской организации и саботаж. По обвинению «центр» действовал в союзе с такими же «центрами» Дагестана, Осетии, Кабардино-Балкарии, Карачая, Адыгеи и Черкесии и готовил, как пишет Авторханов, «провозглашение «Северокавказской федеративной республики» под протекторатом Турции и Англии», а связь между всеми ими держал «Московский межнациональный центр»^[51].

Колонизатор репрессировал почти весь Союз писателей Чечено-Ингушетии. 20 ноября 1937 года бюро областного комитета партии («обком ВКП(б)») распустило правление писателей республики - формулировка постановления: «как оказавшееся засоренным враждебными буржуазно-националистическими элементами /Арсанов, Мамакаев, Айсханов и другие/»^[52]. Один из осуждённых, Халид Ошаев, писал в 1961 году осетинскому писателю Хаджи-Мурату Мугуеву: «из 12 членов союза писателей Чечено-Ингушетии было арестовано 9 человек, осуждено 7 человек, расстреляно 4. Сам я, член Союза писателей с 1934 года, просидел в заключении 13 лет, 2 года сидел в одиночном заключении»^[53].

13 ноября 1937 года бюро областного комитета партии («обком ВКП(б)») утвердило два не подлежащих огласке списка: № 25/97 - об изъятии литературы, изданной в республике, - и № 31/107 - об изъятии книг в обязательном порядке из библиотек и книготорговой сети; под запрет попали произведения 29 авторов, среди которых историк К. Г. Дендиев называет Д. Мадаева, Х. Яндарова, Н. Музаева, Д. Мальсагова и Х. Ошаева^[52]. Первые чеченские литературные произведения появились в начале 1920-х годов^[14] - колонизатор изымал и запрещал литературу, которой не было и двадцати лет.

Пытки арестованных были официально разрешены Центральным комитетом большевистской партии (ЦК ВКП(б)). Историки Я. З. Ахмадов и Э. Х. Хасмагомадов пишут: «...против всех арестованных по политическим статьям широко применялись пытки, официально разрешенные как меры «физического воздействия»»; в письме Сталина, разосланном в партийные органы в январе 1939 года, говорилось: «ЦК ВКП(б) разъясняет, что применение физического воздействия в практике НКВД было допущено с 1937 г. с разрешения ЦК ВКП(б)»^[14]. Один из исполнителей в республике - Порубай, в записке областного комитета партии 1938 года названный заместителем народного комиссара (министра) внутренних дел республики. После смены курса его судили - обвинение: «применял извращенные методы ведения следствия и принуждал арестованных к даче заведомо ложных показаний», а по сфальсифицированным им делам тройка выносила расстрельные приговоры^[52]. Чеченский историк А. Г. Авторханов, работавший в те годы в Чечне и писавший об этом в эмиграции, пишет, что следствие по делу «буржуазно-националистического центра» шло три года, и описывает его методы: «Следствие велось с применением обычных для всего СССР методов физических пыток с некоторой добавкой для специфического «национального характера»»^[51]. Авторханов называет тех, кого чекисты замучили насмерть: «Во время этого следствия до смерти были замучены: бывший председатель областного исполнительного комитета Д.Мачукаев, бывший завкультпропом обкома М.Гисаев, бывший секретарь Ингушского обкома ВКП(б) Идрис Зязиков и другие»^[51]. Он пишет и о тех, кого пытки довели до самоубийства: «Не выдержав режима пыток, покончили самоубийством: председатель плановой комиссии республики М.Исламов, секретарь райкома партии М.Бектемиров»^[51]. Авторханов пишет о результате: «Путем этой неслыханной инквизиции, названной «предварительным следствием», чекисты заставили до 90 процентов членов «буржуазно-националистического центра» подписывать и даже сочинять «искренние признания» в преступлениях, которых они, разумеется, не совершали»^[51]. Заместитель председателя правительства республики Абдул-Халим Саламов под пытками подписал «искренние собственноручные показания» о доставке в республику из Англии через Турцию 50 горных орудий, 1000 пулемётов, 200 тысяч винтовок, 5 миллионов патронов, 10 тысяч снарядов и гранат для вооружённого восстания; там же он написал, что Англия обещала поддержать это восстание с воздуха. Он назвал и точное место, где это оружие зарыто в горах; Авторханов пишет: «чекисты изрыли все указанные ущелья гор. При этом, конечно, ничего не нашли, но избиения продолжались с требованиями указать подлинное место, где зарыто это оружие»^[51]. Подсудимые показали трибуналу следы пыток; Авторханов пишет: «Подсудимые, указывая на шрамы от нанесенных ран, на выбитые зубы, изуродованные части организма (один даже был кастрирован во время допроса), заявили, что свои ложные показания они подписали под влиянием этих физических пыток и в надежде, что таким образом будет ускорен день суда, или смерти»^[51].

Внесудебный орган - «тройка» - выносил в Чечено-Ингушетии приговоры по оперативному приказу народного комиссара (министра) внутренних дел СССР Ежова № 00447 от 30 июля 1937 года, и состав тройки Ежов утвердил текстом приказа: «Утверждаю следующий персональный состав республиканских, краевых и областных троек: ... Чечено-Ингушская АССР: председатель - Дементьев; члены Егоров, Вахаев»^[54] - народный комиссар (министр) внутренних дел республики Дементьев, первый секретарь областного комитета партии Егоров и второй секретарь Вахаев. Историк Г. И. Какагасанов описывает институт: «Внесудебный орган, созданный для проведения карательной политики... В её состав входили: начальник ОГПУ, секретарь парторганизации, прокурор республики, края, области»^[45]. Порядок работы тройки и режим тайны прописаны в тексте приказа: тройки рассматривают «материалы на каждого арестованного или группу арестованных», а приговоры первой категории приводятся в исполнение «с обязательным полным сохранением в тайне времени и места приведения приговора в исполнение»^[54]. О расстреле родным осуждённых НКВД (Народный комиссариат (министерство) внутренних дел - преемник ОГПУ и предшественник современной ФСБ) не сообщал; Какагасанов пишет: «Чаще это происходило под формулировкой «осужден без права переписки», что означало «расстрел»»^[45]. Историки Я. З. Ахмадов и Э. Х. Хасмагомадов описывают и «осуждение по альбомам» - заочное вынесение приговоров по краткой справке, «без ознакомления с самим уголовным делом»^[14]: такой порядок задан приказами по «национальным линиям» террора, начиная с приказа НКВД № 00485. Следствие по делу «буржуазно-националистического центра» шло, по счёту чеченского историка А. Г. Авторханова - современника событий, писавшего в эмиграции, - ровно три года^[51]. Судить 137 человек одним процессом чекисты не стали и разбили «центр» на три группы: в первую собрали советско-партийное руководство республики - Али Горчханова, Абдул-Халима Саламова, Хаси Вахаева, Хамида Окуева и Тучаева; во вторую - беспартийных, которых следствие называло культурно-идеологическим руководством, - Халида Яндарова, Ахмата Мациева, Абдурахмана Авторханова, Д. Мальсагова, Магомеда Мамакаева; в третью - «террористическую группу», куда «чекисты набрали по логике вещей одну молодежь»^[51]. Группы предстали перед военным трибуналом Северокавказского военного округа; Авторханов пишет: «из дошедших живыми до суда около 120 человек виновным себя признал только один бывший мулла Ахмат Тучаев. Все остальные в один голос заявили, что все инкриминируемые им преступления – выдумка и их «искренние признания» являются ложными и вымышленными от начала до конца», «Все обвинение и доказательства по делу строились исключительно на этих вынужденных пытками личных показаниях», «Других вещественных доказательств или свидетельских показаний для обоснования обвинения не было» - и приговор первой группе трибунал вынес «единственно на основании показаний одного подсудимого – А.Тучаева»^[51]. Трибунал приговорил Абдул-Халима Саламова, Али Горчханова и Тучаева к расстрелу, остальных - к тюремному заключению от 7 до 25 лет^[51]. Из смертной камеры Тучаев подал ходатайство о помиловании на имя председателя Президиума Верховного Совета СССР Калинина и написал в нём: он признавался в несовершённых преступлениях, потому что только так НКВД обещал освободить его семью и сохранить ему жизнь^[51]. Москва заменила расстрел всем троим и снизила сроки остальным; «террористическую группу» тот же трибунал освободил целиком, дело «культурников-идеологов» «вообще не принял к производству», а тех, кто сидел без «дел», чекисты пропустили через Особое совещание - ведомственный «суд» самого НКВД, который выносил приговоры без процесса и без подсудимого^[51].

