Советско-Украинская война: второе вторжение и ресурсное истощение (1919)

Полномасштабное наступление Украинского фронта Красной армии в начале 1919 года для повторного захвата украинских городов после ухода австро-немецких войск^[8].⏎Летом 1919 года на Украину наступала и белая армия - Вооружённые силы Юга России во главе с генералом Деникиным^[5]. Наступление белой армии Деникина на Киев шло под лозунгом восстановления «единой и неделимой России»^[8]. 30 августа 1919 года Киев, почти без боя оставленный красными, заняли объединённые украинские войска - 1-й и 3-й корпуса Украинской галицкой армии (УГА) и Запорожская группа армии Украинской Народной Республики (УНР) под общим командованием галицкого генерала Кравса; на 16 часов следующего дня, воскресенья 31 августа, Кравс назначил на Крещатике торжественный парад украинских войск с участием главы Директории УНР Симона Петлюры^[9]. На следующий день после того, как украинские армии вошли в столицу, Киев заняли и деникинские войска под командованием генерала Бредова, силой вытеснив украинские части^[9]. События 31 августа 1919 года получили название «Киевская катастрофа»^[9][8]. Катастрофой этот день стал для украинских армий и государственности УНР: взятую накануне столицу они потеряли за сутки, в вооружённом столкновении на Думской площади были убитые и раненые, несколько сотен человек попали в плен^[9]. Историки Института истории Украины Национальной академии наук заключают: «успешная поначалу операция украинских войск обернулась болезненным поражением». О последствиях они пишут: катастрофа «деморализующе повлияла на украинскую армию и усилила расхождения в стратегических целях» двух украинских политических руководств - надднепрянского и галицкого^[9].⏎Ход дня известен по дневнику Начальной команды - штаба Украинской галицкой армии. Утро 31 августа штаб описал так: в 8 часов деникинские части вошли в город, «кажется, через средний незанятый мост и также через железнодорожный мост, куда переехало несколько бронепоездов», и расположились в юго-восточных предместьях^[10]. Старший из галицких командиров отаман Виметаль условился с деникинскими командирами о временной демаркационной линии, но между 16 и 17 часами к городской Думе, уже занятой галичанами, подошёл деникинский генерал Штакельберг с делегацией офицеров и отрядом в 100-200 человек; Кравс потребовал отвести их за условленную линию^[10]. Развязку штаб записал так: собравшаяся толпа, «зная о присутствии деникинских войск в Киеве, потребовала вывешивания российского флага на Думе, кроме уже водружённого нами там украинского», и Кравс, «чтобы успокоить толпу, в которой находилось много бывших российских офицеров», разрешил это с мотивировкой «как знамя общей борьбы обеих армий против большевиков»^[10]. Проходившие мимо Думы части Запорожской группы «сорвали российский флаг»; началась стрельба - деникинские отряды напали на рассеянные по городу галицкие части, огонь по ним, по той же записи, вело с крыш и балконов и «гражданское население»^[10]. Итог дня в дневнике: «10 убитых казаков», разоружённые штаб III галицкого корпуса и одиннадцать его сотен, брошенные в городе орудия Запорожской группы; силы Деникина Кравс оценил «по меньшей мере в две дивизии»^[10]. Сражения за город не вышло: после стрельбы у Думы поднялась «большая паника» - несколько подразделений были разоружены, остальные с боем вышли за город; штаб подытожил: «единый отпор по причине упомянутой паники был невозможен»^[10]. Кравс выехал для переговоров к Бредову и уже по дороге встретил «сильные колонны добровольцев [солдат Добровольческой армии Деникина]», маршировавшие на город^[10].⏎Киев остался за деникинцами. В ночь на 1 сентября Кравс подписал с Бредовым соглашение о выводе галицких частей; ко 2 сентября войска группы собирались уже на линии Игнатовка - Васильков^[10]. Решение о выводе приняло командование: стрельцы группы, по записи за 1 сентября, «сильно подавленные последними событиями, требуют нового наступления на Киев»^[10].⏎Осенью 1919 года Красная армия перешла в контрнаступление уже против войск Деникина^[8].

