Коллективизация Чечни (1927-1936)

«Кулаком» колонизаторы называли крестьянина, которого посчитали «зажиточным». В Чечне чиновники записывали человека в «кулаки» без суда, а следом колонизатор отбирал у него права. Историки Я. З. Ахмадов и Э. Х. Хасмагомадов пишут: «Для ограничения политического влияния кулачества применялась такая мера, как лишение (временное или постоянное) избирательных прав. В 1926 г. от участия в выборах, таким образом, было отстранено 1,3% избирателей, а в 1927 г. — уже 4,5%»^[3]. В докладе об обследовании партийной организации Чеченской автономной области, отправленном 7-9 марта 1931 года во Всероссийский центральный исполнительный комитет - высший орган оккупационной власти РСФСР, сказано: «Лишенцев [лишенных избирательного права] в перевыборную кампанию 1928/29 г. было 11 279 чел., в среднем 6,8 % по области, по некоторым селениям округов процент доходил до 30, а в Галанчожском округе до 40 %»^[5]. Руководство краевого комитета партии («Северо-Кавказский крайком ВКП(б)») в январе 1930 года готовило постановление о выселении крестьянских семей и записало в проекте: «выселению подлежат исключительно лишенные избирательных прав, а также и кулаки, случайно не лишенные избирательных прав»^[2]. Чиновники составляли списки «кулаков» наугад, и партийный надзор это признавал. Председатель Северо-Кавказской краевой контрольной комиссии Ларин докладывал в феврале 1930 года: в Автурах и Шали «из 18 хозяйств, числившихся по списку индивидуального обложения [повышенного налога], 4 хозяйства оказались совершенно не кулацкими: одно бедняцкое и три середняцких»; в Курчалое в «кулацкий список» внесли 12 бедняцких и 7 середняцких хозяйств, а 89 хозяйств, которые колонизатор сам же числил зажиточными в своих налоговых списках, в «кулацкий список» не попали^[6]. Ларин назвал и цель «хлебных заданий» - норм зерна, которые колонизатор приказывал аулам сдать ему: «Цель была благая: внести этими заданиями расслоение в горные аулы, а получилось как раз обратное»^[6]. Крестьян, записанных в «кулаки» и середняки, колонизатор судил за несдачу зерна и неуплату налогов - и даже имперские суды в этих делах вины не находили: по подсчёту Ларина, 40% закончились по сути оправданием. До ноября 1929 года «рассмотрено было дел на кулаков 265, а на середняков 132»; из 265 дел на «кулаков» «оправдано было 30 и условно осуждено 26», ещё 58 человек получили принудительные работы, и такие приговоры Ларин тоже причислил к оправданиям: «было оправдано 40%»^[6]. Империя проверяла даже свои сельские советы - органы, которые она насадила в аулах вместо чеченского самоуправления, - и исключала из них чеченцев с «неправильным» прошлым. Ларин докладывал: «В 5-ти горных округах установлено в составе сельсоветов 215 человек явно чуждого элемента. Там и кулаки, и торговцы, и бывшие старшины, и бывшие полицейские, и бывшие бандиты, и духовенство»; резолюцию областной конференции партии, объявившую «полное очищение от чуждых и кулацких элементов состава сельсоветов», он поправлял: «Мягко выражаясь, это было сказано неосторожно»^[6]. Историки Я. З. Ахмадов и Э. Х. Хасмагомадов пишут: «Если в 1928 г. по всей Чечне было репрессировано 62 кулака, то через год число репрессированных достигло 356 человек... В результате этих репрессий на конец 1931 г. в Чечне количество кулацких хозяйств сократилось по сравнению с 1929 г. в три раза»^[3]. Командующий оккупационными войсками Северо-Кавказского военного округа Белов, воевавший против восставших чеченцев, в докладе краевому комитету партии называл среди причин восстания «неправильное лишение избирательных прав середняков, а в ряде случаев и бедняков», в Итум-Калинском округе ставшее массовым^[5].

