Разоружение Чечни: войсковая операция с артобстрелами и бомбардировками аулов (1925)

31 июля 1925 года Реввоенсовет СССР объяснил готовящуюся операцию свойствами целого народа - в приказе сказано: «Чеченская область является очагом уголовного бандитизма, распространяемого на соседние с Чечней районы... В массе своей чеченцы склонны к бандитизму, как к главному источнику легкой наживы, чему способствует наличие большого количества оружия. Нагорная Чечня является убежищем для наиболее закоренелых врагов Советской власти»^[2]. Ярлык из приказа перешёл в рабочую номенклатуру операции: инструкция от 4 августа 1925 года, утверждённая командующим Северо-Кавказским военным округом Уборевичем, членом Реввоенсовета округа Володиным и полномочным представителем ОГПУ (политической полиции, предшественницы современной ФСБ) по краю Евдокимовым, ставит людей в один ряд с винтовками и «изымает» их одним глаголом - пункт 8 инструкции гласит: «В случае выполнения условий сдачи оружия поголовный обыск не производится, а только изымается бандитский и порочный элемент»^[3]. Так преступность объявлена свойством народа, а его люди - «элементом», подлежащим изъятию.

31 июля 1925 года Реввоенсовет СССР приказом, обосновывавшим операцию по разоружению Чечни, объявил чеченцев неспособными к правильному хозяйству: «Предоставленные после революции на плоскости богатые земельные угодья чеченцы полностью не используют, ведут отсталыми формами свое сельское хозяйство, не трудолюбивы»^[2]. Обвинение стоит в военном приказе как одно из оснований для ввода войск: земельные угодья народу «предоставила» сама власть, его способ хозяйствовать она же объявила отсталым, а вывод из этой оценки - войсковая операция. Историк Т. У. Эльбуздукаева, публикующая приказ, приводит и его продолжение: назрели «политические признаки» - усталость населения от войны и требование борьбы с «бандитизмом»^[2] - то есть даже по логике документа воевать предстояло не с хозяйственной отсталостью, но именно она поставлена в обоснование.

Войсковую операцию с артобстрелами документы её штаба описали как принесение мира: «Основные задачи Особых оперативных групп ОГПУ при операции в Чеченской Автономной области», утверждённые полномочным представителем ОГПУ (политической полиции, предшественницы современной ФСБ) по краю Евдокимовым, командующим Северо-Кавказским военным округом Уборевичем и членом Реввоенсовета округа Володиным, открываются словами о том, что массовая операция «в конечном своем результате должна принести общее умиротворение Чечне и создать соответствующую обстановку для мирного советско-хозяйственного строительства области»^[3]. Ту же рамку предписывалось произносить вслух в каждом ауле: по инструкции о разоружении от 4 августа 1925 года представители власти, войдя в окружённое войсками село, объявляли сходу цель прихода - «изъятие оружия в видах обеспечения чеченской властью нормальной трудовой жизни трудящегося населения», а артобстрелу в этой рамке дано имя: «предупредительный огонь, как мера воздействия»^[3]. Организатор операции, секретарь Северо-Кавказского крайкома партии Микоян, довёл эту картину до итоговой формулы в мемуарах: «Это была блестящая операция без всякого кровопролития»^[6] - в той же главе он сам описывает чеченских стариков, взятых чекистами в заложники, и обстрел чеченского села войсками СССР.