Заместитель военного министра советской колониальной администрации Украины (УСРР) Межлаук 5 апреля 1919 года телеграфировал Ленину: нельзя смотреть на Украину «как на обетованную страну» с неисчерпаемыми запасами - её ресурсы надо в кратчайший срок причислить к общероссийским и использовать по единому плану^[11]. Ленин во второй половине апреля 1919 года предлагал петроградским организациям вывезти рабочих в Украину для пополнения запасов продовольствия и топлива: «Мобилизацию рабочих в Питере продолжить и на Украину и на Дон… Советую двинуть этих рабочих поголовно на Украину, на Дон, на Восток на 3 месяца. Глупо голодать, гибнуть в Питере, когда можно отвоевать хлеб и уголь»^[3]. Эта администрация указом от 12 апреля 1919 года обязала каждое село отдавать государству назначенный ему объём хлеба^[12]. Хлеб у украинцев отбирало продовольственное ведомство этой администрации: оно посылало в сёла вооружённые отряды рабочих, а вместе с ними хлеб отбирали отряды тайной полиции большевиков - чрезвычайных комиссий (ЧК) - и части российской армии^[12]. Эти отряды конфисковывали у крестьян имущество и инвентарь, брали заложников, а за одного жителя заставляли отвечать всё село. Отряды того же ведомства и ЧК перехватывали на дорогах и железнодорожных станциях украинцев, везших хлеб на обмен или продажу в обход государственной монополии: продовольствие отбирали, а перевозку хлеба карали вплоть до расстрела^[12]. Отказ отдать имущество стоил жизни: в июне 1919 года агенты херсонской уездной чрезвычайной комиссии задержали крестьянина деревни Роксандровки Херсонского уезда Никифора Потаченко, 24 лет, «за нежелание предоставить лошадей»; по постановлению комиссии его расстреляли в ночь на 15 июня (краеведческая публикация даёт 15 июля) в подвале дома Тюльпанова - дважды он выбирался из засыпанной могилы живым, и убили его только третьим расстрелом^[13].

14 июня 1919 года Ленин телеграфировал в Киев по трём адресам сразу - главе колониальной администрации Раковскому, её министру продовольствия Шлихтеру и военному министру Подвойскому - и переложил снабжение российских фронтов на украинский хлеб: «Ввиду полной невозможности обеспечить продовольствием Западный и Северный фронты за счет истощенных запасов Центра, вся тяжесть этой общегосударственной задачи естественно переходит на делегацию Цекомпродарма, руководимую Орловым и работающую согласно приказа Троцкого для всей российской армии в целом»; той же телеграммой он требовал от военного ведомства администрации помощи этой делегации, «чтобы она могла немедленно двинуть продгрузы армиям Запада и Севера»^[14]. Через неделю, 21 июня, Ленин послал Раковскому телеграмму с пометками «вне всякой очереди» и «с проверкой, когда именно доставлена», и назначил срок: «Западной армии абсолютно необходимы в ближайшие дни три эшелона хлеба. Настоятельно прошу принять самые энергичные меры для удовлетворения нужды. Крайность последняя»^[15].

Центральная советская власть России (ВЦИК) 1 июня 1919 года постановила провести «тесное объединение 1) военной организации и военного командования, 2) советов народного хозяйства, 3) железнодорожного управления и хозяйства, 4) финансов и 5) комиссариатов труда» России, Украины, Латвии, Литвы, Белоруссии и Крыма - «с тем, чтобы руководство указанными отраслями народной жизни было сосредоточено в руках единых коллегий». Постановление подписали председатель ВЦИК Калинин и секретарь Серебряков, а формулу независимости оно сохраняло дословно: объединение проводилось, «стоя вполне на почве признания независимости, свободы и самоопределения трудящихся масс Украины, Латвии, Литвы, Белоруссии и Крыма»^[16]. Хозяйство, железные дороги, финансы и труд Украины уходили под управление Москвы; независимость оставалась словом на бумаге.

Продовольственное ведомство в этот список не попало: глава правительства РСФСР Ленин подчинил его отдельно и втайне. 12 июня 1919 года он послал в Киев записку: продовольственное ведомство колониальной администрации Украины (УСРР) переходит под всероссийское и деньгами, и управлением - без объявления об этом; внизу записки стояла помета зашифровать подчёркнутое и передать немедленно, а 14 июня вопрос поставили на пленуме Центрального комитета большевистской партии^[17].

В захваченном Киеве оккупанты за 1919 год расстреляли сотни людей: убивали по ночам, имена убитых ежедневно печатали в газете, а в последнюю неделю августа объявили «неделю красного террора». Очевидица - киевлянка Катерина Коваль-Медзведская, прожившая в городе под московской оккупацией семь месяцев, с февраля по август 1919 года. Она записала: 24 августа 1919 года «официально объявлена „неделя красного террора" - кровь полилась реками. Всесильные в тот день Петерс, Ворошилов и Лацис не считаются с членами правительства Раковским, Мануильским и другими, подписывавшими ордера об освобождении из ЧК тех или иных лиц, а приказывают их расстреливать „в порядке красного террора"». Расстреливали по ночам: «С 2 до 4 часов зловещую ночную тишину в несчастном, измученном городе нарушали одиночные выстрелы и пронзительные звуки автомобильной сирены. Люди, жившие поблизости от одной из 17 разбросанных по городу чрезвычаек, понимали, что это расстреливают наших братьев, крики и стоны которых красные палачи заглушали остро-пронзительными звуками сирен»^[18].