Колонизатор законодательно запретил чеченские суды и установил свою судебную систему. До 1927 года шариатские суды - суды по исламскому праву - были судебной системой чеченского народа и разбирали все его дела: уголовные, земельные, трудовые и семейные. Оккупационная власть сперва признала чеченский суд: в апреле 1921 года съезд Советов Горской республики - советской автономии, в которую империя тогда включила Чечню, - постановил признать шариатское судоустройство. Историки Я. З. Ахмадов и Э. Х. Хасмагомадов называют это «явной (и временной) уступкой мусульманскому духовенству»^[3]. Уже через месяц, в мае 1921 года, руководство той же республики лишило шариатские суды бюджетных денег и поддержки своих органов^[3]. Но суды работать продолжали. В декабре 1925 года руководство партии в Чечне взялось их дискредитировать, и, как пишут историки Я. З. Ахмадов и Э. Х. Хасмагомадов, эта попытка «полностью провалилась»^[3]. А в 1927 году «шариатские суды были волевым усилием ограничены в своих правах по прямому требованию прокурора Верховного Суда СССР... Из их компетенции были изъяты уголовные, земельные дела и трудовые споры, прекращено государственное финансирование, а советским органам прямо запрещалось обращаться в шариатские суды»^[3]. На их место колонизатор ставил свои органы: историк К. Г. Дендиев пишет, что в Чеченской автономной области «вводится общесоюзная судебная система с последующей отменой шариатского судопроизводства»^[7]. Несмотря на это, Чеченцы предпочитали решать спорные дела в своих судах. Председатель Северо-Кавказской краевой контрольной комиссии Ларин докладывал в феврале 1930 года, что в Урус-Мартановском округе «земельные споры разрешаются не в судебно-земельных комиссиях», а у аульских стариков, о влиянии которых он говорил: «в более или менее значительной степени еще не подорвано»^[6]. В декабре 1929 года восставшие в Беное учредили свой орган власти и отправили требования в Москву. Четвёртым пунктом там стояло: «Упразднить «народные» суды, введенные по приказу сверху, и восстановить шариатские органы правосудия», пятым - «Прекратить вмешательство региональных руководителей и деятелей центральных органов власти во внутренние дела «Чеченской Автономной области» и восстановить полномочия политических решений Чеченского съезда»^[7].

Колонизатор отбирал у чеченских священнослужителей пожертвования прихожан и закрывал их храмы. Осенью 1929 года в Гойтах колонизаторы отбирали мечеть за невыполненное «хлебное задание» - норму сдачи зерна империи; об этом говорил предводитель восстания в Шали Шита Истамулов: «Смотрите, какое безобразие творят в Гойтах; объявили пока хлеб не выполните, на это время отберем мечеть. Куда же это дело годится, когда у чеченского народа отбирают его последнюю веру…»^[7]. Историки Я. З. Ахмадов и Э. Х. Хасмагомадов пишут, что в 1929 году в Надтеречном районе «начинается эксперимент по отстранению мулл от распределения добровольных пожертвований мусульман в пользу бедных и духовенства — закята» - империя передала раздачу своим комитетам крестьянской взаимопомощи^[3]. Колонизатор уничтожил большую часть мечетей Чечни - счёт до и после у историка К. Г. Дендиева: до российской революции в Чечне было «2675 мечетей, 60 тыс. мюридов [учеников шейхов], членов различных религиозных организаций, 38 шейхов, 850 мулл и 140 духовных школ», - а счёт середины 1937 года: «401 мечеть, не считая кубовых [малых квартальных]», при которых «работали 406 мулл»^[7]. Командующий оккупационными войсками Северо-Кавказского военного округа Белов в докладе командования округа краевому комитету партии («Северо-Кавказский крайком ВКП(б)») об итогах войсковой операции весны 1930 года назвал закрытие мечетей по приказам колонизаторов среди причин, по которым чеченские аулы поднялись с оружием^[5].

Запретительными актами 1925-1929 годов российский колонизатор уничтожал детские школы чеченского народа. Хьуьжар - начальная школа при мечети: мулла (священнослужитель) или кадий (судья по исламскому праву) учил детей читать Коран, писать по-арабски и считать; разрешения на открытие не требовалось, школа жила на деньги родителей и пожертвования верующих^[8]. Такая школа стояла почти в каждом селении, и другой у народа не было. Историки Я. З. Ахмадов и Э. Х. Хасмагомадов пишут: «Буквально при каждой мечети действовали школы, обучавшие арабскому языку и письменности, а также основам арифметики»^[3]; о первых советских годах: «если духовные школы при мечетях существовали в подавляющем большинстве селений, то светскую школу еще предстояло создать заново, так как немногочисленные «горские» школы, существовавшие в Терской области до революции, закрылись»^[3]. Министерства внутренних дел и просвещения РСФСР секретной инструкцией о преподавании мусульманского вероучения от 21 августа 1925 года разрешили преподавать мусульманское вероучение «только в мечетях» и «исключительно лицам, достигшим 14-ти летнего возраста», с отдельным разрешением местного имперского органа на каждый случай и со сведениями о каждом учителе - вплоть до сословия до революции; за преподаванием общеобразовательных предметов под видом вероучения министерства велели следить и не допускать его^[9]. Для школы, которая брала детей и учила их письму и счёту, это был запрет работать. Чеченцы не подчинились и строили школы дальше. Председатель краевой комиссии, обследовавшей Чеченскую область, Нагаев в секретной докладной записке в президиум Северо-Кавказского краевого исполнительного комитета от 4 августа 1928 года привёл учёт: на 1 января 1927 года в Чечне было 138 арабских школ с 2068 учениками, на 1 января 1928 года - 180 школ с тремя тысячами учеников, при 105 советских школах; рост арабских школ Нагаев назвал «самым серьезным политическим вопросом»^[5]. Чеченцы срывали и силовые закрытия - Я. З. Ахмадов и Э. Х. Хасмагомадов пишут: «попытки силой закрывать школы при мечетях вызывали протесты населения, сопровождавшиеся часто отказом строить советские школы, как это имело место в аулах Гудермес и Ачхой-Мартан»^[3]. Высший орган оккупационной власти и правительство РСФСР постановлением «О религиозных объединениях» от 8 апреля 1929 года запретили религиозным объединениям детские собрания, группы и кружки «по обучению религии» и постановили: «Не допускается преподавание каких бы то ни было религиозных вероучений в государственных, общественных и частных учебных и воспитательных заведениях»^[10]. Вытеснить хьуьжар сразу не удалось: к маю 1930 года в Чечне и Ингушетии ещё действовали 168 религиозных школ^[3]. На место хьуьжар СССР ставил свою школу и переводил её на русский язык - Я. З. Ахмадов и Э. Х. Хасмагомадов пишут: «Если в 1928/29 учебном году на родном языке в Чечне обучалось 79,8% всех учащихся детей, то в 1930/31-м уже только половина»^[3]. Историк К. Г. Дендиев ставит закрытие духовных школ в один ряд с обложением мулл подоходным налогом, отменой шариатских судов и передачей мечетей «под хозяйственные нужды»^[7]; колонизатор передал и закят - пожертвования мусульман, на которые школа жила, - от мулл своим комитетам в 1929 году.