25 августа 1925 года СССР ввёл войска в Чеченскую автономную область, чтобы отобрать оружие у жителей; операцию вели армия и ОГПУ (политическая полиция, предшественница современной ФСБ) под общим руководством командующего Северо-Кавказским военным округом Уборевича и полномочного представителя ОГПУ по краю Евдокимова^[2]. Историки Я. З. Ахмадов и Э. Х. Хасмагомадов пишут о силах, собранных против чеченских сёл: «Всего к участию в ней были привлечены около семи тысяч красноармейцев при 240 пулеметах и 24 [артиллерийских] орудиях. Кроме того, в распоряжении командующего операцией находилось два авиационных отряда и бронепоезд. В тактическом отношении войска, а также оперативные группы ГПУ, были разбиты на семь группировок»^[7]. Историк Т. У. Эльбуздукаева приводит по военным документам другой счёт: 6183 красноармейца при 137 станковых и 102 лёгких пулемётах, 14 горных и 10 лёгких [артиллерийских] орудиях, и сверх того 341 сотрудник ОГПУ, собранный со всего Северного Кавказа^[2]. Один из организаторов операции, секретарь Северо-Кавказского крайкома партии Микоян, вспоминал, что «Договорились направить в Чечню "на учения" две дивизии. В ходе учений предусматривались общение с населением, вечера самодеятельности, концерты, сближение с местной молодежью, что должно было еще больше укрепить доверие к Советской власти»^[6]; ту же легенду разбрасывали с воздуха - в рассказе уцелевшего спутника имама Нажмуддина Гоцинского, напечатанном в 1936 году в варшавском журнале «Северный Кавказ», сказано: «Для успокоения населения с аэропланов разбрасывались прокламации, в которых писалось, что происходят обыкновенные маневры и жителей просят не беспокоиться и сидеть по домам»^[8]. Руководителя самой Чечни - председателя Чеченского ЦИКа (высшего органа власти автономной области) Эльдарханова - о подготовке не известили: «Центр и органы ОГПУ не посчитали нужным проинформировать о готовящейся акции даже председателя Чеченского ЦИКа Т. Эльдарханова. Скопление войск в Грозном было объяснено предстоящими маневрами»^[2]. При этом инструкция о разоружении от 4 августа 1925 года вписала Чеченский ЦИК в каждый шаг исполнения: его представители вместе с командованием входят в окружённый аул и созывают сход, заседают в комиссиях по приёму оружия, обязаны давать характеристики районов, а после «всех перечисленных мер воздействия» получают полномочия распускать сельские исполкомы и ставить ревкомы^[3]. Ещё до ввода войск ОГПУ описало каждое село: историк Е. Ф. Жупикова приводит - «Органы ОГПУ собрали сведения о наиболее влиятельных муллах и шейхах, о почетных стариках, о проводниках, без которых невозможно было проникнуть в горы»^[9]; на каждый населённый пункт завели анкету с числом жителей и дворов, составом населения по тайпам (родам) и количеством оружия, которое планировали изъять^[3].

За три недели операции, с 25 августа по 12 сентября 1925 года, войска СССР забрали у жителей Чечни 25299 винтовок, 4319 револьверов и пистолетов, пулемёт и около 80 тысяч патронов^[7]; ОГПУ (политическая полиция, предшественница современной ФСБ) доложило Сталину округлённо: «В Чечне во время операции изъято 24000 винтовок, 4000 револьверов, около 70000 патронов, 2 пулемета»^[10], а секретарь Северо-Кавказского крайкома партии Микоян, один из организаторов операции, в мемуарах насчитал «более 30 тыс. винтовок, более 10 пулеметов»^[6]. По оценке историка Е. Ф. Жупиковой, изъятое составило «примерно 75% имевшегося у населения до начала операции и примерно половину оружия, изъятого во всех горских областях»^[9]. По инструкции о разоружении от 4 августа 1925 года жителям объявляли «точная цифра подлежащего изъятию огнестрельного оружия и припасов к нему», взятая из анкет ОГПУ, и давали на сдачу не больше двух часов^[3]; Микоян описывает ту же разнарядку словами «предъявят каждому селу требование сдать все оружие в том количестве, которое было известно по агентурным данным»^[6]. Отбирать оружие начали ещё до ввода войск, разделив жителей списками: у занесённых в списки «порочного элемента» и их родственников «оружие местные ревкомы отбирали, а у остальных жителей регистрировали»^[9]. Отдать оружие без обстрела просили сами жители: в начале сентября 1925 года делегаты Гойтинского общества Ески Карлагов, Хату Добриев и Джаби Отгаев обратились в Реввоенсовет округа с просьбой: «Теперь при разоружении, которое мы считаем правильным мы просим принять это во внимание и ходатайствуем сделать исключением допустив добровольную сдачу оружия без принятия репрессивных мер»; ответ пришёл телеграммой «весьма срочной» за подписями командующего Северо-Кавказским военным округом Уборевича, члена Реввоенсовета округа Володина и полномочного представителя ОГПУ по краю Евдокимова: «Революционные заслуги селения Гойты Красная Армия хорошо знает. Сдача оружия должна быть произведена добровольно 9 сентября с доставкой оружия Грозный. Необходимое оружие для самообороны аулу Гойты будет оставлено»^[1].