С 24 по 30 августа включительно газета «Известия» - издание киевской оккупационной власти - ежедневно объявляла списки десятков расстрелянных «в порядке красного террора»; 26 августа «объявлен был список 167 лиц, расстрелянных „в порядке красного террора"» - среди них люди, о чьём освобождении очевидица за два дня до того читала приказ в канцелярии центрального органа колониальной администрации (ВУЦИК). «А сколько же людей погибало без объявления, просто исчезали без следа!»^[18]. Один из таких газетных списков уцелел в перепечатке: врио начальника Информационной части белых Шумахер привёл в «Сводке сведений о злодеяниях и беззакониях большевиков» № 25 напечатанный в киевских «Известиях» перечень расстрелянных оккупантами: профессор, преподаватель гимназии, купцы, домовладельцы, присяжные поверенные, бывший киевский губернатор Суковкин, бывший вице-губернатор Неклюдов, 80-летний Слинко^[13]. Сама форма объявлений шла из Москвы: постановление правительства РСФСР «О красном терроре» от 5 сентября 1918 года за подписями министра юстиции Курского и министра внутренних дел Петровского требовало «опубликовывать имена всех расстрелянных, а также основания применения к ним этой меры» - киевские списки с формулой «в порядке красного террора» давали имена и основание - то, чего требовало постановление^[19].

Глава советской колониальной администрации Украины Раковский 9 августа 1919 года писал Ленину, что киевская тайная полиция увлекалась расстрелами по наскоро составленным спискам и что всего в Киеве расстреляно более 300 человек^[20], а председатель украинской тайной полиции Лацис в отчётной книге 1920 года привёл собственную статистику: «Киевской Чрезвычайной Комиссией совместно с В.У.Ч.К. расстреляно 825» человек за 1919 год до октября^[21].

Части Добровольческой армии («белые») захватили город Фастов Киевской губернии 25 августа 1919 года (7 сентября по современному календарю) - и в тот же день начали грабить жителей еврейских кварталов города. Временный комендант белых Пахомов, получив от еврейской делегации 25 тысяч рублей, обещал принять меры, но сразу остановить насилие отказался и объяснил почему: «так как войско очень озлоблено против евреев». Гарнизоном белых командовал Белогорцев. Белые убивали по распорядку: «Под вечер обычно собирали всех казаков, регулярных и партизан особо, на поверку. После поверки и молитвы они группами рассыпались по городу "на работу"». Бегущих ловили на железной дороге: «Многих по дороге снимали с поездов и уводили в лес на расстрел»^[22].

Когда к коменданту пришла русская делегация с просьбой прекратить погром, потому что от него начало страдать и русское население, тот спросил: «А кто грабит?» - и, услышав, что участвует и русское население, ответил: «А потом скажут, что грабили казаки»^[22]. 23 сентября 1919 года комендант белых в Фастове Кундо издал приказ № 2, где объявил, что всё улажено: «Добавляю, что меры к охранению порядка в местечке давно приняты, всякие опасения совершенно неосновательны. О всех случаях грабежа, насилиях и реквизициях прошу немедленно сообщать в комендантское управление»^[23].

Уполномоченный Российского Красного Креста Рабинович описал итог трёх дней так: «Погром, как смерч, разрушил, сжег и разметал большую половину городка… Из тлеющих руин пожарищ все еще извлекали трупы сожженных в домах»^[24]. К 30 сентября 1919 года в Фастове насчитали 600 убитых, 100 сожжённых и 315 раненых - при восьми тысячах еврейских жителей города, и это была неполная цифра: «убитых гораздо больше, так как еще по сей день находят трупы в лесах»^[22].

Сопротивление сёл захваченной Украины связало войска на весь 1919 год. Командующий Украинским фронтом РСФСР Антонов-Овсеенко 18 апреля 1919 года докладывал главнокомандующему вооружёнными силами РСФСР Вацетису, что войск для Южного фронта не даст: «Сейчас идет упорный бой у Шепетовки и Тирасполя и упорная борьба с кулацкими восстаниями повсеместно». Вацетис написал на докладе: «Приказ выполнить и донести»^[4]. Через две недели, 3 мая 1919 года, Антонов-Овсеенко повторил отказ и назвал масштаб: «в 30 верстах от Киева кулацкое восстание, до трех тысяч хорошо вооруженных с 8-ю орудиями». Вацетис ответил прежним: «Повторяю, что приказ должен быть выполнен»^[25].