СССР отбирал у чеченских крестьян скот и землю. За один год принудительного сведения хозяйств в колхозы («коллективизации») Чечня потеряла 184 тысячи голов скота. В докладе об обследовании партийной организации Чеченской автономной области, отправленном 7-9 марта 1931 года во Всероссийский центральный исполнительный комитет (ВЦИК) - высший орган оккупационной власти РСФСР, приведена таблица областной статистики: всего скота в области в 1929 году - 993 200 голов, в 1930-м - 809 063. В докладе признано: «Наметившийся в 1929 г. прирост поголовья скота по всем видам в 1930 г. не нашел своего применения, а наоборот, произошло значительное снижение поголовья, не коснувшееся только лошадей»^[5] - и там же названа причина: снижение произошло «главным образом весной 1930 г., когда кулачество, оказывая бешеное сопротивление росту колхозного строительства, хищнически уничтожало скот»^[5]. Так колонизаторы описали действия крестьян: люди резали собственный скот, лишь бы не отдавать его в колхозы. Историки Я. З. Ахмадов и Э. Х. Хасмагомадов оценивают потерю ещё выше: «Вынужденные вступать в колхоз, крестьяне стремились укрыть от обобществления хотя бы часть своего хозяйства, а если это не удавалось, просто избавлялись от него. Так, коллективизация сопровождалась резким сокращением поголовья скота — за один только 1930 г. оно сократилось в Чечне почти на 300 тысяч голов»^[3]. Центральный комитет партии («ЦК ВКП(б)») тоже признал, что скот забирали силой: в постановлении «О принудительном обобществлении скота» от 26 марта 1932 года он записал, что «в ряде районов наблюдается практика обобществления коров и мелкого скота у отдельных колхозников фактически принудительными способами», и потребовал такие попытки «пресечь»^[11]. Колонизатор забирал у нохчи и землю. При переделе, который россияне называли «землеустройством», пишут Я. З. Ахмадов и Э. Х. Хасмагомадов, «в Веденском, Итум-Калинском и Шатойском округах у кулаков и мечетей было изъято примерно 1,5 тысячи гектаров земли»^[3]. Установка «ущемлять» при изъятии земли чеченских крестьян, объявленных зажиточными, стоит в том же докладе ВЦИК^[5].

СССР разорял чеченских крестьян налогами и принудительными сдачами зерна и мяса. Чиновники облагали тех, кого записали в «кулаки», повышенным налогом по особому списку («индивидуальное обложение»), и председатель Северо-Кавказской краевой контрольной комиссии Ларин в феврале 1930 года считал, что в списки попадало слишком мало хозяйств: в Веденском округе «на 8.513 хозяйств в индивидуальном порядке было обложено лишь 80 хозяйств», в Центорое «из 464 хозяйств 406 освобождены от един. сел-хоз. налога», в Белгатое из 335 - 295, в Дарго из 501 - 439. Налог бил наугад, вплоть до абсурда - про село Дай Ларин говорил: «кулак в Дае был обложен на 4 коп., а комсомолец там же - на 4 р. 39 коп.»^[6]. Колонизатор клал на горные аулы «хлебные задания» - нормы сдачи зерна, - хотя зерна там почти не было. Ларин докладывал: областной комитет партии дал Ножай-Юртовскому округу задание в 15 000 пудов - около 240 тонн зерна; дальше у Ларина: «а на месте его увеличивают до 25.000 и на один аул Беной, где вообще-то вряд-ли есть 5 тысяч пудов, падает 5 тысяч пудов»; за несдачу колонизаторы переписывали имущество под изъятие и штрафовали - в Шали, докладывал Ларин, «было вынесено решение об оштрафовании 60 хозяйств»^[6]. В 1932 году, пишут историки Я. З. Ахмадов и Э. Х. Хасмагомадов, поверх отобранного скота «был еще спущен план по заготовкам мяса, что означало, по существу, конфискацию значительной части поголовья скота»^[3]. Колонизатор облагал и духовенство: историк К. Г. Дендиев ставит обложение мулл подоходным налогом первым шагом их вытеснения из жизни Чечни^[7].