Целью артиллерии и авиации зачастую становились не военные объекты, а жилые населённые пункты целиком: инструкция от 4 августа 1925 года, утверждённая командующим Северо-Кавказским военным округом Уборевичем, членом Реввоенсовета округа Володиным и полномочным представителем ОГПУ (политической полиции, предшественницы современной ФСБ) по краю Евдокимовым, предписывала - «Если население аула в установленный срок целиком не выполнит требования о сдаче оружия или выполнит частично, то командование отрядом, в качестве угрозы, открывает артиллерийский огонь (а за отсутствием артиллерии-пулеметный) в течении 10 минут на высокие разрывы и полу-поражения», и добавляла: «в зависимости от обстановки предупредительный огонь, как мера воздействия, может открываться и несколько раз»^[3]; ни военного объекта, ни цели внутри села документ не называет вовсе. Из 242 разоружённых селений 101 попало под ружейно-пулемётный и артиллерийский обстрел, 16 - под удары с воздуха^[7]; по подсчёту историка Е. Ф. Жупиковой, «На 16 аулов, где скрывались руководители повстанцев, было сброшено 104 пудовых бомбы [около 1,7 тонны]»^[9]. Пудовая авиабомба - это около 16 килограммов, вес мины современного 120-мм миномёта; в среднем на аул пришлось по шесть-семь таких бомб. Авиацией распоряжался начальник ВВС округа Петрожицкий, и историк Т. У. Эльбуздукаева перечисляет цели поимённо: «В ходе проведения операции самолеты 3-го, а с 6 сентября — и 5-го авиационных отрядов наносили авиаудары по аулам Зумсой, Дай, Тагир Хой, Акки Боуги, Ошни, Химой, Нижелой, Рагехой, Урус-Мартан и Ножай-Юрт»^[2]. Как выглядел «предупредительный огонь» в одном ауле, видно из донесения по Ачхой-Мартану 25 августа 1925 года: «по аулу было выпущено 15 шрапнелей сперва на высокий разрыв четыре затем на поражение. После того, как было ранено две чеченки, жители начали отдавать оружие»^[11]. Историк А. Ю. Лашков пишет об ударе по аулу Дай: «Первоначально из-за сильного тумана авиаудару ошибочно подверглось соседнее селение Чубахкимерой»^[12].

По сопротивляющимся сёлам войска шли рейдами с поголовными обысками и арестами. Инструкция о массовых обысках, изданная к операции штабом ОГПУ (политической полиции, предшественницы современной ФСБ), велела оцеплять дома, задерживать и обыскивать всех, кто в них находится, а об арестах говорит пунктами 7 и 8: «Все противодействующие в той или иной мере успешному проведению массовой операции привлекаются к ответственности и арестовываются», «Злостные укрыватели оружия арестовываются»; о взятом при обыске тот же документ говорит: «При обысках и арестах забирается только лишь вся переписка в том числе и переписка на арабском языке, а также всё найденное при обыске оружие»^[3]. Информационный отдел ОГПУ подытожил операцию в «Обзоре политического состояния СССР за сентябрь 1925 г.» с грифом «Совершенно секретно» словами «С нашей стороны потери 20 человек»^[10], а об убитых и раненых в обстрелянных и разбомблённых аулах не сообщил ничего. Счёт потерь за всю операцию историки Я. З. Ахмадов и Э. Х. Хасмагомадов приводят по журнальной публикации 1995 года: шесть убитых мирных жителей, 30 раненых, ещё 12 убитых отнесены к «бандитам», при потерях самих войск в пять человек убитыми и девять ранеными^[7].

Разоружая Чечню, войска СССР разрушали сёла, не выполнившие ультиматум, вплоть до полного сноса: аул Хакмеды - свыше 300 дворов - уничтожен целиком, в ауле Дай разрушено 20 домов, Урус-Мартан трое суток стоял под артиллерийским огнём и авиаударами. Уцелевший спутник имама Нажмуддина Гоцинского - духовного главы сопротивления в Дагестане и Чечне, за которым войска шли в горы, - рассказывал в 1936 году в варшавском журнале «Северный Кавказ»: «Затем огонь был перенесен на ближайшие аулы, из которых аул Хакмеды (свыше 300 дворов) был совершенно разрушен»^[8]. Аул Дай, центр сопротивления пятого боевого участка, историк А. Ю. Лашков описывает по документам военного архива: «От обстрела и бомбометаний аул Дай существенно пострадал: 20 домов оказались разрушенными, были немногочисленные человеческие жертвы»^[12]. Историки Я. З. Ахмадов и Э. Х. Хасмагомадов пишут: «...аул Урус-Мартан подвергался артобстрелу и авиаударам трое суток, аул Дай бомбили трижды, два дня артиллерия обстреливала аулы общества Зумсой»^[7].