Наутро после ночных арестов 31 июля 1937 года бюро областного комитета партии постановило: провести во всех колхозах собрания «с разъяснением политической обстановки в деревне», а до 5 августа - районные и комсомольские собрания «об итогах операции»^[52]. 3 августа 1937 года Центральный комитет большевистской партии (ЦК ВКП(б)) телеграммой № 1178 обязал областные комитеты партии: организовать «в каждой области по районам 2-3 открытых показательных процесса» над назначенными «вредителями сельского хозяйства» - «широко осветив ход судебных процессов в местной печати»^[52]. Газета «Грозненский рабочий» освещала открытые суды с августа 1937 года - 20 августа под заголовком: «Суд над бывшими руководителями Чечингторга»^[52]. С 11 сентября 1937 года та же газета печатала обличения волнами, день за днём: 11 сентября: «Распутать буржуазно-националистический клубок» - с отчётом о собрании, где «из 587 членов и 132 кандидатов партии, присутствовавших на собрании... выступило 520 человек»; 15 сентября: «Враги чечено-ингушского народа: выкорчевать и до конца разгромить банду буржуазных националистов»; 16 сентября: «Враги народа хозяйничают в Чечингиздате: волчью шайку возглавляет махровый националист Арсанукаев»; 17 сентября: «Разоблачить и разгромить подлую банду буржуазных националистов! - таков общий голос парторганизаций Чечено-Ингушетии»; людей газета обличала поимённо - Горчханова, Саламова, Мехтиева, Вахаева, Окуева, Ханиева, Мациева, Яндарова^[52]. 27 сентября газета напечатала анонс: «Вредители зерна: к предстоящим процессам» - за три дня до репортажа о самом суде; 12 октября под заголовком: «Суд над вредителями с Артемовского элеватора» - газета отчиталась: «переполнившие зал рабочие и домохозяйки встретили приговор бурными аплодисментами»; 3 ноября под заголовком: «Суд над вредителями 2-го нефтеперегонного завода»^[52]. В марте 1938 года участники митинга в Октябрьском районе Грозного требовали от Военной коллегии Верховного суда СССР расстрела «взбесившихся фашистских собак»^[52], «Грозненский рабочий» 11 марта напечатал открытое письмо пионеров грозненской школы № 3 с требованием «физического уничтожения озверелых врагов народа»^[55], а о суде 16-26 марта историк К. Г. Дендиев пишет: разбирательство по делу «Буржуазно-националистической троцкистско-бухаринской контрреволюционной группы Абастова, Кебиева, Зармаева и др.» «слушалось в открытом заседании, с участием государственного обвинителя и органа защиты», а обвинительное заключение напечатал «Грозненский рабочий»^[52].

11 июля 1937 года оккупационные власти утвердили число «подлежащих расстрелу» людей в Чечне: 862 «кулака» (крестьяне, которых колонизатор посчитал «зажиточными») и 555 «уголовников» - итого 1417 человек^[52]; в оперативном приказе народного комиссара (министра) внутренних дел СССР Ежова № 00447 от 30 июля по ЧИАССР записано: 500 человек - расстрелять («первая категория» приказа)^[54]. Историки Я. З. Ахмадов и Э. Х. Хасмагомадов пишут о расстрелянных писателях: «из 12 членов Чечено-Ингушского Союза писателей были арестованы 9, осуждены 7, в том числе четверо - С. Бадуев, А. Дудаев, Ш. Айсханов, С. Озиев - приговорены к расстрелу»^[14]. НКВД (предшественник современной ФСБ) арестовал одного из этих четверых - писателя Абди Дудаева - 24 ноября 1937 года «без санкции прокурора», со стандартным обвинением в «антисоветской агитации», а 2 декабря по решению «тройки при НКВД ЧИАССР» чекисты его расстреляли - восемь дней от ареста до убийства; в заключении по делу от 13 мая 1958 года сказано: «Следствие по делу Дудаева проводилось с нарушением закона, очные ставки со свидетелями не проводились»^[52]. Москва лично утверждала списки задержанных на расстрел: Сталин, Молотов и Жданов подписали список от 7 декабря 1937 года, и 28 декабря Военная коллегия Верховного суда СССР вынесла по нему 32 смертных приговора^[52]; 12 сентября 1938 года Политбюро утвердило новый список подлежащих её суду: из 61 подследственного 50 шли по делу «буржуазно-националистического центра», и 55 из них значились «в расстрельной статье»^[52]. 29 июня 1938 года Военная коллегия осудила на разные сроки большую группу технической интеллигенции республики, а 30 человек приговорила к расстрелу - чекисты расстреляли их в тот же день^[52]. В обвинении по делу Порубая - заместителя народного комиссара (министра) внутренних дел республики, которого судили после смены курса, - сказано: «Сфальсифицировал следственные дела на Хамзатханова, Алиева, Хасиева, Кадилова, Ухуева, Мутушева, все эти лица решением тройки осуждены к ВМН» - «ВМН» означало расстрел^[52]. Чекисты сбрасывали тела убитых в две ямы-траншеи на центральном кладбище Грозного - историк Т. У. Эльбуздукаева пишет: туда «в октябре, ноябре и декабре 1937 г.» сбрасывали «тела расстрелянных»^[52]. А. Божедомов вскрыл захоронение летом 1990 года - раскопками с участием членов Чечено-Ингушского «Мемориала» и работников краеведческого музея^[52].