С 1930 по 1936 год СССР высылал крестьянские семьи из Чечни по приказам и спискам краевого комитета партии («Северо-Кавказский крайком ВКП(б)»), ОГПУ (политической полиции, предшественницы современной ФСБ) и сменившего его НКВД. В январе 1930 года руководство краевого комитета партии, распределяя по округам выселение 20 тысяч хозяйств крестьян, объявленных зажиточными, назначило Чечне 500 хозяйств; выселяли хозяйство целиком - семью со всеми домочадцами^[2]. Историки Я. З. Ахмадов и Э. Х. Хасмагомадов пишут о тех же высылках счётом людей, а не хозяйств: «В начале 1930 г. из Чечни высылается 1500 крестьян, объявленных кулаками»^[3]. Историк Г. И. Какагасанов приводит по опубликованным документам счёт первой половины 1935 года - из национальных районов Северо-Кавказского края выслано 1553 семьи, и он уточняет: «Из них было выслано 473 семьи (2112 чел.) из Чечни» - четыре-пять человек на семью^[12]; за 1935 год у Я. З. Ахмадова и Э. Х. Хасмагомадова счёт короче: «в 1935 г. из Чечено-Ингушетии выселено 450 кулацких семей, еще тысяча семей была выселена из Чечни и Дагестана в 1936 г.»^[3]. 22 мая 1936 года глава НКВД СССР Ягода телеграммой № 56379 предписал начальнику краевого управления НКВД Дагину: «произвести переселение за пределы края» пятисот крестьянских хозяйств из Чечено-Ингушской автономной области и пятисот из Дагестана, закончив «не позже октября мес. 1936 года». В телеграмме эта тысяча семей поделена между Узбекской Советской Социалистической Республикой (нынешний Узбекистан) и Киргизской Автономной Советской Социалистической Республикой (нынешний Кыргызстан). Ягода прописал в телеграмме и нормы: вещей семье - «общим весом до тридцати пудов на каждую семью» [около 490 килограммов], в вагон грузить «от 32-х до 35-ти человек»; трудоспособных мужчин он разрешил арестовать «за 10 дней до их отправки» - «в целях предотвращения их бегства»^[13].

Нохчи трижды поднимались с оружием против принудительного сведения хозяйств в колхозы («коллективизации»), и все три раза СССР посылал против аулов войска. В декабре 1929 года восстали Шали, Гойты и Беной. Чеченский историк А. Г. Авторханов, работавший в те годы в Чечне и писавший об этом в эмиграции, называет руководителей восстания: в Шали его возглавил Шита Истамулов, в Гойтах - Ахмат-мулла и Куриев, в Беное - Яроч и Ходжас. Шита Истамулов объяснял, почему берётся за оружие: «не можем смотреть, когда у чеченцев забирают хлеб, разоряют его и отбирают последнее имущество. Штрафы, обыски – если все это власть будет продолжать – то вынудит меня выступить с оружием в руках... Если дальше смотреть на это, то заберут все, до последних штанов и голого убьют. Лучше хотя умереть, то будешь знать, что похоронят в брюках»^[7]. Авторханов пишет о первых днях восстания: «Восставшие заняли все сельские и районные учреждения, сожгли казенные архивы, арестовали районное начальство, в том числе и шефов ГПУ [политической полиции, предшественницы современной ФСБ], в Беное захватили еще и нефтяные промыслы, и учредили временную народную власть»^[4]. Восставшие отправили свои требования в Москву. Первым пунктом они потребовали «Остановить незаконную конфискацию крестьянской собственности», вторым - «Прекратить бессудные аресты крестьян», третьим - «Отозвать руководителей ГПУ из Чечни, заменив их гражданской администрацией»; ещё двумя пунктами - упразднить введённые советской властью «народные» суды с возвратом шариатского правосудия и восстановить полномочия Чеченского съезда. Сложить оружие они соглашались при выполнении этих условий^[7]. Первые попытки советских войск захватить аулы провалились - Шали и Гойты отбились; штаб Северо-Кавказского военного округа признал в справке по первой операции от 30 марта 1930 года, что «успешное вооруженное сопротивление местным властям в аулах Шали и Гойтах при изъятии описанного имущества послужило последним толчком» к вызову полевых частей^[5]. ОГПУ в обзоре политического состояния СССР за декабрь 1929 года записало: 7 декабря «два тейпа [рода] аула Гойты под руководством сына шейха Хаджиева заперлись в своих кварталах, выставив вооруженную охрану», а «8 декабря в с. Шали на почве описи имущества у кулаков [крестьян, объявленных зажиточными] была обезоружена милиция»; ОГПУ называет Шиту Истамулова «бывшим военным министром правительства Узун-Хаджи» [Северо-Кавказского эмирата 1919-1920 годов]; счёт арестов в том же обзоре: «арестовано в Шалях 220 человек и в Гойтах — 144. Руководители шалинского и гойтинского выступлений Истамулов, Хаджиев и Куриев скрылись»^[14]. Российское командование двинуло против крестьян, разоружённых четырьмя годами раньше, отряд, сформированный в Грозном. Во главе отряда стоял Буриченко, бывший начальник Владикавказской пехотной школы. После первых неудач командование усилило отряд батальонами, артиллерийским дивизионом и «отрядом самолетов». 