Ещё до операции сельские сходы вместе с ревкомами (невыборными комитетами, поставленными вместо избранных Советов, - кампания C1176) составляли списки «порочного элемента» - жителей, замеченных в грабежах; историк Е. Ф. Жупикова пишет: «Они и их родственники несли материальную ответственность за все случаи хищений на территории Чечни»^[9] - родственники платили за чужие кражи по факту родства и записи в списке. Выйти из списка можно было только присягой с обязательством доносить: «Если "порочный элемент" приносил присягу в том, что в течение года не будет грабить и будет доносить на воров, его из списка исключали»^[9]. Когда войска дошли до гор, той же категорией считали разрушенное: по итогу бомбардировок 16 аулов «взорвали 119 домов "порочного элемента"»^[9]; историки Я. З. Ахмадов и Э. Х. Хасмагомадов подтверждают число - «взорвано 119 домов»^[7]: дом взрывали за то, что его хозяин значился в списке.

Чтобы получить укрывавшегося в горах Чечни имама Нажмуддина Гоцинского, ОГПУ (политическая полиция, предшественница современной ФСБ) забрало из сёл стариков и держало их заложниками под угрозой уничтожения сёл артиллерией. Один из организаторов операции, секретарь Северо-Кавказского крайкома партии Микоян, описал это сам: «чтобы поймать его, чекисты пригласили к себе из сел, где он мог скрываться, стариков и, объявив их заложниками, предупредили, что если они не скажут, где находится Гоцинский, то разрушат села артиллерией, а их арестуют и предадут суду. Целые сутки уговаривали стариков, но все было безрезультатно. Тогда в этот район прислали самолет. Они страшно боялись самолета. Только после того, как по селу выпустили несколько снарядов с тем, чтобы без разрушения домов жители почувствовали его силу, старики сказали, в каком ущелье скрывается Гоцинский»^[6]. Слово «заложники» есть и в документах самой операции: 4 сентября 1925 года начальник Чеченского областного отдела ОГПУ Миронов доносил: «Доношу, население выдает Нажмудина. Сейчас веду переговоры с представителями. Дело ведется через отпущенных мною заложников... Пусть 15 часов появятся аэропланы, но не бьют. Для эффекта пусть прибудут штук 6—7»^[1]. Для Шароевского района счёт заложников известен по документам военного архива: историк А. Ю. Лашков пишет, что «командование военной группировки потребовало от населения Шароевского района сдать известного бандита Гоцинского. При этом 40 человек из числа почтенных стариков были взяты в заложники. Однако требование о сдаче Гоцинского в назначенный срок не было удовлетворено, поэтому войска прибегли к усиленным репрессиям. За два дня на район сбросили 22 пуда бомб [около 360 килограммов - как 22 мины современного 120-мм миномёта]»^[12]. Уцелевший спутник Гоцинского называет другое число и добавляет то, чего нет в советских бумагах: из разрушенного аула Хакмеды «было взято 105 заложников», а заложникам грозил расстрел - в его рассказе сказано: «о расстреле заложников в случае сопротивления писали в своих прокламациях большевики»^[8]. В инструкции о разоружении от 4 августа 1925 года, утверждённой руководителями операции, слова «заложники» нет - она разрешает только аресты «влиятельных лиц аула» как крайнюю меру: заложничество делалось сверх написанного, и его следы остались в донесениях исполнителей и мемуарах организатора.

8 сентября 1925 года советская авиация сбросила на Ножай-Юрт восемь пудовых - по 16 килограммов, как мина современного 120-мм миномёта - бомб, чтобы принудить село выдать бывшего начальника окружной милиции Гибертиева^[13]. Так же принуждали Урус-Мартан: историк А. Ю. Лашков пишет, что после артиллерийского огня и бомбовых ударов «руководство Урус-Мартана пошло на уступки и выдало бандитов 9 сентября»^[12]. О представителях местной власти инструкция о массовых обысках, изданная к операции штабом ОГПУ (политической полиции, предшественницы современной ФСБ), говорит: они привлекаются к изъятию как «обязанные указать жилища лиц, подлежащих изъятию, а также тех лиц (родственников и проч.), где подлежащее изъятию лицо может укрываться»^[3] - исполнителем изъятия делали саму общину. Цену этого требования называет историк Е. Ф. Жупикова: «В силу горского обычая гостеприимства, население Чечни, даже если оно враждебно относилось к руководителям повстанцев и главарям бандитов, не могло выдать их властям. Нарушение обычая опозорило бы горца на много поколений и грозило бы кровной местью его роду со стороны выданного им человека»^[9].