Проведение секретных массовых «национальных операций» НКВД для физического уничтожения представителей этнических меньшинств^[56]. Механизм задали оперативные приказы наркома Ежова: № 00485 от 11 августа 1937 года открыл польскую операцию - «с 20 августа 1937 года начать широкую операцию, направленную к полной ликвидации местных организаций „ПОВ"», со сроком завершения «в 3-х месячный срок»^[57], - а № 00439 от 25 июля 1937 года — немецкую^[58]; по их лекалам прошли греческая, болгарская и другие операции^[56]. Масштаб записан в отчётности самого карателя: по цифровым сводкам 1-го спецотдела НКВД УССР от 30 августа 1938 года, в порядке приказов №№ 00485, 00593 и других по республике арестовано 94 659 человек (54 011 - по польской линии, 23 036 - по немецкой, 5 642 - по греческой), из них к 1 июля 1938 года осуждено 61 683; всего же из 197 945 осуждённых НКВД УССР за отчётный период к расстрелу приговорены 122 274 человека - почти двое из каждых трёх^[59]. По всем «национальным линиям» СССР осуждено 335 513 человек, из них расстреляно 73,66%^[13].

Массовое принудительное выселение по разнарядке: «согласно постановлениям Совета народных комиссаров от 5 декабря 1939 и 2 марта 1940 административному переселению подлежали служащие бывших государственных учреждений, органов суда, полиции, армии, коммерсанты, польские осадники, помещики, владельцы заводов и фабрик и их семьи»; всего «вывезено в отдалённые регионы СССР до 1 млн 250 тыс. человек»^[60]. Волны были раздельными: осадников выселяли по постановлению СНК СССР от 5 декабря 1939 года № 2010-558сс - его текст остаётся в закрытом Архиве Президента РФ (фонд 93), а порядок операции известен по Инструкции НКВД, утверждённой 29 декабря 1939 года^[61]; семьи офицеров, полицейских и тюремщиков выселялись по постановлению от 2 марта 1940 года № 289-127сс^[62].

Нейтрализация политически активного слоя через массовые аресты: сразу после «Народного собрания» прошли «аресты ведущих деятелей украинской интеллигенции, по заранее подготовленным спискам, составленным в советском консульстве»^[63]; «всего в 1939—1941 гг. органами НКВД было арестовано 21 982 поляка, 23 163 украинца, 13 160 евреев»^[63], а арестованных ждали расстрел, тюрьма или лагеря ГУЛАГа: «в целом на протяжении 1939—1941 гг. было расстреляно и заключено от 16 тыс. до 35 тыс. членов ОУН»^[63].

Перемещение сотен тысяч людей в спецпоселения и лагеря как система принудительного труда: за неполные два года «вывезено в отдалённые регионы СССР до 1 млн 250 тыс. человек (около 10 % населения)»^[60] – высланные направлялись на работы в отдаленные регионы без права выезда.

СССР объявил хозяйственный протест чеченцев «восстанием», организованным «фашистскими агентами». Партийные органы советской колониальной администрации Чечено-Ингушетии, «по подсказке НКВД-НКГБ», дали протесту конца октября 1941 года имя, которое историки приводят так: «открытое антисоветское «кулацко-бандитское восстание»»; сами события, как пишут историки Я. З. Ахмадов и Э. Х. Хасмагомадов, носили «черты социального протеста»^[14]. Эта версия закрепилась в документах: в докладе командира 141-го полка внутренних войск НКВД (предшественников современной Росгвардии) подполковника Халухаева от 26 июня 1943 года октябрь 1941 года описан так: «немецко-фашистскими агентами было поднято вооруженное контрреволюционное восстание»^[49]. Подсчёт спецслужб противоречил картине, которую они навязывали: за весь 1941 год органы НКВД ликвидировали 12 «банд» общей численностью до 100 человек, зафиксировав четыре «бандпроявления», в которых погибло девять человек^[14]. За этими цифрами нет восстания: во всех «бандах», которые НКВД насчитал и ликвидировал за год, состояло до ста человек на всю Чечню, а в стычках погибло девять. Дезертирство, которое колонизатор вменил чеченскому народу, было дезертирством новобранцев, а не фронтовиков - в справке начальника управления Министерства внутренних дел Грозненской области Дементьева от 1956 года сказано: при первой мобилизации «дезертировали в пути следования к месту отправки 450 человек, уклонились от призыва 269 человек»^[49], и историки подтверждают: задержанные дезертиры были «отнюдь не с фронта, а из частей, проходивших формирование в Грозном или следовавших через него»^[14]. О фронтовом дезертирстве Я. З. Ахмадов и Э. Х. Хасмагомадов пишут: «за первые шесть месяцев войны известны факты дезертирства с передовой 38 человек»; при этом, пишут они, к «дезертирам» в Чечено-Ингушетии «стали причислять и тех, кто бежал от смерти из «трудармии» или уклонился от мобилизации в нее», и они же пишут об учёте: ««Уклонившимся», а то и дезертиром считались и те, кто по первому требованию не явился на призывные участки, хотя бы по причине инвалидности или собственной смерти»^[14]. Историки отмечают, что оценки опирались «на данные исключительно центрального аппарата НКВД ЧИАССР», а «реальными здесь были только бомбардировки советской авиацией чеченских аулов и хуторов. Все остальное под вопросом»^[14]. Военкоматы провели три призыва: 29 августа - 2 сентября 1941 года (подлежало призыву 8 тысяч человек), в октябре 1941-го (4733 человека) и 17-25 марта 1942 года: «Подлежало призыву 14 577 чел., из которых было призвано только 4395»^[49] - люди массово уклонялись от призыва. В апреле 1942 года СССР отменил призыв чеченцев и ингушей вовсе - в справке Дементьева сказано: «В связи с этим в апреле 1942 г. последовал приказ НКО СССР об отмене призыва в армию чеченцев и ингушей»^[49] (НКО - министерство обороны СССР). Чеченский историк А. Г. Авторханов, писавший в эмиграции, датирует освобождение от службы февралём 1942 года и передаёт мотивировку приказа словами «чеченцы и ингуши по религиозным убеждениям отказываются есть свинину»^[51]. Историки Я. З. Ахмадов и Э. Х. Хасмагомадов пишут, что прекращения призыва в марте 1942 года добились органы НКВД, а официальную мотивировку передают так: «прекращение призыва мотивировалось чуть ли не заботой о чеченцах и ингушах, даже невозможностью обеспечить их питание мясом (горцы не ели свинину, а баранины и говядины заготовлено в виде консервов практически не было)»^[14]. Через два года СССР обвинил народ, который сам же отстранил от призыва, в уклонении от службы и переходе к противнику; на этом обвинении колонизатор построил указ о депортации народа со своих земель в 1944 году, известной как операция «Чечевица» (кампания C1180) и позже признанной геноцидом чеченского народа: Россией в 1991 году^[64], Европейским парламентом в 2004-м^[65] и Украиной в 2022-м^[66].