11 декабря войска захватили Шали, утром 12 декабря - Гойты, а с 20 по 27 декабря атаковали горные аулы Беной, Центорой и Зандак. В справке штаба сказано: «в операции в целом приняло участие всего с частями ВОГПУ [войск ОГПУ] 1904 бойца при 75 станковых и легких пулеметах»; там же названы артиллерийские орудия и семь самолётов; итог там же: «За операцию изъято бандитов 450 чел. Убито и ранено до 60 чел.»; потери войск - 43 человека, из них 21 убитый и умерший от ран^[5]. О конце восстания источники расходятся: в справке штаба захват Шали и Гойт датирован 11 и 12 декабря 1929 года, у историков падение обоих центров отнесено к середине января 1930-го; о судьбе руководителей одни источники пишут, что они скрылись, другие - что штаб повстанцев в Гойтах погиб^[4]. Весной 1930 года горные округа поднялись снова, и советские войска снова пошли на аулы, уже большими силами. Оккупационное командование округа признало масштаб выступления в докладе краевому комитету партии («крайком ВКП(б)»): «В Чечне, как и в Карачае, мы имели не отдельные бандитские контрреволюционные выступления, а прямое восстание целых районов (Галанчож), в котором почти все население принимало участие в вооруженном выступлении»^[5]. По справке штаба округа о второй операции в Чечне к 14 марта в Чечню были стянуты стрелковые батальоны с батареями, кавалерийские дивизионы и авиазвено: «всего было втянуто в операцию 3920 бойцов при 16 [артиллерийских] орудиях»^[5]. По итоговому докладу командующего оккупационными войсками округа Белова краевому комитету партии по Чечне изъято 1500 единиц оружия, арестовано 122 человека, убито 19 повстанцев^[5]. Авторханов описывает конец похода на Беной: «В конце марта 1930 года Белов, получив свежие части из Закавказья, развернул большое горное наступление с задачей овладеть последним пунктом повстанцев - Беной. После двухмесячных тяжелых боев и больших жертв, в апреле 1930 года, Белов вошел в Беной, но в ауле не застал ни одного жителя: все они, включая женщин и детей, эвакуировались дальше в горные трущобы. Победитель Белов послал к повстанцам парламентеров с предложением почетного мира: всем, кто добровольно возвращался обратно в аул со сдачей оружия, объявлялась амнистия. Повстанцы ответили, что они вернутся обратно в свои аулы только тогда, когда Белов уйдет со своими войсками»^[4]. В марте 1932 года восстал Ножай-Юртовский район; руководили восстанием Муцу Шамилев (нохчи знают его как Моцу Шуанинского), Ибрагим Нинахаджиев, Усман Ушхаев, Хусейн Истамулов и Дада Кебетов; 20 марта 300-400 повстанцев атаковали участок нефтедобычи на горе Стерч-Кертч, ещё 700-800 закрепились на горном хребте, прикрыв район восстания со стороны Хасав-Юрта, города в соседнем Дагестане^[3]. Командующий оккупационными войсками округа Каширин в докладной записке от 31 марта 1932 года доносил военному министру СССР Ворошилову: «Руководство бандой возглавляет некий «имам» Муцу из аула Шуани»^[5]. Девять дней район оставался в руках восставших. Части 28-й Горской стрелковой дивизии и национальный кавалерийский полк подошли к району 26-27 марта, 28 марта в середине дня начались бои, и к 29 марта советские войска захватили район. Историки Я. З. Ахмадов и Э. Х. Хасмагомадов пишут: «число убитых достигло 333, раненых — 150. Части Красной Армии и оперативные группы ГПУ потеряли всего 27 человек убитыми и 30 ранеными»^[3].

Заложники значились отдельной учётной графой в итоговом докладе о карательной операции 1930 года: командующий оккупационными войсками Северо-Кавказского военного округа Белов доложил краевому комитету партии («крайком ВКП(б)») дословно: «Изъято по Чечне: активного контрреволюционного и бандитского элемента 122 чел., из них главарей — руководителей движения — 9, добровольно явилось главарей — 7, заложников — 35. Добровольно явившиеся рядовые участники не учтены, их сотни»^[5]. Историки Я. З. Ахмадов и Э. Х. Хасмагомадов цитируют эту строку доклада: среди арестованных в ходе операции - «руководителей повстанческого движения — 9, заложников — 35»^[3]. Чеченский историк А. Г. Авторханов, работавший в те годы в Чечне и писавший об этом в эмиграции, описал, зачем чекисты брали заложников и что их ждало: «К старой царской системе брать «аманатов» (заложников) для принуждения «бандитов» к сдаче чекисты прибегали постоянно, и в более широком масштабе», но «в истории советской Чечено-Ингушетии не было ни одного случая, чтобы при явке «бандита» были бы освобождены «аманаты»»; о судьбе тех и других Авторханов пишет: добровольно явившийся, «вопреки торжественному обещанию сохранить ему жизнь, – расстреливался, а «аманаты» ссылались в Сибирь, в том числе женщины и дети»^[4].