Для командования украинские крестьяне, поднявшиеся против изъятия, были не противником, а помехой снабжению фронта: украинское село оно считало тылом, который следует держать в порядке, пока основные силы решают задачи Москвы.

Против поднявшихся сёл шла и корабельная артиллерия: 2-5 мая 1919 года вооружённые пароходы Днепровской речной флотилии обстреливали занятые повстанцами Чернобыль, Плюты и Триполье - суда «Арнольд», «Верный» и «Адмирал» названы в оперативной сводке поимённо^[26].

25 мая 1919 года, подводя армиям фронта итоги боёв с украинскими частями командира Григорьева, поднявшимися против советской власти, Антонов-Овсеенко расписал армиям порядок зачистки: сдавшихся передавать военным трибуналам советской власти, «главарей и начальников» выделять отдельно, а сёла в местах действий армий разоружать, взяв заложников; подписали приказ вместе с ним комиссар Савицкий и начальник штаба Бабин^[27].

Отказ белогвардейского командования признавать украинскую государственность. Генерал Деникин как главнокомандующий Вооружёнными силами Юга России подписал программное обращение «К населению Малороссии» (август 1919), объявившее борьбу за украинскую державу изменой. Симон Петлюра (глава Директории Украинской Народной Республики и главный атаман её армии) и его соратники, гласило обращение, «положившие начало расчленению России, продолжают и теперь совершать свое злое дело создания самостоятельной „Украинской Державы" и борьбы против возрождения Единой России»^[5]. Деникин писал от первого лица: «объявляя государственным языком на всем пространстве России язык русский, считаю совершенно недопустимым и запрещаю преследование малорусского народного языка»^[5]. Обещанный «запрет преследования» не признавал язык, а отводил ему место говора. Украинскому в обращении оставались быт, частные школы, первые годы начальной школы - Деникин пояснял: «для облегчения учащимся усвоения первых зачатков знания»; «изменническое движение» за державу он требовал «совершенно отличать» от дозволенной «любви к родному краю… и его местному народному языку»^[5]. Существование народа Деникин допускал, в политической субъектности отказывал: стремление к самостоятельной украинской державе объявлено изменой, язык оставлен говором. В ночь на 1 сентября 1919 года после четырёхчасовых переговоров галицкий генерал Кравс и деникинский генерал Бредов (по дневнику Начальной команды Украинской галицкой армии - командир гвардейского корпуса) условились: галицкие части в тот же день выводятся из города «по меньшей мере за линию киевских железнодорожных станций», далее на линию Игнатовка - Васильков - Германовка, а галицкая армия гарантирует: «не сделает никаких выступлений против армии добровольцев [Добровольческой армии Деникина]»^[10]. Четвёртым пунктом галицкое командование отказывалось от политической субъектности: «Командующий киевской группой галицкой армии заявляет, что галицкая армия оперирует независимо от армии Петлюры под особым галицким командованием, без каких-либо политических целей, а лишь с целью борьбы против большевиков»^[10]. Днём раньше, 30 августа, на переговорах с командованием 2-й деникинской бригады её представители требовали считать «операционной полосой деникинских войск» территорию к юго-востоку и востоку от железной дороги Казатин - Фастов - Киев, а полосу между линией Фастов - Володарка - Сасков - Буки и линией Белая Церковь - Тараща - Лисовка - Звенигородка объявить нейтральной; в дневнике записано: «На это требование мы не согласились»^[10].

3 августа 1919 года генерал Май-Маевский, начальник администрации белых в Екатеринославской, Харьковской, Курской и Полтавской губерниях, издал в Харькове приказ № 22 и начал его так: «Объявляю основные положения, принятые Особым совещанием по вопросу об "украинских школах"». Первым пунктом шёл возврат: «Все школы, в которых до появления "украинских" властей преподавание велось на русском языке, а затем, по распоряжению украинской власти, языком преподавания был сделан малорусский язык, должны вернуться вновь к преподаванию на русском языке»^[28].

Историю и географию Украины приказ вычеркнул из программ: «Преподавание "украиноведения" (история и география Украины) упраздняется»^[28].

Через девять дней ту же норму подтвердил главнокомандующий: в обращении «К населению Малороссии» Деникин объявил русский язык государственным на всём пространстве России, оставив украинскому частные школы и первые годы начальной - «для облегчения учащимся усвоения первых зачатков знания»^[5]. В Киеве приказ № 22 применяли и осенью: в сводке советской стороны о положении в городе записано: «во всех школах вводится русский язык как государственный»^[29].