СССР в сентябре 1941 года создал в составе местных органов НКВД (предшественника современной ФСБ), в том числе в Чечне, особые отделы по борьбе с бандитизмом, а в Шатойском, Галанчожском и Итум-Калинском районах - постоянные оперативные группы, чью задачу историки Я. З. Ахмадов и Э. Х. Хасмагомадов передают словами «быстро пресекать любые проявления бандитизма»^[14]. Первой стала войсковая операция 30 октября - 15 ноября 1941 года по районам объявленного «восстания»: по докладу 141-го полка внутренних войск НКВД (предшественников современной Росгвардии), убиты 36 человек, записанных «бандитами», задержан 251 - «повстанцев — 127, бандитов — 7, бандповстанцев — 13, дезертиров — 104»^[49]. 5 декабря 1941 года в селе Гихи Урус-Мартановского района полк двухчасовым боем уничтожил группу из десяти человек, которую доклад называет «кадровой бандой» Кайдова Азака: трое убиты, семеро задержаны^[49]. В том же декабре для поддержки оперативных групп СССР сформировал в Чечне 178-й мотострелковый батальон, развёрнутый в следующем году в 141-й полк войск НКВД (в докладе командира полк назван стрелковым, у историков - горнострелковым)^[14]. Счёт полка за 1941 год, с 25 октября по 1 января 1942 года: убито 59 человек, задержано 390^[49].

СССР строил обвинения чеченцев в «бандитизме» на фальсифицированной статистике: проверка центрального аппарата советского НКВД (предшественника современной ФСБ) летом 1943 года показала, что из 213 объявленных убитыми «бандитов» на учёте состояли только 22 человека; на конец августа 1943 года на учёте числилось 359 участников «бандгрупп» на всю Чечено-Ингушетию^[14]. 9 ноября 1943 года заместитель народного комиссара (министра) внутренних дел Кобулов подал народному комиссару (министру) внутренних дел Берии докладную «О положении в районах Чечено-Ингушской АССР» «с заведомо фальшивыми цифрами, о якобы массовом количестве активных бандитов и дезертиров. «Кобулов! Очень хорошая записка», - указал Берия на докладе и дал ход подготовке операции «Чечевица»»^[14]. Берия лгал и в итоговом докладе - доносил руководству СССР, что выселение прошло «без серьезных случаев сопротивления и инцидентов»; историки Я. З. Ахмадов и Э. Х. Хасмагомадов пишут: «В своем донесении руководству страны нарком внутренних дел откровенно лгал: выселение чеченцев сопровождалось множеством инцидентов и массовыми убийствами мирных жителей»^[14]. Чеченский историк А. Г. Авторханов, писавший об этом в эмиграции в 1952 году, разобрал официальную версию по пунктам. Мотив, объявленный указом 25 июня 1946 года, он приводит дословно - «Многие из чеченцев и ингушей, подстрекаемые немецкими агентами, присоединились добровольно к организованным немцами формированиям и вместе с немецкими вооруженными силами выступали с оружием в руках против Красной Армии... Поэтому Чечено-Ингушская республика ликвидируется с выселением ее населения» - и называет его рассчитанным «на невежество советского народа и на неосведомленность Запада»^[51]. Против версии он ставит два факта: «во время второй мировой войны ни разу не было ноги немецкого солдата на территории Чечено-Ингушской республики, если не считать кратковременного занятия пограничного местечка Малгобек, населенного русскими», и «присоединяться к немецким формированиям чеченцы и ингуши и физически не могли, так как в Чечено-Ингушетии не было обязательной мобилизации»^[51].

В апреле-мае 1943 года сотрудники советского НКВД (предшественника современной ФСБ) во главе с заместителем народного комиссара (министра) внутренних дел республики Колесниковым во время «операций по борьбе с бандитизмом» задерживали чеченцев, «подозреваемых в связях с бандитами», и расстреливали их «незаконно, без суда и следствия» - за два месяца 25 человек, «ни в чем не повинных граждан»: в селе Бачи-Юрт по приказу командира кавалерийского взвода Волосова конвой расстрелял 17 из 19 задержанных, среди них 15-летнюю девушку; в селе Бельты конвой во главе с командиром отделения советской милиции Дубасовым «без всяких поводов» расстрелял четверых и привёз в районный отдел НКВД их трупы; на хуторе Кулой командир батальона войск НКВД (предшественников современной Росгвардии) Мейшвили расстрелял братьев Байсара и Баима Батаевых, Джамалани Питалова и Мавлу Чебиева^[49]. Палачи списывали расстрелы на «попытку к бегству», Колесников давал «заключение о правильности применения оружия»; всё это установила Главная военная прокуратура по письму чеченца Дохтукаева из ссылки - итог в 1957 году доложили главе правительства СССР Булганину, но к суду никого так и не привлекли: истёк десятилетний срок давности^[49].

СССР обманом выманивал чеченцев, скрывавшихся в горах от оккупационного режима, обещая свободу, - в бумагах НКВД (предшественника современной ФСБ) это называлось «легализацией». Тех, кто поверил обещаниям, арестовывали или высылали вместе с соотечественниками в Казахстан и Киргизию (нынешний Кыргызстан) в ходе геноцидной операции «Чечевица». В справке начальника управления внутренних дел Грозненской области Дементьева (1956) сказано: только за сентябрь-октябрь 1943 года «легализовано 30 банд, в состав которых входило 183 чел. и 60 чел. бандитов-одиночек»^[49]. Историк П. М. Полян пишет: на учёте НКВД «состояли 1300 так называемых легализованных бандитов, т. е. явившихся, по взаимной договоренности, с повинной и освобожденных за это от репрессий. Всех или почти всех из них арестовали незадолго до выселения или в его ходе»^[49]. В дни выселения войска объявляли прощение ушедшим в горы - и высылали вышедших. Русский студент-очевидец из Грозного, чьё свидетельство напечатал эмигрантский журнал «Прометеус» в 1949 году и приводит чеченский историк А. Г. Авторханов, пишет: «Одновременно была объявлена амнистия [обещание не наказывать] для ушедших в горы, если они явятся добровольно. Фактически некоторые из них и явились, но были также выселены…»^[51]. Летом 1944 года колонизатор повторил обман: историк П. М. Полян пишет, что в июне из Казахстана в Грозный доставили высланных в феврале «испытанных» религиозных авторитетов, и те склоняли сотни скрывшихся чеченцев «к легализации и, стало быть, к выселению»^[49].

Колонизатор отрезал чеченцам медицинскую помощь с первого дня выселения: чеченский историк Далхан Хожаев пишет, что войска, выгоняя людей из домов, «больных сбрасывали с больничных коек»^[67]. В эшелонах вспыхнул сыпной тиф - в справке советского НКВД (предшественника современной ФСБ) от 7 апреля 1944 года о довезённых до Киргизии сказано: «умерло 412 человек и 278 госпитализировано»^[68]. Без карантина и медицины на местах эпидемия разрослась: к 1 апреля 1944 года в Казахстане заболело около 4800 человек, в Киргизии - свыше 2000^[14]. Колонизатор под угрозой ареста запретил местным жителям помогать умирающим чеченцам. Чеченский историк А. Г. Авторханов пишет: «Местному населению было категорически запрещено оказывать помощь умирающим подачей пищи, воды или медикаментов. Даже простое проявление человеческого сочувствия погибающим женщинам и детям каралось арестами»^[51].