СССР арестовывал, ссылал, лишал прав и травил авторитетов чеченского народа - шейхов, мулл, почитаемых стариков. Национальная комиссия Северо-Кавказского краевого комитета партии постановила 28 июня 1927 года: «Шейхи в большинстве случаев сами кулаки и торговцы... не только экономически закрепощают бедноту и середняков, но и, используя религиозные предрассудки масс, осуществляют своё политическое влияние как кулацкого слоя на значительную часть трудящихся масс»^[15] - так партия назначила духовных наставников народа «кулаками», классовыми врагами. Летом 1927 года СССР разорвал отношения с Великобританией и ждал войны - и ОГПУ (политическая полиция, предшественница современной ФСБ) арестовало по Чечне шестнадцать религиозных авторитетов. Полномочный представитель ОГПУ на Северном Кавказе Евдокимов в секретном докладе за 1927 год связал аресты с военной тревогой: «Дни военной опасности летнего периода необычайно вдохновили чеченское мусдух [мусульманское духовенство] в смысле смелой и откровенной агитации за помощь внешним силам, за подготовку восстания», - а операцию объяснил так: «К/р [контрреволюционная] пропаганда духовенства, слагавшая панически-пораженческое настроение чеченского крестьянства, обязала предупредить наш орган к массовой операции по наиболее активной религиозной верхушке. Редко подвергавшийся репрессиям и уверенный в силе своих влияний на широкую общественность – чеченский мулла оказался застигнутым врасплох. Изъятие 16 человек реакционных представителей чеченского религиозного мира произвело на него поэтому огромное впечатление и на первое время парализовало его деятельность»^[1]; «изъятием» империя называла арест человека. Евдокимов мерил успех распадом духовного слоя: «целый ряд мулл начал отказываться от сана (до 30 случаев), а ряд религиозных авторитетов, скомпрометированных а/с [антисоветским] саботажем в прошлом, скрываться от власти»^[1]. Чеченцы отвечали заступничеством, и доклад признаёт: «кампания по организации общественных ходатайств за арестованных имела значительный успех»^[1]. Под арестом сидел и шейх Гайсумов из Шали - один из самых почитаемых людей Чечни; Евдокимов писал: «Исключение составила секта шейха Гайсумова, актив которой в связи с арестом последнего очень энергично действовал в области мобилизации общественного сочувствия»^[1]. Сход села Шали - 800 человек - поручился за арестованного: «подтвердить, что гражданин Гопсумов Сунгант [так в документе записан Гайсумов], имеющий от роду 107 лет, являлся почётным стариком в настоящем селе, никогда ни в чём порочном как уголовном, так и политическом замечен не был»^[5]; обследователь Северо-Кавказского краевого исполнительного комитета Нагаев подшил этот сход к докладу как улику - «в лице этих «сходов», руководимых кулачеством и духовенством, начинают выкристаллизовываться очертания настоящей организации, противостоящей нашей партии»^[5]. Империя записала заступничество за старика себе в обвинительный материал. Осенью 1927 года пражский журнал «Вольные Горцы» напечатал письмо с Кавказа о той же волне: «Большевики, принимая позу спасителей нашей национальной свободы, на самом деле мало по малу убивают в стране все живые силы, вырывая из наших рядов наиболее способных — наши интеллигентные силы»; «Такой взрыв нового террора имел у нас место после англо-советского разрыва. Многочисленные аресты интеллигенции, духовенства и даже целых семейств имели место почти во всех местах на территории горцев. ГПУ работает во всю»^[16]. ОГПУ в том же докладе назвало и следующую мишень: «национально-демократическое движение нам представляется тем новым видом горской к/р [контрреволюции], с которым в ближайшие годы и месяцы придётся нам вести борьбу»^[1]. Империя поражала авторитетов и в правах: на выборах 1928/29 года в Чеченской автономной области она лишила избирательных прав 11 279 человек, и в разбивке лишенцев стоят строки: «Служителей религиозного культа 1569» и «Члены семей лишенцев 5658»^[5]. К 1930 году колонизатор пересчитал весь слой по головам - в докладе об обследовании партийной организации области, отправленном в марте 1931 года во Всероссийский центральный исполнительный комитет - высший орган оккупационной власти РСФСР, сказано: «Сила мулл в чеченском ауле ещё огромна. На 1 мая 1930 г. в Чечне было... общественных мулл — 450, кубовых мулл — 800, шейхов — 34... потомков Магомета и проч. религиозных авторитетов — 250, знахарей — 150»; вывод там же: «Для того чтобы вести борьбу с такой громадной армией мулл, шейхов и т. п., необходимо иметь подготовленные кадры»^[5]. Осенью 1931 года, после убийства чекистами Шиты Истамулова - предводителя восстания 1929 года в Шали, - аресты авторитетов стали массовыми; чеченский историк А. Г. Авторханов, работавший в те годы в Чечне и писавший об этом в эмиграции, пишет: убийство «было началом проведения в Чечне большой операции ГПУ по ликвидации «кулацко-контрреволюционных элементов и мулльско-националистических идеологов»»^[4]. Грозненское и Ростовское краевые ГПУ, пишет Авторханов, устанавливали нормы арестов, а правительство СССР эти нормы утверждало^[4].