Главнокомандующий белой армией Деникин в обращении «К населению Малороссии» ручался: «не будет никаких ограничений в отношении малорусского языка в печати»^[5]. Запрет пришёл через три недели после захвата Киева и был устроен как система разрешений: по приказу начальника администрации белых генерала Май-Маевского «все киевские газеты и остальные повременные издания выходят не иначе, как с разрешения на то киевского губернатора», каждое издание прямо из типографии представляется прокурору и губернатору, действует «строгая предварительная военная цензура», а за отступление - штраф 20 000 рублей и полгода тюрьмы^[30][29].

Украинской печати разрешений эта система не давала. Бюро информации при Совете обороны УССР сообщало из захваченного Киева: газеты белых - «Киевлянин» под редакцией Шульгина, «Эхо», «Вечерняя газета» «и ряд других листовок» - выходят ежедневно, но «в Киеве не выходит ни одна украинская газета», а «на улицах Киева совершенно не слышно украинской речи»^[31]. Историки Института истории Украины подтверждают итог: при белых закрывались украинские газеты, а украинские книги забирали из магазинов^[7]. Обещание не трогать украинское слово держалось ровно до входа белых в Киев.

10 сентября 1919 года полковник Матвеев, временно возглавлявший администрацию белых в городе Николаеве, издал распоряжение: все союзы и товарищества, которые не подали свои уставы или не утверждены окружным судом, считаются закрытыми^[32]. Украинские просветительские общества, выросшие за годы революции без утверждения по дореволюционному порядку, попадали под это условие целиком: чтобы закрыть их, отдельного приказа не требовалось - именно так, формально нейтральным условием, белые и закрывали украинские общества. Историки Института истории Украины подтверждают итог: украинские учреждения при белых были ликвидированы, а на их месте заводились русские^[7].

28 ноября 1918 года Центральный комитет большевистской партии (ЦК РКП(б)) создал в российском Курске марионеточное правительство для Украины, назвавшее себя «Временным рабоче-крестьянским правительством Украины», - политическое прикрытие для вторжения войск советской России в Украину. Манифестом от 29 ноября оно объявило об установлении советской власти в Украине, а 29 января 1919 года было реорганизовано в Совет народных комиссаров УСРР по образцу российского^[2]. Указом от 3 декабря 1918 года - за месяц до захвата Харькова - это правительство завело собственную тайную полицию: Всеукраинскую чрезвычайную комиссию^[33].

Летом 1919 года Москва отобрала у созданной ширмы и её карательный аппарат. 11 июня 1919 года заместитель председателя украинской тайной полиции Шишков телеграфировал в ЦК РКП(б), что она организационно никак не связана с российской и что все местные комиссии в Украине подчиняются только украинской, а не московской^[34]. 22 июля 1919 года глава российской тайной полиции Дзержинский написал главе украинской Лацису, что дело украинской комиссии - проводить в Украине политику московского центра партии: «по отношению к нам Вы стали самостийником, стали такими объективно», а задача её - «быть проводником политики ЦК РКП [Центрального комитета Российской коммунистической партии] на Украине»^[35]. 13 августа 1919 года политбюро ЦК РКП(б) постановило распустить украинскую тайную полицию, слив её с российской, и поручило исполнение Петерсу; 14 августа политбюро украинского филиала партии (ЦК КП(б)У) подчинилось, а 16 августа Петерс был назначен представителем российской комиссии при колониальной администрации Украины (УСРР)^[36].

Донские казаки белой армии генерала Деникина убивали украинских галицких стрельцов, взятых в плен, - командование Галицкой армии заявляло командованию белых формальный протест, а военный суд самой Галицкой армии подтвердил, что убийства пленных были фактом. 25 октября 1919 года Начальная команда - штаб Галицкой армии (УГА) - выслала, как записано в её журнале боевых действий, к командованию белых миссию - отаман Лисняк, сотники Левицкий и Курица, - «которые должны были заявить формальный протест против убийств наших пленных донскими казаками»^[10]. В письменном поручении делегации задача записана так: «во-первых, запротестовать против убийства наших пленных войсками Деникина, как это имело место в Гайсине, во-вторых, обсудить дело обмена пленными». Отаман Лисняк показал на суде: «В Виннице получил я поручение ехать в Штаб Добровольческой армии [Деникина, «белых»], передать упомянутый протест и вести переговоры об обмене пленными»; делегацию принял генерал Слащов, пообещавший «позвонить Деникину»^[10]. В ноябре 1919 года на военном суде над командующим УГА генералом Тарнавским сотник Курдяк спросил: «были убийства донских казаков фактом или вымыслом»; Тарнавский ответил: «Это факт. Свидетель отаман Букшованый, впрочем и 5-я Бригада»^[10].