СССР, депортируя чеченцев и ингушей с родной земли, не позаботился о продовольствии в местах ссылки - от голода и болезней в ссылке за четыре с половиной года умерла почти треть депортированных. Отдел спецпоселений Министерства внутренних дел подвёл счёт по Казахской ССР: к 1 июля 1949 года из первоначально расселённых там чеченцев, ингушей, балкарцев и карачаевцев умерло 101 036 человек - 23,3% от числа привезённых; «наибольшая смертность имела место среди выселенцев с Северного Кавказа и калмыков»^[49]. Колонизатор отобрал у народа скот и продовольствие ещё дома: постановлением Государственного комитета обороны СССР от 31 января 1944 года народные комиссариаты (министерства) обязывались «принять на Северном Кавказе от спецпереселенцев скот и сельскохозяйственную продукцию... с выдачей на принятое обменных квитанций», а из отобранного скота 350 лошадей, «годных к строевой службе», передавались кавалерийским частям полиции оккупанта^[69]. Народный комиссар (министр) внутренних дел Киргизской ССР Пчелкин докладывал народному комиссару (министру) внутренних дел СССР Берии 22 апреля 1944 года: продовольствие, привезённое ссыльными, «иссякает», «установленная норма крайне недостаточна», колхозы помочь «не в состоянии из-за отсутствия его, в результате в отдельных районах имеют место случаи... употребления кореньев и трав»^[49]. Историк П. М. Полян пишет: из-за нехватки продуктов, помещений и кормов ссыльным в Киргизии «пришлось забить до 90 %» скота, выданного «в порядке возмещения за оставленный ими в местах прежнего жительства», а выделенные им фонды местное начальство раздавало другим - в Казалинском районе «одну тонну хлеба выдали местному партактиву», в колхозах Базар-Курганского района «продукты выдали только трудоспособным спецпереселенцам, а нетрудоспособных лишили пайка»^[49]. В ссылке чеченцы и ингуши умирали десятками тысяч: к концу 1944 года число ссыльных («спецпереселенцев» в терминах колонизатора) в Киргизии упало примерно на 11,5 тысячи, в Казахстане - более чем на 46 тысяч человек^[14]. В 1945 году среди северокавказских ссыльных умерло 44 652 ребёнка - родилось 2230; голодало не менее 80 тысяч человек^[14]; зимой 1948-1949 годов в Казахской ССР (нынешнем Казахстане) голодало до 118 тысяч, 418 человек умерли от голода^[14]. К октябрю 1948 года в ссылке умерло около 146,9 тысячи северокавказских ссыльных; прямые потери чеченцев и ингушей историки считают в 145,7 тысячи человек, а вместе с неродившимися - 300 тысяч; довоенную численность народ восстановил только к 1959 году^[14].

Советский НКВД (предшественник современной ФСБ) обязал ссыльных чеченцев и ингушей («спецпереселенцев» в терминах колонизатора) старше 12 лет ежемесячно отмечаться в спецкомендатуре - надзорной конторе ведомства на месте ссылки; с 16 лет комендатура заводила личные дела; колонизатор запретил им вступать в большевистскую партию, её молодёжный союз («комсомол») и профсоюзы и не брал их в армию^[70]. С января 1945 года комендант мог без суда арестовать «виновных» до 5 суток или оштрафовать до 100 рублей^[14]. Указом Президиума Верховного Совета СССР от 26 ноября 1948 года выселение объявлено вечным: чеченцы и ингуши «сосланы навечно», за побег - до 20 лет каторги, за содействие беглецам - до 5 лет тюрьмы^[14].

Колонизатор запер ссыльных чеченцев и ингушей в местах вселения: комендатуры запретили отлучки без своего разрешения, действовала круговая порука «десятидворок» - десять соседних дворов отвечали друг за друга^[14]. Люди всё равно бежали: за весну 1944 - конец 1950 года - свыше 20,6 тысячи побегов, почти всех беглецов чекисты задержали^[14]. В 1948 году колонизатор запретил ссыльным жить ближе 100 километров от границы СССР и повторно переселил свыше 6 тысяч человек вглубь Казахстана^[14].

Колонизатор упразднил саму республику чеченцев и ингушей и раскроил их землю между соседями: 7 марта 1944 года Президиум Верховного Совета СССР издал указ «О ликвидации Чечено-Ингушской АССР и об административном устройстве ее территории»^[70]: равнинная Чечня вошла в созданный тогда же Грозненский округ Ставропольского края - через месяц колонизатор преобразовал его в Грозненскую область^[49], горная часть поделена между Грузинской ССР (нынешней Грузией) и Дагестанской АССР (нынешним Дагестаном в составе России), ингушские земли переданы Северной Осетии^[14]. Юридически упразднение закреплено законом 25 июня 1946 года^[70].

23 февраля 1944 года колонизатор мобилизовал в Грозном студентов и домохозяек, не занятых на фабриках, и с шести утра развёз их по чеченским аулам, из которых через полчаса после их прибытия войска увезли арестованных чеченцев. Чеченский историк А. Г. Авторханов приводит свидетельство одного из мобилизованных - русского студента Грозненского нефтяного института: «Таким образом мы были по тщательно разработанному плану распределены по аулам, 20 – 30 человек на аул»^[51]. Студент пишет о работе, которую им дали в аулах: «Задача студентов заключалась в том, чтобы до прибытия переселенцев из Курской и Орловской областей держать хозяйство в порядке. Мы должны были собирать скот, кормить его, принять зерно, инвентарь и т. д.»^[51]. К середине мая 1944 года в Грозненскую область прибыло переселенцев числом в 40% от выселенных чеченцев, в том числе 6800 семей из Ставропольского края^[14]. В переданные Дагестану районы колонизатор переселил 65 тысяч человек из 224 горных дагестанских селений^[14]. Гибли и переселенцы: в Ауховском районе за 1944-1947 годы от болезней умерло около 2 тысяч - почти треть - переселённых лакцев, одного из горских народов Дагестана^[14].

На опустевшей после выселения чеченцев земле колонизатор уничтожал городские знаки их истории: разорил республиканский краеведческий музей и взорвал памятник чеченскому командиру Асланбеку Шерипову^[14].

Колонизатор разорял святыни и могилы выселенных чеченцев. Историки Я. З. Ахмадов и Э. Х. Хасмагомадов пишут: «...по распоряжению партийно-советских органов были разграблены даже мечети и кладбища... Могильные чурты (камни) легли в основания фундаментов заводов, животноводческих ферм, ими мостили улицы городов, выкладывали бордюры тротуаров»^[14]. Колонизатор уничтожил городскую мечеть Грозного^[14].

Депортировав чеченский народ в феврале 1944 года, колонизатор сжигал его книги и рукописи. Историки Я. З. Ахмадов и Э. Х. Хасмагомадов пишут: «На площадях и улицах Грозного запылали костры из книг. Сжигалась вся литература и учебники на арабском, чеченском и ингушском языках»^[14]. Историк Д. А. Хожаев пишет о родовых хрониках - тяптарах: «Три дня и три ночи горел костер в центре Грозного, в пламени которого были уничтожены почти все чеченские тяптары, а также вся рукописная и печатная литература, посвященная истории и культуре чеченцев»^[71]. Из аулов, пишет Д. А. Хожаев, в открытых грузовиках везли «древние рукописи, религиозно-философские трактаты, арабоязычные книги по математике, астрономии, медицине, исторические хадисы, древние предания чеченцев и ингушей на арабском и чеченском (арабской графики) языках, светскую художественную литературу. Все эти книги и рукописи были свалены в Грозном прямо на снег у туалета в сквере, примыкающем к Дворцу пионеров»^[67].