СССР боролся с восставшими в декабре 1929 года аулами не только войсками, но и ложными обещаниями; чеченский историк А. Г. Авторханов, работавший в те годы в Чечне и писавший в эмиграции, описал эту механику. Для «мирной ликвидации» восстания из Москвы прибыла правительственная делегация - в неё входили член Центрального комитета союзной партии («ЦК ВКП(б)») Николаева и заместитель главы правительства РСФСР Рискулов, - и созданная ею «мирная комиссия» из духовных авторитетов заявила повстанцам в Шали: «в происшедших событиях ответственность несут исключительно местные работники, действовавшие вопреки установкам партии и правительства», а от имени правительственной комиссии было оглашено обращение к чеченскому народу: «внутренние чеченские дела будет решать и впредь сам чеченский народ»^[4]. Повстанцы, пишет Авторханов, «признали эти объяснения удовлетворительными и согласились вернуться по домам»; прибывший следом отряд ГПУ (политической полиции, предшественницы современной ФСБ) три дня арестовывал местных советских работников - как и было обещано; Авторханов продолжает: «а к часу ночи четвертого дня окружили дом бывшего вождя повстанцев Шиты Истамулова»^[4]. Захват сорвался - чеченцы отбили Шиту Истамулова с боем; Авторханов пишет: «На ультиматум сдаться без боя, однако, Шита и его брат Хасан ответили огнем. Часть дома Шиты была объята пламенем, а Хасан тяжело ранен, когда к рассвету подоспела помощь: около сотни вооруженных всадников-чеченцев окружили самую часть войск ГПУ, обложившую дом Шиты. После какого-нибудь часа рукопашного боя отряд ГПУ, числом до 150 человек, был почти целиком уничтожен»^[4]. Авторханов продолжает: «Освобожденный своими друзьями Шита Истамулов призвал всех чеченцев к «священной войне» за восстановление «Имамата Шамиля» и изгнание «неверных» с Кавказа. Следуя этому призыву, вновь восстали Шали, Гойти, Беной»^[4]. Вторым обманом стала амнистия; Авторханов пишет: «Всем участникам восстания, в том числе и вождям восстания, была объявлена амнистия от имени центрального правительства» - Шита Истамулов вернулся в Шали и «по указанию сверху» даже был назначен председателем Шалинского сельского потребительного общества (кооперации по промтоварам)^[4]. Авторханов описывает развязку так: осенью 1931 года Шита Истамулов «был вызван к начальнику районного ГПУ Бакланову для вручения ему официального акта амнистии из Москвы. Вручая ему одной рукой акт, Бакланов из-под стойки другой рукой выпустил в него всю обойму из маузера. Тяжело раненный Истамулов успел насмерть заколоть кинжалом вероломного Бакланова. Наружная охрана добила Истамулова»^[4].

ОГПУ (политическая полиция, предшественница современной ФСБ) сфабриковало «Чеченский националистический центр» - подпольную организацию, которой не существовало, - и осудило по этому делу тысячи чеченцев. Так империя «объяснила» восстания против принудительного сведения хозяйств в колхозы («коллективизации»): не голод и разорение подняли людей, а тайный заговор. Чеченский историк А. Г. Авторханов, работавший в те годы в Чечне и писавший об этом в эмиграции, описал механику фабрикации: «Логика чекистов подсказывала, что виновников и организаторов всех антисоветских восстаний надо искать в каком-то едином «националистическом центре», куда, несомненно, должны входить, по той же логике, представители внутренней и заграничной чеченской эмиграции»^[4]. За дело, по его словам, взялись краевой орган ОГПУ под руководством Курского и Федотова и Чеченский областной отдел ОГПУ под руководством Крафта: «Они так искусно и правдоподобно создали этот «контрреволюционный националистический центр», что в его существование поверили даже многие из чеченцев»^[4]. «Уликами» стали письма от имени чеченского эмигранта, нефтепромышленника Тапы Чермоева - с призывами готовить восстание; они приходили чеченским деятелям в Грозный из Стамбула, Парижа и Лондона через подставных лиц, которых ОГПУ обязало сдавать письма ему. Авторханов заключает: «версия о письмах Чермоева была ложью, а сами письма – фальшивками ОГПУ. Но как раз эти письма и служили «вещественными доказательствами» против «националистического центра»»^[4]. Осенью 1932 года ОГПУ арестовало всю «группу» адресатов, следом прошли массовые аресты по Гудермесскому и Ножай-Юртовскому районам - тому самому, что в марте 1932 года восстал против колхозов; Авторханов пишет: «В общей сложности по делу «Чеченского националистического центра» было арестовано до 3 тысяч человек. Арестованным было предъявлено обвинение в создании «контрреволюционного националистического центра Чечни для подготовки и проведения вооруженного восстания»»^[4]. Суда не было - Авторханов пишет: «Почти все арестованные были осуждены через коллегию ГПУ. Из членов «центра» Абдулкадиров, Шамилев, Курбанов, Моца-Хаджи Сотаев, Беймурзаев были расстреляны. Другие получили по 10 лет. Сколько расстреляно рядовых, установить невозможно»^[4]. Сфабрикованным делом империя оправдывалась и публично: секретарь краевого комитета партии Евдокимов на краевой конференции партии 1934 года цитировал «письма миллионера Чермоева» как доказательство подготовки восстания на деньги и оружие западных держав^[4]. Историки Я. З. Ахмадов и Э. Х. Хасмагомадов подтверждают масштаб: репрессиям «в связи с делом так называемого «Чеченского националистического центра»» подверглось, «по некоторым данным, до 3 тысяч человек»^[3].