Отступая из Харькова в июне 1919 года, тайная полиция большевиков убивала своих заключённых и заложников - украинцев, сидевших по её тюрьмам без суда. По подсчёту, приведённому в сводке Информационной части белых, за месяцы большевистской оккупации Харькова расстреляно свыше 1000 человек: убивали ежедневно по 40-50, «причем последние дни эта цифра сильно возросла»; среди убитых названы бывший губернатор Бантыш с сыном, генералы Нечаев и Кусков, князь Путятин^[13]. Раскопки после ухода большевиков дали 239 трупов; судебно-медицинское исследование установило факты погребения живых, издевательств и пыток. В устроенном тайной полицией концентрационном лагере на Чайковской улице вырыты 33 трупа расстрелянных заложников^[13]. Свидетель из лагеря, враждебного белым, - левый эсер Карелин, сидевший в харьковской тюрьме, - подтвердил и распорядок, и последний день: комендант харьковской тайной полиции Саенко «обыкновенно всех приговоренных... расстреливал собственноручно», а «в последний день нашего пребывания в Харьковской тюрьме... было расстреляно 120 человек на заднем дворике нашей тюрьмы»^[37]. Приговоров не было: следователи харьковской тайной полиции Португейс и Фельдман, по документам, изученным историком Мельгуновым, «расстреливали в 1919 г. уже без всяких протоколов» - резолюцией карандашом «Баеву, как неисправимую преступницу, расстрелять»^[37]. Перед уходом из соседнего Волчанска большевики расстреляли 64 заложника, среди них - начальница женской гимназии^[13]. В слободе Великий Бурлук того же Волчанского уезда большевики казнили всю семью князя Вадбольского - девять человек, среди них две 80-летние старухи и бонна-англичанка; составители сводки записали: «их раздели догола, привели за домовую церковь, зажгли свечи, приказали стать на колени и молиться, а затем под свист и крики начали отрезать им уши, рубить шашками и, когда жертвы теряли сознание, их пристреливали»^[13].

Тайная полиция большевиков истязала в захваченных городах задержанных украинцев: допросы с избиениями и пытками без различия пола и возраста, карцеры-шкафы и залитые водой погреба, инсценированные расстрелы, штатные палачи с платой за расстрелянного. В Киеве это зафиксировал Красный Крест: доклад Центрального комитета Российского общества Красного Креста о деятельности киевской тайной полиции, составленный по наблюдениям сестёр милосердия за февраль - август 1919 года и подписанный исполняющим должность председателя комитета врачом Лодыженским, описывает допросы: «Как только человек попадал во власть ЧК [тайной полиции], он терял все человеческие права... С первого же допроса начинался крик... начинались жестокие, сопровождавшиеся издевательствами, побои. Ни возраст, ни пол не ограждали от них» - «четырнадцатилетнюю дочь артистки Е. К. Чалеевой жестоко избили на глазах матери, чтобы добиться более откровенных показаний и от дочери, и от матери», следователь избил 60-летнюю Воровскую в присутствии её арестованной дочери^[38]. Арестованных украинцев держали в залитом водой погребе без окон и в стенном шкафу - в нём, по докладу, «можно было только сидеть скорчившись». Дознание вели инсценированными казнями: Устинского «отводили на место казни в подвал, раздевали, клали на пол... Выстрел действительно раздавался, но с таким расчетом, чтобы пуля пролетела близко, но мимо. Так близко, что... вся кожа на руках Устинского была обожжена. Такая стрельба повторялась много раз. В конце концов Устинского застрелили»; Солнцева заставляли присутствовать при казнях и запирали в подвале «последнего живого среди неостывших трупов» - ночью на допросе он сошёл с ума, что по требованию следователей констатировал врач-психиатр Киричевский, сам заключённый. Итог семи месяцев наблюдений одна из сестёр сформулировала так: «не было ни вырванных ногтей, ни погон, прибитых к плечам, ни содранной кожи, ни людей, ошпаренных кипятком. Но вся их жизнь была одной сплошной пыткой»^[38].

В Одессе очевидец, сидевший под арестом в одесской тайной полиции и издавший воспоминания там же в 1919 году под псевдонимом К. Алинин, записал со слов штатного палача Абаша, как один из руководителей этой тайной полиции вёл допрос: он «"разменивал человека по частям". Он обыкновенно садился перед своей жертвой и начинал его расспрашивать. - Офицер? - прищуривался... и, прицелившись из револьвера, пробивал кисть руки мученика. - Может быть, полковник? - И пуля раздробляла локоть»; за каждого расстрелянного, по словам того же Абаша, тайная полиция платила палачу^[39].