Колонизатор стирал чеченские и ингушские имена с карты. Историки Я. З. Ахмадов и Э. Х. Хасмагомадов пишут: «Спешно переименовывались улицы, поселки, аулы и районы»^[14]. Историк П. М. Полян пишет об ингушских землях, переданных Северной Осетии: «были репрессированы и все ингушские топонимы, их заменили осетинскими или русскими» - указом Президиума Верховного Совета РСФСР от 29 апреля 1944 года Пседахский район стал Аланским, Назрановский - Коста-Хетагуровским, Ачалукский - Нартовским, а указом от 30 августа 1944 года колонизатор переименовал «все районы и их центры» Грозненской области^[49]. Колонизатор назвал отошедшие Грузии чеченские земли Ахалхевским районом^[14].

Регулярные чекистско-войсковые операции НКВД и МГБ по зачистке западноукраинских сел: нарком внутренних дел УССР Т. Строкач лично «руководил и координировал оперативно-чекистские операции по ликвидации подполья Организации украинских националистов, подразделений Украинской повстанческой армии, массовые депортации населения в Западной Украине»^[1]. Уже «5 апреля 1944 на основании распоряжения Народного комиссариата внутренних дел СССР разработана схема арестов и депортации членов ОУН–УПА»^[60].

Внесудебные убийства гражданских в ходе подавления повстанческого движения: Президиум ЦК КПСС в постановлении «О политическом и хозяйственном состоянии западных областей Украинской ССР» от 26 мая 1953 года сам признал: «С 1944 по 1952 гг. в западных областях Украины подверглось разным видам репрессии до 500 тысяч человек, в том числе арестовано более 134 тыс. человек, убито более 153 тыс. человек, выслано навечно из пределов УССР более 203 тыс. человек»^[72][12] – убитых власть не делила на повстанцев и гражданских, а уже 2 июля 1953 года, после ареста Берии, само постановление отменили как способствующее «активизации буржуазно-националистических элементов»^[72]. Террор вели и переодетые «спецгруппы» МГБ, действовавшие под видом УПА: военный прокурор войск МВД Украинского округа Кошарский в докладной Хрущёву (15 февраля 1949) приводил «примеры избиений, изнасилований, грабежей населения» агентами-боевиками и констатировал: «действия т. н. спецгрупп МГБ носят ярко выраженный бандитский антисоветский характер и, разумеется, не могут быть оправданы никакими оперативными соображениями»^[15].

Создание атмосферы тотального страха через кровавые провокации спецгрупп НКВД, действовавших под видом УПА: нарком Строкач «инициировал формирование специальных групп НКВД УССР из бывших партизан для борьбы с УПА» и «собственноручно допрашивал захваченных руководителей проводов ОУН Западной Украины»^[1]. Террор был и демонстративным: «одной из форм борьбы была политика запугивания членов ОУН и УПА и местного населения: открытые судебные процессы и казни, выставление тел погибших на всеобщее обозрение, разрушение повстанческих могил»^[73].

Насильственное выселение семей повстанцев в Сибирь и депортация украинцев Закерзонья: вывоз «бандпособников» целыми семьями начался сразу - уже летом 1944 года «вывезено более 17 000 человек в Красноярский край»^[60]; всего за 1944–52 годы на спецпоселение вывезены 203 662 человека, среди них «представителей семей членов Организации украинских националистов и бойцов Украинской повстанческой армии и их симпатиков — 182 543 человека»^[60]. Акция «Висла» была проведена, чтобы «лишить его социально-экономической и морально-психологической поддержки со стороны местного украинского населения», и завершилась рассеянием общины: власти избавились от украинского населения, «распылив ок. 150 тыс. человек»^[4].

Массовые аресты бойцов УПА, членов ОУН и заподозренных в помощи им с последующей отправкой в лагеря ГУЛАГа, на который режим возлагал «изоляция „ненадёжных элементов"» как одну из ключевых задач^[12]. В ходе акции «Висла» для гражданских, заподозренных в содействии подполью, предусматривалось «введение военно-полевых судов и концлагерей, в частности в Явожно»^[4]. К 1951 году украинцы стали вторым народом ГУЛАГа: по ведомственной статистике, «Национальный состав заключенных ГУЛАГа (по состоянию на 1 января 1951 г.)» насчитывал 506 221 украинца из примерно 2,5 млн заключённых - около 20%^[74].

Использование плененных участников сопротивления и депортированных как бесплатной рабочей силы: в задачи ГУЛАГа входило «использование их как дешёвой рабочей силы и переброска, при необходимости, с места на место»^[12]; депортированных из Западной Украины направляли на спецпоселения и тяжелые работы - только летом 1944 года «вывезено более 17 000 человек в Красноярский край»^[60].

Сфабрикованные репрессии против деятелей украинской и еврейской интеллигенции: по делу Еврейского антифашистского комитета «18 июля 1952 Военная коллегия Верховного Суда СССР вынесла смертный приговор 13 лицам, в т. ч. 5 выходцам из Украины, известным еврейским писателям и поэтам Д.Бергельсону, Д.Гофштейну, Л.Квитко, П.Маркишу, И.Феферу. 12 августа 1952 все они были казнены»^[8].

Чеченцы прожили ссылку под постоянными нападениями и провокациями. Империя сама сделала их мишенью - клеймом «предателей», попустительством начальства и тайной полицией, которая после каждого погрома назначала виновными самих чеченцев. 16 июня 1950 года в городе Лениногорске в Казахстане на чеченцев напали рабочие, завербованные на свинцовые рудники, а заводилами у них были уголовники, выпущенные из казахстанских лагерей. Погром готовили втайне и чеченскую общину застали врасплох: больше всего людей убили в первый день, когда чеченские мужчины поодиночке и небольшими группами разъехались поздравлять родных с окончанием рамадана (для мусульман это большой религиозный праздник). Местное начальство, полиция оккупанта и спецкомендатура не остановили нападавших; чеченцы организовали оборону сами и спустя два дня уличных боёв, к 18 июня, вытеснили погромщиков на окраину города, а советские войска вошли только 19 июня. Историки Я. З. Ахмадов и Э. Х. Хасмагомадов пишут: «В общей сложности было зверски убито 36 чеченцев, включая женщин и детей»^[14]. Управление спецпоселениями МГБ (предшественницы современной ФСБ) Казахской ССР признавало тем же летом «массовые драки между выселенцами-чеченцами и местными жителями (на ст. Кушмурун Кустанайской области, в Усть-Каменогорске и Лениногорске Восточно-Казахстанской области), сопровождавшиеся убийствами и тяжелыми ранениями» - и вину за них возлагало на самих чеченцев^[49]; про Усть-Каменогорск 9-е управление МГБ СССР докладывало в 1952 году: «возникла массовая драка, в которой участвовало до 150 чеченцев и около 300 рабочих. Этот массовый беспорядок был ликвидирован только после вмешательства части МГБ»^[49]. Отдел спецпоселений полицейского ведомства в справке, составленной в июле 1950 года, датировал погром в Лениногорске 17 июня и считал убитых по-своему: «В драке были убиты 34 спецпереселенца-чеченца», а нападение в Усть-Каменогорске относил к 27 июня^[75]. В декабре 1954 года в селе Елизаветинка Акмолинской области учащиеся школы механизации называли чеченцев «предателями и изменниками родины» - с этими обвинениями русские пошли на массовое столкновение с чеченцами^[49]. 15 мая 1955 года в Экибастузе рабочие, мобилизованные через военкомат на шахты, избили на улице двух чеченцев; полицейские укрыли избитых в отделении, но рабочие пришли туда и потребовали их выдачи. Министр внутренних дел СССР Круглов доносил руководству большевистской партии и правительству: «Получив отказ, бывшие солдаты оттеснили сотрудников отделения милиции, насильно вытащили чеченцев на улицу и избили их. После этого рабочими был избит ряд других проживающих в городе чеченцев. В результате драки убито 3 и получили ранения 4 чеченца»^[49].