За два месяца операции 1925 года СССР арестовал и расстрелял лидеров сопротивления Чечни и Дагестана. Имама Нажмуддина Гоцинского, духовного главу сопротивления в Дагестане и Чечне, ОГПУ (политическая полиция, предшественница современной ФСБ) арестовало 5 сентября 1925 года. Место его укрытия выдали под угрозой обстрела сёл старики-заложники Шароевского района. В тот же день командующий Северо-Кавказским военным округом Уборевич, полномочный представитель ОГПУ по краю Евдокимов и член Реввоенсовета округа Володин доложили в Москву: «Операция в Шароевском районе закончилась удачно. После 5 дней репрессий, агентурной работы сегодня в 14 часов через самолеты получено донесение, что Гоцинский взят»^[12]; арестовала его оперативная группа ГПУ под командованием М. Ушаева^[7]. Историк Т. У. Эльбуздукаева пишет: «В срочном порядке Н. Гоцинский был вывезен в Ростов-на-Дону, где 15 октября 1925 г. был приговорен к расстрелу»^[2]. Аресты предусмотрены и инструкцией о разоружении от 4 августа 1925 года - она допускает: «производство арестов влиятельных лиц аула, реакционно настроенных», с оговоркой прибегать к этой мере «как к крайней, с соблюдением максимального такта»^[3]. Под обстрелом сдавались и невиновные: историки Я. З. Ахмадов и Э. Х. Хасмагомадов пишут, что в Урус-Мартане «после артиллерийских и авиационных обстрелов селения, сдались властям шейхи Солса-хаджи Яндаров и Билу-хаджи Гайтаев, вскоре, кстати, отпущенные вследствие полной невиновности»^[7].

Инструкция о массовых обысках, изданная к операции штабом ОГПУ (политической полиции, предшественницы современной ФСБ), устанавливает, что арестованные до окончания следствия сосредотачиваются при штабах районных групп ОГПУ, а о дальнейшем пункт 19 говорит: «Порядок ведения следствия и дальнейшего направления арестованного предусматривается в положении о тройках по внесудебному разбирательству дел»^[3]. «Основные задачи Особых оперативных групп ОГПУ», утверждённые полномочным представителем ОГПУ по краю Евдокимовым, командующим Северо-Кавказским военным округом Уборевичем и членом Реввоенсовета округа Володиным, включают тот же порядок прямо в перечень задач: «Изъятие контрреволюционного, бандитского и прочего преступного антисоветского элемента... учет такового, ведение следствия и внесудебного разбирательства дел по ним и транспортирование их по месту назначения»^[3]. Через этот порядок прошли 183 арестованных из более чем трёхсот взятых в ходе операции - следствие по ним закончилось внесудебным расстрелом^[7]. Право внесудебной расправы ОГПУ получило годом раньше - секретным постановлением Президиума ЦИК от 9 мая 1924 года (кампания C1176); инструкция операции применила его к арестованным.

СССР расстрелял почти всех арестованных в ходе операции 1925 года - людей, уже находившихся в руках войск и ОГПУ (политической полиции, предшественницы современной ФСБ). Историки Я. З. Ахмадов и Э. Х. Хасмагомадов пишут: «Общее число арестованных превысило 300 человек. Из общего числа арестованных 105 человек были расстреляны на месте, в отношении 183 человек было открыто следствие, также закончившееся внесудебным расстрелом, 21 человек выслан»^[7]. «Активных» среди них даже собственный счёт ОГПУ находил немного: в обзоре, поданном Сталину, названы 50 «активных бандитов и видных контрреволюционных деятелей», при том что «Всего арестовано 400 бандитов и им содействовавших элементов»^[10] - расстреливали в основном не лидеров, а рядовых задержанных, чья вина не устанавливалась никаким судом. Так убили и главного пленника операции: имама Нажмуддина Гоцинского - духовного главу сопротивления в Дагестане и Чечне, задержанного 5 сентября 1925 года и приговорённого в Ростове-на-Дону, - расстреляли, по слову горца-эмигранта, писавшего в парижском журнале «Прометей» в 1930 году, «Il fut fusillé sans jugement dans les souterrains du Guépéou de Rostov» - без суда, в подвалах ГПУ в Ростове^[14].