В Харькове комендант харьковской тайной полиции Саенко истязал допрашиваемых сам: его «излюбленный способ», по показаниям, собранным следственной комиссией белых, выглядел так: «он вонзал кинжал на сантиметр в тело допрашиваемого и затем поворачивал его в ране», истязания шли «в кабинете следователя "особого отдела", на глазах Якимовича, его помощников и следователя Любарского». То же независимо подтвердил сидевший в харьковской тюрьме левый эсер Карелин: «Обыкновенно всех приговоренных Саенко расстреливал собственноручно... При нас в Харьковской тюрьме он застрелил больного на носилках»^[37].

29 июня 1919 года центральный орган колониальной администрации Украины (ВУЦИК) постановил «произвести всеобщую мобилизацию рабочих и крестьян призывного возраста, начиная с 19 лет, а в прифронтовой полосе - с 18 лет», весь «нетрудовой элемент» с 18 до 45 лет привлечь в тыловое ополчение - захваченная Украина должна была воевать за захватчика, - и тем же постановлением объявил: «Всех противящихся проведению мобилизации признать врагами народа»; подписали его за председателя органа Полозов и секретарь Лапчинский^[40]. 26 июля 1919 года уполномоченный Совета обороны той же администрации Скрыпник, отчитываясь по Трипольскому району, где армия только что разбила поднявшихся крестьян, писал: «теперь остается мобилизация всего населения этого района» - мужчин поднявшихся сёл забирали в ту самую армию, которая их разбила^[41].

25 мая 1919 года командующий Украинским фронтом РСФСР Антонов-Овсеенко, разоружая сёла, приказал армиям: «предварительно брать заложников из кулацких элементов»^[27]. 29 июня 1919 года центральный орган колониальной администрации Украины (ВУЦИК) узаконил «взятие заложников» постановлением о всеобщей мобилизации^[40], а 11 декабря 1919 года военный министр РСФСР Троцкий включил «систему заложников» в перечень средств, которыми армии, «вступающие в Украину», обязаны разоружать население^[42].

В Житомире за девять дней советской власти в марте 1919 года заложники сидели в тайной полиции «до уплаты контрибуции» - пока город не внесёт наложенную на него выплату; так записал уполномоченный Центрального комитета помощи пострадавшим от погромов Лившиц, отметив, что значительную часть арестованных «в виде заложников» составляли евреи^[43]. Так же было в Фастове: до уплаты наложенной на город контрибуции заложниками сидели евреи^[22]. Держала заложников и оккупационная тайная полиция в Киеве: глава советской колониальной администрации Украины Раковский писал Ленину 9 августа 1919 года, что после объявления «красного террора» из-за восстания Григорьева она расстреляла 30 заложников - бывших членов монархической организации «Союз русского народа», устраивавшей погромы, и царских чиновников; когда собрались расстрелять ещё 15 и Раковский с председателем украинской тайной полиции Лацисом проверили их биографии, опасными врагами оказались лишь двое^[20].

Вывоз заложников из Киева при эвакуации в конце августа 1919 года описала очевидица Катерина Коваль-Медзведская: «Взяты были на учёт врачи, инженеры, топографы, которых в последние дни, под угрозой расстрела, силой вывезли на Москву. Кроме того, сотнями были вывезены, как заложники, помещики и более крупные купцы»^[18].

Центральный орган колониальной администрации Украины (ВУЦИК) 29 июня 1919 года постановил: «Принять самые энергичные меры к подавлению кулацких восстаний и выступлений банд, применяя обложение контрибуцией бунтующих местностей и взятие заложников»; подписали постановление за председателя этого органа Полозов и его секретарь Лапчинский^[40]. Отвечать по этому постановлению - деньгами и заложниками - должен был не тот, кто восстал, а вся местность разом.

К концу года Москва закрепила практику уже для всей армии: 11 декабря 1919 года военный министр РСФСР Троцкий и главнокомандующий вооружёнными силами РСФСР Каменев подписали секретный приказ № 579 - каждая армия «обязуется в районе своих действий обезоружить население при помощи всех средств, какие имеются в ее распоряжении (агитация, агентурная разведка, оплата сдаваемого оружия деньгами и натурой, повальные обыски, штрафы деньгами и натурой, круговая порука, система заложников, расстрел виновников и проч., и проч.)», и приказ этот, сказано в нём же, относится «в первую голову к армиям, вступающим в Украину»^[42].