СССР с помощью судов и тайной полиции преследовал религиозных лидеров депортированных чеченцев. Верховный суд Киргизской ССР приговором 1-7 июля 1952 года отправил в лагеря десятерых руководителей и старейшин религиозных братств - Накшбанди, Кунта-Хаджи, Авды и Чимирзы - на сроки от 8 до 25 лет; лидеру общины Нуриду Джабраилову в вину поставили, что он «под прикрытием религиозных убеждений проводил резко антисоветскую агитацию» и «призывал массы спецпереселенцев не работать в колхозе», руководителю братства Кунта-Хаджи Юсупу Ахматову - что он «категорически запрещал мюридам [своим последователям] посещать культурно-просветительные учреждения» и «запрещал детям посещать школу»; итог: «к 25 годам лишения свободы с отбытием в ИТЛ [исправительно-трудовом лагере], с последующим поражением избирательных прав сроком на 3 года и конфискацией всего имущества каждый»^[49]. Тайная полиция «разрабатывала» духовенство - так на её языке называлась тайная слежка: на человека или группу заводили секретное дело, следили за ними через осведомителей и копили материалы для ареста. Историк В. А. Козлов пишет: два «наиболее характерных» таких дела на чеченцев, заведённые в 1952 году управлениями МГБ (предшественницы современной ФСБ) областей Казахской ССР, «получили весьма красноречивые клички: «Упрямые» и «Фанатики». Оба дела проходили по окраске «мусульманское духовенство»» (окраска - так тайная полиция называла тему дела)^[49]. Министр государственной безопасности Казахской ССР Бызов докладывал 12 августа 1950 года о таких же делах «Блок», «Мстители» и «Кавказцы» - по последнему тайная полиция так же вела дело на бывших руководящих работников Чечено-Ингушетии - и называл число арестованных: «Всего в Казахстане за антисоветскую деятельность органами МГБ арестовано за 1949 г. и 7 месяцев 1950 г. 874 выселенца»^[49].

СССР запрещал ссыльным чеченцам и ингушам покидать район поселения, который порой состоял из нескольких улиц. Комиссия Центрального комитета партии признавала это в 1953 году в записке главе правительства Маленкову: «отлучка спецпоселенца без соответствующего разрешения за пределы района, обслуживаемого спецкомендатурой... рассматривается как побег и влечет за собой ответственность в уголовном порядке»^[76]. Ссыльная ингушка Аза Базоркина, получившая в шестнадцать лет паспорт со штампом «спецпоселенец», свидетельствует, как комендант не выпустил друга её отца проводить умершую жену: «Мусульманское кладбище находилось за чертой города и проводить жену за эту черту он не позволил»^[67]. Лишь постановлением от 5 июля 1954 года Совет Министров СССР ослабил режим: занятым общественно полезным трудом дал «право проживания в пределах данной области, края, республики»^[77], но побег остался преступлением: за выезд с поселения без разрешения судили по статье 82 Уголовного кодекса РСФСР (побег с места обязательного поселения)^[76], и в 1956 году «из 328 тысяч чеченцев на учете в спецкомендатурах состояли немногим более 191,4 тысяч»^[14]. Запрет на возвращение пережил и указ от 9 января 1957 года: министр внутренних дел СССР Дудоров просил руководство большевистской партии («ЦК КПСС») разрешить «лиц чеченской и ингушской национальностей, возвращающихся к прежнему месту жительства без разрешения Оргкомитета, задерживать, снимать с поездов, пароходов, других видов транспорта и возвращать к местам бывшего поселения», а 9 апреля 1957 года докладывал: за три дня в поездах «было выявлено и задержано 2139 чел.»^[49]. Оргкомитет растянул возврат на четыре года и сделал его платным: возвращающиеся жаловались формальному главе государства Ворошилову, что представителем Оргкомитета Немухиным им «был сообщен порядок возвращения нас в течение 1957-1960 гг., причем все расходы, связанные с переездом, относились за счет нас, самих переезжающих»^[49]; 26 января 1957 года Оргкомитет и бюро областного комитета партии («Грозненский обком КПСС») установили, что «приезд для постоянного местожительства на территории республики может производиться только по разрешению Оргкомитета ЧИАССР [Чечено-Ингушской республики]», и предписали полиции оккупанта прописывать приезжих только по этим разрешениям^[49]; Совет Министров РСФСР 5 сентября 1960 года продлил срок возвращения «до 1963 г.»^[49]. Горная Чечня осталась закрытой: пять горных районов - Галанчожский, Чеберлоевский, Шароевский, Итум-Калинский и Шатойский - указ от 9 января 1957 года не воссоздал^[49]. Историки Я. З. Ахмадов и Э. Х. Хасмагомадов пишут, что «горцам было запрещено проживание» там, а репатриантов «селили в новых совхозах, рабочих поселках, фермах... особенно в затеречных казачьих районах, причем в засушливых, нездоровых, отдаленных от районных центров и городов местах»^[14]. Те же историки пишут, что в станицах попутно «создавались условия для их быстрой культурной и языковой ассимиляции»: «В станицах преподавание велось только на русском языке, руководителями станичных советов, районов и хозяйств оставались исключительно русские»^[14]. Погром августа 1958 года в Грозном, с требованием из резолюции погромщиков «Чечено-ингушскому населению разрешить проживать в Грозненской области не более 10 % от общего количества населения»^[49], СССР обернул против самих чеченцев. Историки пишут: «В ноябре 1958 г. в Грозном и в Грозненском (сельском) районе был установлен особый паспортный режим, согласно которому здесь вводились серьезные ограничения на прописку... подлинная цель данной акции состояла в создании административных препонов на пути миграции чеченского населения в Грозный», а «Инициатором введения запрета... выступили партийные и советские органы Чечено-Ингушетии»^[14].

Колонизатор уничтожал горные сёла чеченцев, чтобы народу было некуда возвращаться. Историки Я. З. Ахмадов и Э. Х. Хасмагомадов пишут: «Политика обезлюдения Горной Чечни, начатая в феврале 1944 г., нашла свое продолжение в 1957-1960 гг.» - и объясняют, как это делалось: «Остатки домов взрывались и сжигались, рушились мосты и тропы. Органы КГБ и МВД силой оружия изгоняли на равнину семьи горцев, правдами и неправдами проникших заоблачными тропами в свои родные аулы»^[14]. Историк А. Б. Кузнецова подводит итог: «Отдаленные от коммуникаций поселки и населенные пункты (высокогорные) были уничтожены», а с заселением сельских районов приезжими «были утеряны навыки отгонного животноводства, обработки высокогорных участков земли, террасного земледелия»^[78].