ОГПУ (политическая полиция, предшественница современной ФСБ) выносило приговоры арестованным чеченцам «тройками» - комиссиями из трёх человек: без суда, без защитника, вплоть до расстрела. В Чечне внесудебный порядок действовал ещё с 1920-х годов: Крафт служил заместителем начальника Чеченского областного отдела ГПУ - областного звена политической полиции - и работал с тройками ещё в 1924 году: 20 августа руководство Чеченского областного исполнительного комитета по его докладу постановило «считать необходимым продление срока функционирования тройки по внесудебному слушанию на два месяца»^[7]. 2 февраля 1930 года заместитель председателя ОГПУ Ягода подписал приказ № 44/21 «О мероприятиях по ликвидации кулачества как класса» - «кулаками» колонизаторы называли крестьян, которых сами объявляли зажиточными^[2]. По этому приказу ОГПУ создавало тройки: дела в них разбирали без суда, в составе сидели представители краевого комитета партии, прокуратуры и чекисты^[7]. Тройки получили дела «первой категории» - крестьян, которых высший орган оккупационной власти («Политбюро ЦК ВКП(б)») секретным постановлением от 30 января 1930 года назначил в концлагеря, вплоть до расстрела^[2]. Осенью 1931 года, после убийства чекистами Шиты Истамулова - предводителя восстания 1929 года в Шали, - ГПУ провело по Чечне волну массовых арестов. Чеченский историк А. Г. Авторханов, работавший в те годы в Чечне и писавший об этом в эмиграции, пишет о суде над арестованными: «Арестованные были осуждены специально созданной для этой цели чрезвычайной «тройкой» ГПУ под председательством его шефа Г. Крафта», а «на волю из них редко кто вернулся»^[4]. Счёт арестованных в источниках расходится: у историков - до 35 тысяч, а по справке ОГПУ от 31 июля 1931 года через внесудебные тройки всего Северо-Кавказского края за 1930 год прошло 20 230 человек^[2]. Тройка работала и после восстания марта 1932 года в Ножай-Юртовском районе Чечни: глава ОГПУ по Северо-Кавказскому краю Евдокимов доложил на секретном совещании секретарей национальных областных комитетов партии в Ростове 15 декабря 1932 года счёт чекистской «работы» по итогам восстания: «…745, из них отсеяно 386, представлено на тройку 359, осуждено от 10 до 3-х лет 100 чел., условно 188, освобождено 166»^[7].

СССР расстреливал арестованных чеченцев - в том числе захваченных руководителей восстаний. В марте 1932 года против принудительного сведения хозяйств в колхозы («коллективизации») восстал Ножай-Юртовский район Чечни; историки Я. З. Ахмадов и Э. Х. Хасмагомадов пишут: «Пятеро захваченных руководителей восстания были вскоре расстреляны»^[3]. Следом чекисты пришли за духовенством - Я. З. Ахмадов и Э. Х. Хасмагомадов продолжают: «Арестам подверглись некоторые известные чеченские шейхи, а Кана-шейх Хантиев был расстрелян в апреле 1933 г.»^[3]. Кана-шейх Хантиев - духовный наставник мусульман (шейх) из села Лаха-Невре, нынешнего Надтеречного; исследователь А. Духаев, которого цитирует историк К. Г. Дендиев, пишет о нём: «В последний раз был арестован 17 марта 1933 года, в возрасте 85 лет... и 9 апреля того же года приговорен к высшей мере наказания. Приговор приведен в исполнение 10 мая 1933 г. В 1990 году Кана-Шейх Хантиев был реабилитирован»^[7]. Источники расходятся в дате расстрела: апрель либо 10 мая 1933 года. Счёт расстрелянных не ограничивается верхушкой: чеченский историк А. Г. Авторханов, работавший в те годы в Чечне и писавший об этом в эмиграции, пишет, что по делу «Чеченского националистического центра», сфабрикованному ОГПУ (политической полицией, предшественницей современной ФСБ), расстреливали и рядовых - сколько, установить невозможно^[4].