26 июля 1919 года уполномоченный Совета обороны той же администрации Скрыпник телеграфировал из района восстания Зелёного - теми же словами, что и приказы: «Восстание же крестьян Трипольского района подавлено... теперь остается... взыскание с него всех расходов, понесенных рабоче-крестьянским государством на подавление», - и уточнял: «Необходимо произвести взыскание продуктами, взыскание с крестьян расходов, вызванных восстанием»^[41]. В Могилёве-Подольском, который советские войска захватили 5 апреля 1919 года без боя, город сразу обложили принудительной выплатой - телеграмма в Бюро украинской печати за подписью Иваницкого сообщала: «в городе образцовый порядок, которым даже буржуазия довольна, несмотря на наложенную контрибуцию в полтора миллиона»^[44]. В донесениях Особой следственной комиссии при командовании белых (ВСЮР) записано об Одессе: «400 человек за неуплату контрибуций отправлено на принудительные работы», и об Изюме Харьковской губернии - «очевидцы передавали о поголовном ограблении семейств, у коих родственники пошли к "кадетам"»^[13].

В Фастове Киевской губернии принудительную выплату, наложенную на город при советской власти, внесла еврейская община - сотрудник Редакционной коллегии, органа, собиравшего свидетельства о погромах, Х. Гофман записал: «Вся наложенная контрибуция была почти целиком уплачена евреями, невзирая на то, что они беднее и их значительно меньше, чем христиан. Много евреев было взято заложниками, долго сидели в тюрьме, многим пришлось совсем оставить Фастов»^[22].

26 мая 1919 года, в разгар восстания украинских крестьян под началом Григорьева против советской власти, глава правительства РСФСР Ленин телеграфировал в Киев главе колониальной администрации Украины (УСРР) Раковскому и в Харьков её заместителю военного министра Межлауку: «Декретируйте и проведите в жизнь полное обезоружение населения, расстреливайте на месте беспощадно за всякую сокрытую винтовку. Весь гвоздь момента: быстрая победа в Донбассе, сбор всех винтовок из деревень, создание прочной армии»; телеграмму он велел прочесть «всем видным большевикам»^[45]. Днём раньше командующий Украинским фронтом РСФСР Антонов-Овсеенко приказал армиям «разоружать местное население» в местах действий^[27].

В секретном приказе № 579 от 11 декабря 1919 года военный министр РСФСР Троцкий назвал цель одним пунктом - «основным условием успеха» объявлялось «безусловное и поголовное разоружение деревенского населения» Украины^[42].

26 июля 1919 года уполномоченный Совета обороны той же администрации Скрыпник телеграфировал о ходе разоружения из Трипольского района: «Обезоружение населения производится обысками, все виновные в утайке оружия и военных материалов предаются полевому ревтрибуналу [военному суду большевиков]»^[41].

В селе Тютьковичи Ровенского уезда 6 июля 1919 года сход представителей сёл при советском военном комиссаре Сеничкине постановил сдать «винтовки, пулеметы, патроны» и просил «оставить на население по 15 винтовок и патронов для обороны населения от бандитов»; тем же протоколом сход жаловался, что советские солдаты забирают имущество самовольно, без ордера^[46].

18 ноября 1919 года городская администрация белых в Николаеве распорядилась о предварительной цензуре печатных изданий^[47]. Так же было в Киеве: приказ начальника администрации белых генерала Май-Маевского подчинил все издания военной цензуре - выходить только с разрешения губернатора, каждый номер представлять прокурору^[30].

Начальник администрации белых в Екатеринославской, Харьковской, Курской и Полтавской губерниях генерал Май-Маевский приказом № 22 от 3 августа 1919 года вернул школы Украины к обязательному преподаванию на русском, а родному языку оставил место факультатива: «Преподавание малорусского языка и литературы допускается в качестве необязательных предметов на общих основаниях» - русский стал обязательным языком обучения, украинский изучался только по желанию^[28].

Начальник администрации белых в Екатеринославской, Харьковской, Курской и Полтавской губерниях генерал Май-Маевский приказом № 22 от 3 августа 1919 года отрезал украинскую школу от государственных денег: «Отпуск кредитов из казны на содержание учебных заведений с преподаванием на малорусском языке не допускается»; земствам - органам местного самоуправления - и городам он запретил открывать и поддерживать такие школы, а уже открытым позволил существовать лишь «при условии принятия их на содержание частными лицами и обществами». Учителям приказ закрыл и казённый статус: «право государственной службы» получали только преподаватели школ, признанных «укрепляющими идею единой русской государственности»^[28]. В Киеве той же осенью, по сводке советской стороны, «отпуск кредита школам на преподавание украинского языка прекращается»^[29].