Целенаправленные аресты новой украинской интеллигенции, диссидентов и участников протестов (в т.ч. после премьеры «Теней забытых предков») для подавления зарождающегося сопротивления^[79].

Использование политических судебных процессов, допросов и административного давления КГБ на подписантов «Письма 139» для создания атмосферы страха в культурной среде: «Начались административные репрессии против „подписантов", кагэбистское давление. По Киеву и Украине пошли слухи о существовании подпольной террористической бандеровской организации, управляемой западными спецслужбами»^[80].

Массовые аресты членов Украинской Хельсинкской группы и фабрикация уголовных дел: Василь Стус «12 января 1972 арестован вместе с другими украинскими литераторами-правозащитниками: И.Светличным, Е.Сверстюком, Игорем и Ириной Калинцами», а после вступления в Хельсинкскую группу в октябре 1979 года был «14 мая 1980 арестован вторично» и осужден на 10 лет заключения и 5 лет ссылки^[1]. Он «умер в карцере лагеря особого режима ВС-389/36» и был похоронен «в безымянной могиле под № 9 на лагерном кладбище»^[1].

Насильственное исчезновение ключевого функционера движения: «в ночь с 15 на 16 января 1994 двое вооружённых неизвестных ворвались в секретариат НРУ в Киеве, забрали некоторые документы, искали Бойчишина» - главу секретариата Руха Михайла Бойчишина больше никто не видел. Расследование было саботировано: правоохранители «сначала не спешили принимать заявление об исчезновении политика, а затем демонстративно проявляли незаинтересованность в раскрытии преступления», причем «следователей не столько интересовали обстоятельства нападения на Секретариат и исчезновение Бойчишина, сколько финансирование партии»^[81].

Немедленная ликвидация независимой прессы: постановление ГКЧП № 2 от 19 августа 1991 года предписало «Временно ограничить перечень выпускаемых центральных, московских городских и областных общественно-политических изданий следующими газетами: «Труд», «Рабочая трибуна», «Известия», «Правда», «Красная звезда», «Советская Россия», «Московская правда», «Ленинское знамя», «Сельская жизнь»»^[82] – всё, что не вошло в список, выходить не могло.

Попытка физического устранения лидера демократической оппозиции В. Ющенко в разгар предвыборной кампании путем отравления диоксином: в конце декабря 2004 года «пациент поступил с отравлением ТХДД; уровни в сыворотке его крови (108000 пг/г липидной массы) более чем в 50 000 раз превышали показатели обычного населения»^[83]. Отравление привело к тяжелому обезображиванию лица кандидата.

Навязывание коррупционных схем поставок газа через компанию-посредника: Москва «использовала череду компаний-посредников (Itera с 1998 года, Eural Trans Gas с 2003-го, Rosukrenergo (RUE) с 2005-го) для транспортировки, а иногда и поставки газа в Украину», причем такая практика «давно критиковалась в европейских правительственных кругах и органами корпоративного управления (где вызывала озабоченность их непрозрачность)»^[84]. Совладелец RUE Дмитрий Фирташ в декабре 2008 года, по записи посла США, «признал связи с деятелем российской оргпреступности Семёном Могилевичем, заявив, что ему требовалось одобрение Могилевича, чтобы вообще войти в бизнес»^[85].

Приведение к власти подконтрольной администрации под прикрытием военных: решения крымского парламента принимались в условиях, когда «за спиной сил самообороны Крыма, конечно, встали наши военнослужащие»^[86]. ГА ООН признала последовавший референдум не имеющим силы и подтвердила, что он «не был санкционирован Украиной»^[87]. УВКПЧ зафиксировало и саму сцену «избрания»: в ночь на 27 февраля «вооружённые группы без опознавательных знаков захватили здания местного правительства и парламента», а «27 февраля члены парламента Крыма, в присутствии вооружённых людей, отправили в отставку местное правительство и избрали Сергея Аксёнова главой Крыма»^[88].

Ведение войны чужими руками: переход границы вооружённой группой, захват Славянска и формирование «ДНР»/«ЛНР» с присланным из Москвы руководством. Командир отряда признал: «практически маховик войны, которая до сих пор идет, запустил наш отряд», и «спусковой крючок войны все-таки нажал я»^[89]. Управление ООН по правам человека фиксировало, что «группы вооруженных людей незаконно произвели хорошо организованный и скоординированный захват общественных зданий и отделений милиции и служб безопасности»^[90]. Руководство «республики» с самого начала было московским: «Александр Бородай - первый премьер-министр ДНР, в 2014 году передавший полномочия Александру Захарченко», москвич, выросший «в интеллигентной московской семье»^[91]. Теми же формированиями весной-летом 2014 года пытались взять Мариуполь: «в основном на Мариуполь наступали «отпускники»», то есть российские военные, а об итоге он же говорит: после их ухода «зыбкая осталась и линия фронта, и возможности»^[89]; 13 июня город был отбит украинскими войсками.

Использование связанной со спецслужбами хакерской группировки для взлома программного обеспечения украинских артиллеристов: «файл 'Попр-Д30.apk' был связан с легитимным приложением, изначально разработанным внутри Украины офицером 55-й артиллерийской бригады Ярославом Шерстюком», а «углублённый реверс-инжиниринг показал, что APK содержал Android-вариант X-Agent» - импланта, эксклюзивным оператором которого является FANCY BEAR^[92]. Тем же инструментарием велись кибератаки на украинскую энергосеть зимой 2015 и 2016 годов^[93][94].

Целенаправленные кибератаки российских спецслужб на распределительные подстанции украинской энергосети зимой 2015 и 2016 годов с целью массового отключения электроэнергии для гражданского населения^[93][94].

Попытка вооруженного захвата власти весной 2014 года путем штурма областных администраций: ООН зафиксировала, что уже «в середине апреля 2014 года» «группы вооруженных людей незаконно произвели хорошо организованный и скоординированный захват общественных зданий и отделений милиции и служб безопасности в городах и поселках в Донецкой и Луганской областях», а «в целях сохранения контроля над захваченными районами эти группы возвели баррикады и блокпосты»^[90]. В Харькове переворот был быстро подавлен.

Разжигание вооруженных столкновений в Одессе 2 мая 2014 года: ООН фиксирует насилие, совершенное «в Одессе 2 мая 2014 года в ходе столкновений между сторонниками единства и сторонникам федерализации Украины, в результате которых погибли 48 человек, в основном сторонники федерализации страны», и отмечает, что «к ответственности до сих пор никто не привлечен»^[90]. Кульминацией стал пожар в Доме профсоюзов, где укрылись активисты: мониторинговая миссия ООН среди главных нерасследованных вопросов называла, «чем был вызван пожар в Доме профсоюзов» и «кто виновен в убийствах»^[95].

Масштабные операции спецслужб РФ по кибершпионажу, перехвату данных (в том числе через взлом публичных сетей Wi-Fi) и скрытому развертыванию деструктивного ПО против украинских организаций и граждан^[96][97].